Текст книги "Корсары Ивана Грозного"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korsary-ivana-groznogo-3524.jpg)
Автор книги: Константин Бадигин
Жанр: Исторические приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава вторая. НЕ ТОТ СНЕГ, ЧТО МЕТЕТ, А ЧТО СВЕРХУ ИДЕТ
На второй день после праздника святого пророка Ильи небольшой дощаник, выкрашенный в белую и синюю краску, под веслами подошел к мельнице, стоявшей на реке Яузе. Кормщик Степан Гурьев, молодой, красивый мужик, привязал дощаник смолеными веревками к двум старым ивам на берегу, убрал весла в кладовку и кликнул судовщиков похлебать горячего варева.
Дощаник совершил по рекам большой путь: из владений Ивана Петровича Федорова в Бежецком верхе к столичному городу Москве. По приказу боярина привезли на дощанике для домашнего обиходу отборного пшеничного зерна, душистого меда, топленого масла, сушеной и соленой рыбы. И для продажи тонкого льняного полотна двадцать кусков, сотни две выделанных коровьих шкур, пятьсот бараньих…
Боярин Федоров был большим человеком в государстве; конюший – высшее боярское звание и ближайший к царю человек.
Под его началом состоял конюшенный приказ, колымажная, седельная и санная казна. И ловчий и сокольничий подчинены конюшему со всей охотой. Ему подчинялись все многочисленные стремянные, задворные конюхи, стряпчие и стадные конюхи. Да еще около сотни ремесленных людей: седельщики, коновалы, кузнецы, колесники…
Больше тысячи человек содержал конюшенный приказ в своих многочисленных службах. А царских лошадей в ведении конюшего находилось около сорока тысяч.
И жалованья получал конюший не одну копейку в день, как какой-нибудь плотник или каменщик, а два рубля с полтиной.
Наконец, конюшему подчинен ясельничий – высокий государственный чин, обязанный кормить всех царских лошадей.
Судовщики, а их было двадцать – крестьяне с отчинных земель боярина Федорова, – утолив голод, принялись таскать мешки с зерном в амбар у мельницы. В пути, когда надо было, они работали на веслах, а в трудных местах шли с лямками по берегу.
Степан Гурьев сел на борт грузного дощаника, вымыл ноги в холодной яузской воде, надел чистые онучи, новые лапти и задумался… Перед глазами встало бескрайнее синее море. Мальчишкой Степан наслушался рассказов своего деда Аристарха, побывавшего в далеком Северном море. Дед бил тюленей и моржей, привозил в Холмогоры шкуры, сало и моржовые клыки. Он плавал и на великую реку Обь, и по морям с вечными льдами. Аристарх знал грамоту, читал церковные книги и любил рассуждать о прочитанном с товарищами. Грамоте он обучил и своего внука.
Двадцать третий год пошел Степану Гурьеву, второго ребенка родила ему жена Анфиса, а он все не угомонился, мечтал о далеком синем море, о больших кораблях, о жизни, полной опасностей и приключений. Однако он любил Анфису, и расставаться с ней было жалко. «Надо ли искать счастье за морем, когда оно рядом?» – думал Степан и не знал, увидит ли он море, отпустит ли его Анфиса.
Когда дед Аристарх потерял четыре пальца на правой руке и к морскому делу стал не способен, начал он ходить по рекам на дощанике, принадлежавшем боярину Федорову. Степан Гурьев упросил деда обучить его кормщицкому делу, а когда дед постригся в Спасо-Андроников монастырь и сделался старцем Феодором, боярский дощаник стал водить Степан. Но мысли о далеком синем море, у которого нет берегов, а вода соленая, не оставляли Степана Гурьева. Он не раз командовал в мечтах большим кораблем с тремя высокими мачтами, белыми парусами и со многими мореходами на борту.
– Степан, Николенька занедужил, – тихо прикоснулась к плечу мужа Анфиса. – Огневица, боюсь, не помер бы…
Степан обернулся.
– Я к боярину Ивану Петровичу собираюсь. Обсказать надобно, с чем дощаник привели. Бери Николеньку, поедем вместе. Попросим боярина, авось поможет. В деревне-то он сколь людей вылечил.
Солнце поднималось над Москвой яркое, ласковое. Оно освещало десятки тысяч домов и домиков, сотни церквей и монастырей. Дома теснились один подле другого только в Кремле и прилежащих улицах, а дальше, за городской стеной, они утопали в зелени садов и огородов. Многие хоромы были в две и три кровли, с острыми крышами и затейливыми флюгерками. То там, то здесь встречались каменные богатые палаты бояр или богатых купцов. В каких-нибудь двух верстах на зеленом холме прятался среди деревьев белый Спасо-Андроников собор.
Степан Гурьев подрядил за два десятка деревенских яиц телегу и с женой Анфисой, державшей на руках хворого мальчугана, поехал на Варварку, к дому боярина Федорова.
На Степане был новенький кафтан из белой ржевской сермяжины, а голову покрывала войлочная шляпа. Анфиса вырядилась в холщовую праздничную рубаху с длинными, в двадцать локтей, рукавами. Рукава укладывались складками, набегавшими одна на другую. Широкие вверху, они утончались книзу, и у запястья были завязаны голубыми тесемками.
Во дворе боярина Федорова толпились вооруженные люди, перебирали ногами оседланные лошади. Лаяли на все голоса сторожевые псы. У амбаров стояли груженые повозки, запряженные либо парой, либо четверкой добрых коней.
Старший приказчик боярина Терентий Лепешка был рожден в той же деревне, что и Степан, и приходился ему дальним родственником. Он вертелся во дворе и сразу заметил кормщика.
– Уезжает наш кормилец, наш батюшка Иван Петрович, по царскому слову воеводой в Полоцк, – сказал он земляку. – Как выйдет во двор, ты ему и обскажешь все, что надобно.
Сначала из дверей вышла боярыня Мария Васильевна, круглая маленькая старуха с розовыми щечками. За ней вынесли три сундука в железной оковке. Боярыня улеглась на мягкую постель, приготовленную в зеленой крытой колымаге, сундуки поставили у нее в ногах.
Вскоре показался сам боярин Федоров, оружный, в кольчужной рубахе и железном шлеме. Все, кто ждал его выхода на дворе, согнулись в поясном поклоне.
– Государь Иван Петрович, – сказал приказчик Терентий, – кормщик Степан Гурьев из деревни Федоровки зерно и другие припасы приволок. Что велишь?
Боярин поднял глаза из-под седых лохматых бровей.
Степан, волнуясь, передал список, составленный приказчиком Серебровым. Капли пота выступили у него на лбу.
Иван Петрович расправил бумагу, внимательно прочитал.
– За три недели управился кормщик, молодец, – сказал он, передавая список Терентию. – Зерно на мельницу. Да не сразу все молоть, а по надобности. За остальным лошадей пошли. Освободишь дощаник – пусть домой ворочается.
Боярин откашлялся, словно у него першило в горле. Степан мял в руках шапку и не уходил.
– Государь Иван Петрович, – сорвавшимся голосом вдруг сказал он, – помоги, сынок младшенький занедужил.
– Что с ним? – нахмурился боярин.
– На реках простыл, огневица, памяти нет.
– Где мальчик?
– Здесь, – с надеждой произнес Степан, – жена, вон она, на руках его держит.
Боярин повернул голову и увидел у крыльца высокую миловидную женщину с ребенком. Быстрым шагом он подошел к ней, развернул лоскутное одеяльце, взял мальчика за руку, подумал, нахмурив лоб, и молча вернулся в дом. Во двор он вышел, держа в одной руке глиняный горшок и в другой несколько сухих белых кореньев.
– Зовут тебя как, красавица?
– Анфисой, – заплакав, сказала баба.
– Три коренья свари в этом горшке. Отвар давай хворому по глотку шесть раз на день. Выпьет – свари еще… Не убивайся, поправится сынок… – Боярин снова закашлялся.
– Спасибо тебе, боярин…
Иван Петрович торопился и не стал выслушивать слова благодарности. Усевшись в седло, он тронул поводья, и гнедой конь вынес его за ворота.
Следом поскакали оружные слуги, покатилась крытая повозка с боярыней и десятка два телег со всяким припасом.
– Государь наш еще вчера собрался ехать, да не успел, – сказал Терентий, когда последняя телега выехала на улицу и привратник закрыл дубовые ворота. – Вишь, снадобье дал, теперя ребенку полегчает.
– Так-то оно так, – отозвалась Анфиса, – спасибо боярину. Однако… – она замялась, – надоть господу богу во здравие младенца молитву вознести. У Андроника-монастыря родной дядя Степана в монасех. Вот бы нам туда… – Она с мольбой посмотрела на мужа.
– Молитва никогда не помешает, – поддержал Терентий. – Сегодня в Покровском соборе сам новопоставленный владыка Филипп службу правит. Твоей молитве рядом со святительской сподручнее до бога дойти… Вот что, Степан, запрягу-ка я лошадку ради болящего младенца. Сначала к Покровскому собору поедем, а после и к Андроникову монастырю. А сейчас – ко мне. Женка пусть снадобье варит, а мы с тобой покалякаем.
Терентий Лепешка знатно угостил Степана Гурьева и его жену Анфису. Стол был заставлен всякой всячиной. От малосольных огурцов шел щекотливый чесночный дух. За обедом земляки выпили хмельного и разговорились.
– Сколь времени, милай, ты в Москве не был? – спросил хозяин, выслушав деревенские новости.
– Три года, Терентий Григорьевич.
– Три года? За три года у нас в Москве крутая каша заварилась, не приведи бог.
– Как тебя понимать, Терентий Григорьевич?
– Так и понимай, что каша крутая. За три года столь голов срублено, сколь людей на колья посажены и от других казней сгибли – не счесть.
– А кто тую кашу заварил?
– Царские слуги-кромешники.
– А царь-то, Иван Васильевич, почто слугам волю дал?
Терентий Лепешка не сразу ответил.
– Как тебе обсказать, милай. В прошлом годе в день святые Троицы гости к нашему боярину съехались. Знатная застолица была, пиво, мед хмельной пили. Слыхал я разговор промеж гостей, – Терентий понизил голос, – будто большой царский воевода князь Андрей Курбский изменил царю и Русской земле и к литовскому королю отъехал. И другие бояре будто царю изменили. Осерчал Иван Васильевич, от царства хотел отказаться, отъехал в Александрову слободу. От расстройства у него, почитай, все волосья на голове вылезли, похудел, поблек. Теперь царь только кромешникам верит. Говорят, он в Александровой слободе свой монастырь завел и кромешники у него в монасех. И ходят они наособицу, не как все, в черных кафтанах да в черных шапках. Среди них и немцы и татары крещеные есть. А самый матерый у них Малюта Скуратов…
Степан Гурьев слушал раскрыв рот.
– И слободской народ другим стал, сколь его теперь в Москве живет – сила. И купцы, и мастера, и ремесленники – все хотят свой голос иметь. Раньше, что сказал господин, то и ладно, а теперь и то им плохо, и то нехорошо. Мы да мы, советы норовят давать, будто без них бояре не разберутся. Разговоры среди горожан вольные пошли. Божественное хулят, попов и церковь… А откуда разговоры идут? От попов же и монасей… – Терентий ухмыльнулся и недоуменно пожал плечами. – До царского уха разговоры ихние достигли, и восхотел он управу на них найти. Кромешники за вольности не милуют.
– А простой люд, мужиков русских?
– Против мужиков кромешники зла не держат, – подумав, сказал Терентий. – Однако ежели который боярин попал в опалу, они слуг его и людей без разбора бьют и режут.
– За что же, Терентий Григорьевич?
– Бояр и князей за изменные дела, а мужиков для потехи. – Терентий еще подумал. – Для мужиков не так царь страшен, как поместники. Боярин родовитый либо князь от отцов и дедов богатством владеет. И земли у него много, и душ крестьянских на земле тысячи. А поместный дворянин получит за царскую службу триста либо двести десятин и готов из мужиков душу вынуть. Все ему мало, давай и давай. Нашему-то боярину Ивану Петровичу тоже, видать, черед пришел; попал воеводой в Полоцк. Место почетное, спору нет, однако в Москве почета больше… И промеж себя у бояр согласья нет: одни с крымским ханом воевать хотят, а другие с ливонскими немцами… Господи, помилуй нас, грешных, пронеси беду…
Под разговор мужиков Анфиса сварила корешки, остудила отвар, дала хлебнуть сыну.
Терентий Лепешка велел запрягать лошадь.
По бревенчатой мостовой – толстые бревна лежали поперек дороги – телега покатилась к Покровскому собору. Степан Гурьев вертел головой, дивясь большому городу. На Варварке было тесно. Со всех сторон грохотали телеги, запряженные либо одной, либо двумя лошадьми. И всадников было много. Когда ехал боярин либо князь, он бил рукояткой плети по барабану, привязанному у седла, и народ уступал дорогу. А если кто замешкался, тому попадало плетью по спине.
На телегах везли всякие товары. Белый камень для постройки церквей и палат, кирпичи и бревна. Глиняную посуду и новые осиновые и липовые бочки. Изразцы из красной обожженной глины и кожаные сапоги разного образца и цвета…
– Лошадей здесь несосчитимое множество, – прошептала Анфиса, прижавшись к мужу, – всю Москву заполонили.
Телега, на которой ехали земляки, часто останавливалась, уступая дорогу встречным. Громко ругались возчики, расчищая себе путь. Лавки по сторонам улицы еще больше усиливали тесноту. Купцы громкими криками зазывали к себе покупателей.
– Гойда, гойда! – вдруг раздалось на улице.
Показались вооруженные всадники в черных одеждах. Сразу наступила тишина, замолкли разговоры, ругань. Люди в испуге прижимались к домам, к заборам. Черные всадники ехали по два в ряд. Копыта коней глухо ударяли по бревнам, позвякивала богатая сбруя.
– Опришники! – разнеслось по улице. – Опришники!
Степан не спускал глаз с царских слуг.
Проехал черный отряд, и всё снова зашевелилось, заголосило…
Глотнувший боярского снадобья Николенька спокойно спал.
У Троицкой площадиnote 4Note4
Красная площадь.
[Закрыть] поток телег и лошадей разделился на три рукава. Часть повернула влево, к Москворецкому мосту. Некоторые двинулись в Кремль через Фроловские ворота, а большая часть свернула вправо, к торговым рядам.
Перед глазами земляков встали величественные стены и башни Кремля. Ниже кремлевских шли зубчатые кирпичные стены, ограждавшие глубокий ров шириной сорок аршин. Выложенный белым камнем, ров тянулся вдоль кремлевской стены от реки Москвы до реки Неглинки. Через ров из Константино-Еленинских ворот, Никольских и Фроловских были переброшены деревянные мосты. Изящный бело-красный Покровский собор, построенный русскими мастерами совсем недавно, в память победы над казанцами, удивлял людей своими размерами, сказочным убранством и разнообразием.
Вокруг собора плотной стеной толпился народ. Кто хотел помолиться, а кто любовался радостным обликом церкви.
– Помолись! – буркнул Терентий, махнув рукой. – Пойди-ко проникни в божий храм! Самому бока намнут, а мальчонку и вовсе задушат… Ты подожди нас на возу, Анфиса, а мы на торг. А потом и к старцу Феодору.
Степан молчал. Насмотревшись на кремлевские стены, крепкие стрелецкие башни, на сказочный Покровский собор, он почувствовал себя частичкой великого русского народа. Его охватила гордость.
– Да ежели с такой крепостью, нам никакой враг не страшен! – сказал он неожиданно громко, идя вслед за Терентием. – И народа много, и церкви красивые, и дома… Жизню отдать не жалко.
На площади торговали вразнос. Занимать постройками пространство перед крепостными стенами запрещалось. Только легкие разноцветные палатки, предназначенные на продажу, стояли вдоль кирпичной стены, ограждавшей ров.
Торговые ряды поражали разнообразием. Купцы в длиннополых суконных кафтанах с трудом поворачивались в тесных лавках. Товары стекались в Москву со всех сторон. С востока шли шелковые и бумажные ткани, ковры, парча, сученый шелк разных цветов, драгоценные камни и оружие. Бухарцы и персы везли товары по Каспийскому морю и по Волге. По ордынской дороге двигались турки, татары, армяне и греки с товарами из Константинополя, Багдада и других жарких южных мест. Купцы из Валахии, Польши и Литвы тоже привезли немало.
Иноземцам не разрешалось торговать в розницу. Свои товары они продавали русским купцам. Прохаживаясь по рядам, они дивились дешевизне на хлеб, на мед, на пеньку, на мясо и деготь. Любовались изделиями московских ремесленников.
Англичане, голландцы, датчане и ганзейцы выделялись на торгу своими одеждами, непривычными для русского глаза. Их украшали короткие бархатные штаны, башмаки с серебряными и медными пряжками.
Столица русского государства приманивала к себе иноземцев обилием и дешевизной товаров. Москву распирало от обилия и богатства. В лице русских купцов они встречали достойных собратьев, не позволявших обманывать себя. Многие иноземцы обижались на это, оставляли после поездок в Москву гневные докладные своим владыкам.
В Москву приехали сбывать товар и купцы из разных мест Русского государства: суздальцы и новгородцы, владимирские и тверские, казанцы и холмогорцы. Из холодных северных стран привезли моржовую кость и песцовые белые шкурки.
По рекам и речушкам, по столбовым дорогам и проселкам, на лошадях и лодках, волах и верблюдах везли купцы товары в русскую столицу.
В нарядной толпе землякам встречались молодые люди бритые и, вопреки обычаю, коротко остриженные. Степан заметил, что щеки и губы у них крашеные, как у женщин. Одеты они были в дорогие парчовые одежды, разукрашенные разноцветными каменьями. Сапоги узкие, вышитые затейливым узором. Модники дружно грызли каленые орешки, сплевывая скорлупу на землю.
– Великую нужу ноги терпят в сапогах-то, – кивнул Терентий, – узки больно… А под кафтан палки подкладывают, чтобы плечи шире казались… На баб посмотри… – Он толкнул в бок Степана.
Лица модных набеленных и нарумяненных женщин были похожи на маски. Сходство усугубляли нарисованные чернью брови вместо выщипанных, они круто выгибались кверху.
Отмахиваясь от наседавших купцов, земляки пробирались дальше. Несколько поодаль, у Николы старого, торговали кожевенным товаром – сумками и кошелями, седлами и уздечками. Тут же висели сетки от комаров и всякого гнуса, изготовленные вологодскими мастерами, и слюдяные фонари. Шапошники, сапожники, кнутовщики, скорняжники, кафтанщики, златокузнецы, суконщики, иконописцы заполонили торговые ряды.
Терентий и Степан миновали знаменитые мясные ряды. На железных крюках висели туши только что освежеванных коров, быков и баранов. Мясо продавали не на вес, а приблизительно, большими кусками. За мясными тянулись обширные соляные ряды. Здесь половина лавок принадлежала купцам Строгановым.
В рыбных рядах Степан с удивлением остановился возле большого, в человеческий рост, живого осетра, привезенного с верховьев Волги. Он помещался в деревянном корыте, наполненном водой. Купцы-рыбники торговали паюсной икрой в огромных пятидесятипудовых бочках. Несмотря на сухую погоду, под ногами хлюпала грязь от растаявшего льда, в котором хранилась свежая рыба. Ряды завалены соленой, сушеной и жареной рыбой. Отсюда далеко разносился пронзительный, удушливый запах.
В одной из лавок два ганзейских купца, присев за колченогий стол, деревянными ложками со смаком ели из большой миски зернистую икру, обильно сдобренную перцем и мелко нарубленным луком.
Рядом торговали всевозможной птицей, живой и битой.
– …Православным христианам, – услышали земляки зычный голос царского глашатая, – от мала до велика именем божьим во лжу не клясться и на криве креста не целовать и иными неподобными клятвами не клясться. Скверными речами и всяким неподобством друг друга не попрекать… Бород не брить и не обсекать, и усов не подстригать…
Рядом с глашатаем стоял палач в кумачовой рубахе и приказной подьячий. За скверное ругательство на торгу виноватого тут же били палками.
Наконец Терентий нашел, что искал. На небольшой площади скучилось много народа. Здесь продавалось то, что людям приходится продавать из-за нужды: старое и новое платье, золотые и серебряные вещи и много другого. В одном углу стояли дощатые маленькие домишки, где цирюльники подстригали желающих, не нарушая дозволенного. Волосы с населявшими их насекомыми валялись тут же, отчего и рынок назывался «вшивым». Ноги здесь ступали мягко, словно по толстому войлоку.
На рынке Терентий купил для Анфисы бухарский шелковый платок, Степану сундучок, обтянутый тюленьей кожей, а больному мальчику глиняный конек-свистульку.
Вернувшись, земляки уселись на телегу, свесив ноги, и тронулись дальше, к Спасо-Андроникову монастырю. За Варварскими воротами стало просторнее, дорога пошла среди садов и огородов. Миновали бражную тюрьму – для бражников, подобранных в городе на улицах.
– Грех великий упиваться вином, – вздохнул Терентий. – Другой раз трупом человек лежит и дыханья не видно. Не понять, как вживе остаются… Не по заслугам, а только из милосердия бог им жизнь сохраняет.
Степан ухмыльнулся и ничего не сказал.
Запахло болотом. Дорогу часто пересекали неглубокие овражки, ложбинки и ручейки. Этот путь вел из Кремля к большому Яузскому мосту, а оттуда на Владимир и Коломну. На крутом повороте дороги стояла знаменитая на всю Русскую землю церковь Всех святых на Кулишкахnote 5Note5
На теперешней площади Ногина.
[Закрыть]. Ее воздвиг великий князь Дмитрий Донской в память погибших на Куликовом поле воинов. Около церкви толпились нищие. Звеня цепями, юродивый, худой и бледный, бил себя в грудь, приговаривая: «Господи спаси, господи спаси…» Волосы длинные, как у бабы, падали ему на лицо и на плечи.
Сытая лошаденка Терентия, позванивая колокольцами, бежала рысцой. Лисьи хвосты, подвешенные для украшения, покачивались на оглоблях. Телега громыхала по бревнам. Обильно вскормленные конским навозом, сквозь бревенчатый настил пробивались сорные травы.
На обширной площади между реками Москвой и Яузой кучами лежали бревна к желтели новые дома.
– Смотри, – показал кнутовищем Терентий, – здесь разборными домами торгуют. Если погоришь, купцы какой хошь дом за три дня поставят.
На большом Яузском мосту продавали глиняную посуду, свистелки, разную снедь и квас. Возвышенный берег заняла деревенька гончаров. Громко кричали петухи. Дымились многочисленные круглые горны. Под деревянными навесами лежали рядами кирпичи, выставленные для просушки. У берега в заросших кустарником заводях большие лодки грузились глиняными мисками, кувшинами и горшками. Степан Гурьев увидел на реке среди зеленых кустов свой дощаник и боярскую мельницу.
Лошадка вывезла земляков на Владимирскую дорогу. Мостовая кончилась, телега тихо покатилась по мягкому, толстому слою пыли. Впереди медленно двигались богомольцы, взбивая босыми ногами пыльное облако.
От Яузского моста до Спасо-Андроникова монастыря около двух верст. Закрутив концы вожжей на кулаки, Терентий прикрикнул на лошадь.
Поднявшись на монастырский холм, Терентий подкатил к монастырским воротам. Привязав лошадку, повесив ей на шею холщовую торбу с овсом, земляки, крестясь и кланяясь на монастырские святыни, вошли на обширный двор, под тень ветвистых кленов и вязов.
Провожая кого-то на кладбище, уныло звонил соборный колокол.
* * *
Из дверей трапезной вышел седенький монах с железной кружкой для сбора подаяний на кожаном поясе. Его провожала черноскуфейная братия.
– Дядя Аристарх… Отец Феодор, – узнал Степан Гурьев. – А мы к тебе, занемог Николенька. Помолись…
Отец Феодор перецеловался с земляками. Подняв глаза на золотые кресты собора, зашептал молитву.
– Аминь, – внятно произнес он и однопалой ладонью перекрестил мальчика. – Выздоровеет… по милости божьей. Ухожу я из монастыря, робята. Душно мне здеся. Отпросился у отца настоятеля деньги на каменные стены собирать.
– Уходишь, стало быть? – удивился Степан.
– Для почина тебе, отец Феодор. – Приказчик вынул из кошеля деньгу и опустил в кружку. – Поминай Терентия в молитвах.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?