Текст книги "Убить Хемингуэя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ubit-hemingueya-48219.jpg)
Автор книги: Крейг Макдоналд
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
12. Приглашение
Одевайся, – велел Ричард, включил свет и раздвинул шторы, впустив в комнату яркий свет. – Она хочет, чтобы ты тоже пришла.
Ханна села на кровати и провела ладонью по спутанным волосам.
– А? – сонно спросила она. – Кто? Кто хочет, куда пришла?
– Мэри. Прежде чем мы с ней займемся конкретным делом, она хочет, чтобы мы встретились в компании. Только сегодня. Я никак не мог отвертеться. Кстати, при тебе она, возможно, будет помягче. Ты Мэри понравишься. Черт, ты всегда всем нравишься.
– Я ужасно себя чувствую. Кроме того, сегодня день, когда я должна писать. – Ханна потерла глаза кулаками. – Ты ведь обещал.
Ричард действительно обещал. Но с другой стороны, она втайне пришла в восторг от возможности увидеть дом Папы, познакомиться с его вдовой и услышать ее вариант легендарного события.
– Ты будешь чувствовать себя лучше, а рассказ закончишь завтра. Он же небольшой. Сколько времени это может занять?
Ханна нахмурилась:
– Будучи профессором литературы, ты должен был бы знать ответ на этот вопрос. Или хотя бы предположить.
Он подумал, потом ответил:
– Вообще-то, тебе стоит поднять этот вопрос при Мэри – сколько времени занимает у тебя писательская работа: сразу станет ясно, что это для тебя главное. Ну, разумеется, после родов. И уж раз ты об этом заговорила, тебе стоит все немного расширить. Как насчет чего-нибудь, что непосредственно не связано с тем, что произошло между тобой и твоим стариком?
Щеки и шея Ханны покраснели.
– Ты опять шпионишь.
– Я профессионал, не шпион.
– Ну да, только Папа не разрешал Эдмонду Уилсону критиковать свои работы в процессе написания, – сказала Ханна. – Писатели не нуждаются в услугах ученых, чтобы они подтирали им сопли до последнего черновика. Как бы сказать это помягче? Отваливай. – Она покачала головой и вздохнула: – Я говорю это вполне серьезно, Ричард. Никогда больше этого не делай. Это как… осквернение.
– Извини. – Ричард поколебался, затем махнул рукой. – Лапочка, у тебя необработанный талант, но тебе давно пора отойти от своей приверженности одной теме. Ведь до сих пор все, что ты пишешь, так или иначе связано с твоим отцом. Черт, тебе надо забыть про это дерьмо, взять себя в руки и обрести свой настоящий голос. Забудь об этом, пусть это больше не служит кормом для твоих рассказов. Тут тебе не дождаться отклика. Это только раздевание и исповедь, не литература. Читать это больно и неловко.
Ханна сдула светлые пряди со лба:
– Ага. Да, возможно. Кстати, чадо использует мой копчик вместо футбольного мяча, так что я чувствую себя не лучшим образом. – Ханна прижала ладони к животу. – Знаешь, когда я голая, а он там передвигается, можно видеть под кожей его ножки и ручки. Иногда видны даже контуры всей руки или ноги. Хочешь пощупать?
Ричард подумал о все более четко обозначавшихся контурах его печени, напоминающей раздутую подкожную пиявку, решившую уничтожить своего хозяина.
– Нет, у меня от этого мурашки.
– Тогда я первая иду в душ.
– У тебя двадцать минут.
– Это мало.
– Двадцать минут.
Они ехали в новой машине, взятой напрокат, из гостиницы в Дозорный дом. Ханна смотрела в окно на пробегающие мимо пейзажи, на далекое кладбище. И снова возвращалась к странному телефонному звонку. Она все еще не придумала, как сказать об этом Ричарду. Кстати, сейчас был самый неподходящий момент, чтобы об этом заговорить. Ричард наконец-то дождался исполнения своей мечты, он ехал на встречу с Мэри Хемингуэй. И, черт бы все побрал, Ханна тоже туда ехала. От такого интригующего поворота у Ханны даже немного кружилась голова.
Она на самом деле познакомится с последней женой Папы и будет с ней разговаривать. Ханна расчесала влажные волосы и принялась приставать к Ричарду с вопросами насчет вдовы:
– Какая она сейчас? Я смотрела альбом со сделанными здесь фотографиями, на них она выглядит как подросток. Слишком загорелая. Блондинка, но скорее крашеная. Очень резкие черты.
– Начиная с ее мелких хищных зубов, – сказал Ричард. – У нее зубы терьера, хотя мало кто это замечал. Она почти не улыбается на фотографиях или при встречах, как мне рассказывали.
Ханна пожала плечами. Ей не хотелось выслушать еще одну лекцию-экспромт, спорить ей тоже не хотелось. Она решила пошутить:
– Возможно, никто в присутствии Мэри не сказал ничего забавного.
Ричард закусил губу, раздумывая над ответом. Еще больше нахмурившись, он сказал:
– Хем был первым, кто посчитал ее обозной шлюхой и стервятником. Она дымит, как печная труба, и матерится, как моряк. Знающие люди говорят, что она быстро спивается.
Ханне хотелось сказать: «Здесь у вас много общего», – но вместо этого она заметила:
– Папа ставил ее достаточно высоко, чтобы на ней жениться. Называл ее «карманным Рубенсом», так ведь?
Ричард кивнул:
– Все так. Но в другом настроении он также говорил, что у нее лицо Торквемады – паука.
– Резко. – Ханна улыбнулась. – Это ведь паук «черная вдова»?
– В первый раз Бамби увидел свою новоиспеченную мачеху, когда она вышла голой из бассейна.
– Готова поспорить, что тогда взошло не только солнце.
– Это смешно, Ханна. В своей шутке ты затронула интересную тему. Распространяется все больше слухов о лесбиянстве. В последнее время поговаривали даже о романе между Мэри, четвертой женой, и Паулиной, женой номер два.
– Гм… Кажется, я читала, что между Паулиной и Хэдли было что-то до того, как Паулина украла Папу, что у них была любовь втроем.
– Сомнительно. – Ричард сжал руку жены. – Какой его женой ты бы хотела быть? Кто тебе больше по душе?
Ханна закусила губу. Наиболее симпатичной, наверное, была Хэдли, самая приземленная из всех жен Хема. Остальные были в разной степени сумасбродками. Марта, единственная писательница из четырех миссис Хемингуэй, как человек меньше всего импонировала Ханне.
– Ни одна, – сказала она. – Если бы мне пришлось выбирать, я бы хотела стать долгожданной, но так и не родившейся дочерью Папы. Дочерью, которая бы впитала от гениального папочки все, что она знала о профессии писателя.
Когда они снизили скорость, чтобы свернуть на подъездную дорожку, ведущую к Дозорному дому, их обогнала зеленая «импала» и продолжила путь вверх, на холм. Ханна мельком увидела водителя: худой мужчина в очках. Темные волосы зачесаны назад от лысины. Впалые щеки обветрены.
Ханна потянулась было к руке Ричарда, но заколебалась. Машина уже исчезла из вида.
Точно как в случае со звонком с угрозами, который она получила рано утром в полном одиночестве. Только ее слово, на которое можно опираться. Только она могла поклясться, что этот звонок был, и только она видела «импалу», которая их преследовала.
Слово Ханны казалось малоубедительным в сравнении с навязчивым воспоминанием Ричарда о ее душевной болезни. Пытаясь выбросить из головы телефонный звонок и их преследователя, она вздохнула и пошла вверх по дорожке за мужем к дому, в котором умер Хемингуэй. Вверх по холму к последней жене Папы.
Книга третья
Смерть после полудня
13. Мэри
Вдова, прячась в коридоре за гостиной, следила за ученым и его женой в стратегически повешенное зеркало.
Мэри заставила их подождать: разглядывала профессора, который стоял там и красными глазами рассматривал место, куда упал мертвый Папа. Ричард напряженно, сжав зубы, смотрел на пол и на стены. Он стоял там одетый под Папу, со слегка отросшей щетиной, с непонятным выражением на лице.
Ханна Полсон не сводила глаз с Ричарда. Казалось, она не могла или ей не хотелось осматривать этот печально известный холл. Мэри даже прониклась к молодой женщине симпатией за это.
Он ничего из себя не представлял, этот гребаный ученый. Но Мэри никогда и не хотелось, чтобы мужчина что-то представлял из себя, она не могла позволить мужчине быть слишком значительным. Он завоевал какие-то награды, если вообще стоит обращать внимание на такую чушь. Написал вполне приличную книгу об ученичестве Эрнеста в Париже. И все.
Это было идеальным для целей Мэри.
Переговоры с большими издательствами в Нью-Йорке по поводу ее автобиографии, которая предположительно должна была бы вызвать ажиотаж среди синдикатов и привлечь кинематографистов, все тянулись, и конца не было видно.
Мэри решила, что книга поменьше, рассчитанная на спрос среди ученых, сможет подтолкнуть серьезных игроков вступить в игру, принять ее представление о ее собственной знаменательной биографии. Серьезные игроки хотели, чтобы она кого-нибудь использовала, как будто такой автор, как она сама – бывшая журналистка, опытный редактор, еще и «Праздник» опубликовавшая, – может на эту сумасшедшую идею согласиться.
Ну что же, она покажет, на что способна, этому увенчанному премиями ученому – биографу Хемингуэя. Пусть его маленькая книга удовлетворит аппетиты больших игроков – ее жизнь предстанет со всеми трудностями и во всем блеске. Настоящую книгу сможет написать только она сама, своими собственными словами.
ХаннаДекорирована гостиная в Дозорном доме была в западном стиле середины шестидесятых годов.
Низкая, обитая зеленой тканью мебель. Дубовые панели на стенах.
Дом казался слегка забальзамированным, но еще не превратился в самодовольный, застрявший во времени храм, какими стали дома Хемингуэя в Ки-Уэсте или на Кубе.
Ханна заметила, что нигде не висело ни одного портрета Папы. Пока Ричард и Мэри разговаривали, Ханна следила за вдовой, стараясь понять, что привлекло Эрнеста в этой крошечной, довольно хрупкой женщине, которая сидела напротив нее.
Казалось фантастикой вот так сидеть напротив Мэри Хемингуэй после того, как столько прочитала о ней и вынуждена была в последние месяцы слушать всякую чушь насчет вдовы от Ричарда. Но, по крайней мере, пока она видела такую пропасть между легендой и реальной Мэри, что поймала себя на мысли, что ищет в этой женщине то, что привязывало к ней Хемингуэя в течение стольких лет.
Что удерживало Папу около Мэри, несмотря на бесчисленные ссоры? Ханна не могла найти причину.
Они угостились небольшими пирожными, которые Мэри заказала в городе. Ханна пила жидкий чай со льдом из стакана, поглядывая в окно на окружавшие дом горы, сидя за тем же письменным столом, где когда-то сидел Папа и где до сих пор стояла его последняя пишущая машинка. Наверное, по мнению людей, за ним надзиравших, этот вид должен был отвлекать угасающего писателя.
Мэри Хемингуэй уселась поудобнее в своем кресле с очередным коктейлем, смешанным для нее горничной. Закурила сигарету. Кресло, в котором она сидела, было слишком для нее большим и обтянуто тканью с рисунками цветов, фруктов и виноградных листьев. Кресло было поставлено так, чтобы довлеть над всем пространством гостиной, что напомнило Ханне о куда более крупной Гертруде Стайн, гордо восседавшей на своем троне в салоне в 1927 году на улице Флерюс.
Нет, пожалуй, ничего общего, сообразила Ханна, потому что Мэри, почти затерявшись в просторах своего огромного кресла, больше напоминала карлика.
И у Мэри не было кучи подхалимов.
Мэри была явно одинока в самом печальном смысле этого слова. Чем дольше вдова говорила, тем яснее становилось, что в представлении Мэри она и призрак Папы противостояли всему миру. Вдова посвятила первые двадцать минут их визита поношению первой жены Хема Хэдли, затем Паулины, а затем и Марты Геллхорн, обвиняя каждую из них в самых разных слабостях, плохом характере или личных странностях, что делало их всех – в глазах Мэри – хуже в сравнении с ней самой, а себя она считала идеальной женой Эрнеста Хемингуэя. («Выпьем за меня», – предложила Мэри, поднимая свой бокал.)
Ханна подумала, что маленькая, грудастая фигура Мэри, которая так поразила Джека, старшего сына Хемингуэя, когда она вышла в чем мать родила из кубинского бассейна его отца, претерпела ранние возрастные изменения в связи с бесконечными падениями и неудачно сросшимися костями. Жизнь также исчезла из ее когда-то темных волос, вынужденных пережить многочисленные окрашивания и многоцветное полоскание по требованию помешанного на волосах, капризного, лысеющего Папы. Кубинское солнце и бог знает сколько цистерн алкоголя покрыли лицо Мэри морщинами так, что она стала напоминать видавший виды кожаный диван.
Когда Ханна просматривала фотоальбомы, сделанные во время совместной жизни Мэри и Эрнеста, она подивилась, насколько быстро Мэри и ее супруг вместе старели. Или старили друг друга.
Пятнадцать лет на слишком высокой скорости.
– У Папы были темные периоды к концу жизни, – сказала Мэри. – Другим женам не пришлось так тяжко, как пришлось мне. Наверное, самое тяжелое время было осенью пятьдесят восьмого, после того как я упала и сильно разбила локоть. Я не могла сдержать жалобных стонов, а Эрнест всю дорогу до больницы учил меня, что «солдаты не должны плакать».
Мэри покачала головой и уставилась в свой стакан.
– И все же я не могу пожаловаться, – сказала она. – Разве можно определить, кому приходилось хуже в его хорошие дни? Мне? Марте или Паулине? Может быть, Хэдли? Я иногда стараюсь поставить себя на ее место в то ужасное утро в двадцатые годы, когда ей пришлось признаться Папе, что она потеряла все его рукописи на том вокзале? Это был сразу конец их отношениям, хотя сами они это поняли много позже. Сказать своему мужу-писателю, что ты потеряла его работу? Господи, как, наверное, это было для нее ужасно. Если бы я ушла и оставила какую-нибудь Папину рукопись без присмотра, не говоря уже о том, что допустила, чтобы ее украли, я бы не удивилась, если бы этот громила вышиб мне мозги. И я бы этого вполне заслуживала. – Слабая, невнятная усмешка. – Черт, да я сама бы зарядила для него ружье.
Ханна закусила губу. Если бы ей довелось быть одной из женщин Хема, что бы она сделала по-другому? Сумела бы она сохранить любовь Хема, чего ни Хэдли, ни Марте, ни Паулине, ни Мэри по разным причинам сделать не удалось? Может быть, как коллега-писатель, не претендующий на сравнение, как делала Марта, а только в качестве помощника она смогла бы разбудить художника и любовника в Хеме. Возможно, благодаря своей собственной страсти, таланту и увлечению спортом она бы помогла Папе оживить разные стороны его личности, которые порой так разрушающе противоречили друг другу. Было очень приятно об этом думать.
– Наверное, это было очень интересно, – смущенно заметила Ханна, – жить со знаменитым писателем такого масштаба. – При этих словах она едва не поморщилась: такими наигранными они прозвучали.
Мэри только покачала головой:
– Конечно. Я пришла к выводу, что существуют два типа людей. Есть люди, которые восхищаются Папой как личностью, тем как романтично и экзотично он прожил свою жизнь, сколько энергии в нее вложил. И есть еще другие, вроде Ричарда, которые сидят в помещении и пишут обо всей этой прозе, написанной Папой. Есть люди, которые наслаждаются словами, другие впадают в одержимость. – Она закурила сигарету и продолжила: – Я скажу вам, что означает жить с таким писателем: это во многом проясняет для тебя написанное. – Мэри улыбнулась Ричарду. Ханна наблюдала, пытаясь охарактеризовать выражение ее лица – скорее, расчетливое.
Ханна неуверенно улыбнулась. Она определенно понимала, что брак с Ричардом во многом изменил ее собственное отношение к писательству, причем не всегда в лучшую сторону. Хотела ли Мэри сказать, что жизнь с Хемом сделало ремесло писателя вроде как меньше? Подобное влияние на беллетриста постоянного общения с ученым – одно дело; но что, если близость с Хемингуэем могла повлиять на отношение человека к художественной литературе? Ну, это просто ужасная мысль. Ханна сказала:
– Что вы имеете в виду?
– Папа любил как художник, – объяснила Мэри. – Все – малейшая деталь и поступок – были направлены на творчество. Если вы живете как художник, само искусство является отростком прожитой жизни. Оно рождается легко, как все, что делает человек, как простое ремесло. Если бы Папа был здесь сейчас, он потратил бы несколько минут на то, чтобы послушать вас и присмотреться к вам, и получил бы все, что нужно, чтобы написать скетч, уловив все ваши особенности. Я это знаю, видела не раз. Черт, я влияла на его работу в этом смысле, причем довольно часто. Скармливала Эрнесту материал, устраивая нашу совместную жизнь так, чтобы он потом смог использовать это в своих книгах. Сейчас я вам покажу, как это можно было сделать.
Подмигнув, Мэри взяла со стола блокнот и ручку и принялась писать.
Ханна внимательно следила за вдовой. Мэри писала в манере, напомнившей Ханне ее собственный стиль сочинительства – быстро и решительно, без фальстартов или неуверенности. Мэри атаковала страницу. Интересно, подумала Ханна, что, черт побери, эта женщина может писать с такой скоростью и уверенностью.
Ханна взглянула на Ричарда. У него был неуверенный и обеспокоенный вид. То, что сейчас происходило, явно не совпадало с мнением о Мэри, которого придерживался Ричард. Это, вне сомнений, было чем-то новым и эзотерическим для Ричарда и не вписывалось в его представление о вдове. Мэри же продолжала быстро писать, иногда посмеиваясь над чем-то в ее собственном сочинении.
Раздался дверной звонок. Мэри, сияя, но не улыбнувшись, подмигнула и сказала:
– Это наверняка Гектор.
Она внезапно смяла свой экспромт и швырнула бумажный шар в корзину. В корзину он не попал и остался лежать на полу, подвергая Ханну танталовым мукам. Но как беременной женщине наклониться и незаметно поднять комок бумаги? Ханна смотрела на бумагу, лежащую у кресла Мэри, и покусывала губу.
Что, черт возьми, было накарябано на этих листках?
– Гектор? Ласситер? Детективщик? – изумился Ричард.
– Только, ради бога, не называйте так Лассо в лицо, – попросила Мэри. – Автор криминальных романов, так ему больше понравится. На самом деле он все больше и больше становится просто беллетристом, у которого в романах случаются преступления. У него болезнь Папы, но не вздумайте сказать ему, что это мои слова. – Она подмигнула профессору и добавила: – Итак, вечеринка начинается! Лучше начать смешивать напитки, Ричард.
– Что вы подразумевали под «болезнью»?
Она догадывалась, что Мэри хочет сказать, будто этот Ласситер постепенно выживает из ума, но Мэри сказала:
– Когда Гектор пишет, он не оставляет расстояния между собой и его произведением. Теперь между ним и его героями практически нет дистанции. Как у Папы в конце. Гектор пишет о писателях. Это постмодернистское дерьмо, как у Папы в «Райском саду». Но Гектор в порядке. К тому же этот сукин сын большой и красивый.
Ханна попробовала вспомнить мужчину, которого она видела накануне в гостинице, но встреча была мимолетной, и Ричард объяснил, кто он такой, только когда он исчез из вида.
Когда Ричард поднялся, чтобы выполнить распоряжение Мэри насчет напитков, Мэри наклонилась ближе к Ханне и тихо сказала:
– Дикки известил вас о том, что я хочу, чтобы вы помогали ему с книгой обо мне?
Ханна удивилась. Какого черта?
– Гм… нет, не говорил.
– Тогда помалкивайте, – сказала Мэри. – Я с ним сама справлюсь. Я хочу, чтобы вы работали над этой книгой вместе. Эти мужики-ученые способны думать только о Папе. Но вы? Вы будете меня защищать, я уверена. Вы будете действовать в моих интересах и проследите, чтобы ваш муж-ученый обошелся со мной справедливо.
Ханна не знала, что и сказать. Даже если бы ей и хотелось попытаться, Ричард никогда этого не допустит. Ханна улыбнулась, пожала плечами и сказала:
– Я занимаюсь только художественной литературой.
Мэри улыбнулась:
– Я так хочу. А сейчас, в моем положении, я могу получить все, что хочу.
РичардТяжелые, решительные шаги по лестнице. Ричард заметил длинную тень на полу, и затем из-за угла появился по-голливудски красивый, стильно одетый пожилой мужчина.
Гектор Ласситер был чисто выбрит, седеющие волосы зачесаны назад. На нем были черные брюки и туфли, а также свободная спортивная куртка в мелкую косую клетку поверх кремовой рубашки, расстегнутой у ворота, – харизмы хоть отбавляй. Ричард смотрел, как на Ласситера смотрит Ханна. И подумал – ублюдок…
Профессор потряс головой, сейчас он действительно в этом нуждался. Черт… Ричард очень пожалел, что стоял. Ласситер был по меньшей мере на пару дюймов его выше, рядом с ним Ричард казался карликом.
Мэри с трудом поднялась и встретила чертового детективщика, обняв его за шею и затем нанеся ему шутливые удары в подбородок и живот. Казалось, Гектор этого ждал, и он никак не прореагировал на достаточно увесистый удар в живот.
– Вот мой красавец сукин сын, – сказала Мэри. – Господи, Лассо, да ты еще симпатичней, чем был на Кубе. И выглядишь моложе. Как тебе это удается?
Гектор низко наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. Как Ричарду показалось, он всерьез злился. Что бы это могло означать? Гектор пожал плечами и сказал:
– Наверное, переживаю последнюю belle epoque*. Прежде чем Господь забьет гвоздь в мой гроб.
Господи всемогущий, пожалуйста, сделай это сейчас, с горечью подумал Ричард. Он тронул пальцем склянку в кармане. Мне присутствие этого человека здесь совсем без надобности, особенно сейчас, подумал он. Твою мать.
* «Прекрасная эпоха» – период с 1880-х до Первой мировой войны (фр).
Вдова, не замечая явной враждебности Гектора, представила ему Ричарда и Ханну и затем еще раз ударила его кулаком в живот.
Гектор протянул руку, и Ричард ее пожал. Его ладонь полностью исчезла в руке Гектора. Ричард поморщился и тоже попытался сжать руку. Но Гектор не дал ему такой возможности.
– Ваша парижская книга мне очень даже понравилась, приятель, – сказал Гектор и отпустил руку Ричарда. Ему пришлось ее несколько раз согнуть-разогнуть, чтобы прошла боль.
Вместо того чтобы порадоваться комплименту, Ричард предпочел обратить внимание на тон автора детективных романов – Ласситер произнес эту фразу так, будто искренне удивлялся, что парижская книга получилась хорошей.
Ну и пошел он к черту, этот Ласситер.
Увидев Ханну, Гектор заколебался. Потом тепло улыбнулся и пожал ей руку. Ричард сжал свою руку в кулак.
– Вас я помню, – сказал Гектор, улыбаясь Ханне. – Вы вчера гуляли, и я предложил вас подвезти, но этот тип от меня отмахнулся. – Он показал большим пальцем в направлении Ричарда. Профессор решил, что должен что-то сделать, чтобы пометить территорию, дать Ласситеру ясно понять, что Ханна – его женщина, но ничего подходящего не приходило в голову.
– Рада познакомиться с вами официально, мистер Ласситер, – сказала Ханна. – Это большая честь для меня.
Гектор задержал ее руку, изучая Ханну, опустившуюся на диванчик и другой рукой ощупывающую подушку, на которую садилась.
– Пожалуйста, зовите меня Гектором, дорогая.
Ричард закатил глаза и снова вернулся к бару. Он взглянул на Мэри, вопросительно подняв брови, и Мэри улыбнулась.
– Мне повторить, – сказала она.
Ричард улыбнулся в ответ, игнорируя нахмурившуюся Ханну:
– А вы что пьете, Ласситер?
Гектор проверил стакан Ханны и сказал:
– Годится то же, что и для Ханны.
Ричард покачал головой:
– Не помню, Ласситер, чтобы в ваших книгах крутые мужики пили чай со льдом.
– Вы путаете книжного героя с личностью, – сказал Гектор. – И вы тоже можете звать меня Гектор, Дик, ладно?
Ричард почувствовал, как запылало лицо. Дик. Как он это ненавидел. Его звали Ричард. И разве этот детективщик со скрипучим техасским акцентом не добавил немного скрипа, произнося Дик? Ричард был практически в этом уверен. Он посмотрел на Гектора и снова подумал: ублюдок.
Ричард попытался передвигаться по комнате, чтобы иметь возможность оказаться спиной к Ласситеру и Ханне и незаметно для них вылить содержимое склянки в стакан Мэри.
Он мысленно вспоминал, какие вопросы собирался задать Мэри, чтобы постепенно затянуть петлю на ее шее. Он представлял себе, как будет нагнетать напряжение, по мере того как таинственное зелье начнет действовать на старую вдову.
Но теперь здесь был Ласситер. Наверное, лучше сдать назад. Но ведь существовал человек, который дал ему зелье и, соответственно, висел над его душой. Ричарду подумалось, что есть смысл сейчас от всего отказаться. Но тот человек был таким решительным, и, надо признаться, Ричард его боялся.
И все же…
– Может быть, это ошибка, – сказал он, глядя на склянку, зажатую в его руке. Слова слетели с его губ, прежде чем он успел остановиться.
– Что, Дик? – спросил Ласситер.
– Ошибка… я забыл, что вы просили выпить, – сказал Ричард.
– То, что пьет Ханна, – повторил Гектор, присматриваясь к нему более внимательно.
– Да, конечно. – Ричард снова взглянул на склянку. Как быстро зелье начнет действовать? Заметит Ласситер или кто-то еще, что вдову опоили? Черт, Мэри и так уже достаточно пьяна…
Но он не хотел задавать Мэри главный вопрос в присутствии этих двух свидетелей. Разумеется, Ханна знала его мнение. Но знать о подозрениях Ричарда и услышать, как Мэри это подозрение подтверждает, – разные вещи…
И если он рискнет задать эти вопросы Мэри в присутствии Ласситера, получится ли у него что-нибудь? Что если Мэри будет все отрицать?
И даже если он услышит ее признание в убийстве Папы, Ласситер или даже Ханна могут заявить, что ничего подобного не слышали. Он мог себе представить, что Ласситеру захочется защитить вдову своего покойного друга: «Нет, Дик, все было совсем не так, а ты – лживый мудак», – скажет он своим техасским баритоном каким-нибудь присяжным в занюханном городке, и они это проглотят.
Ричард опустил глаза и едва не подпрыгнул от неожиданности. Он увидел, что, пока он мысленно все прикидывал, руки его открыли склянку и опрокинули содержимое в стакан Мэри.
Итак, пути назад нет. Теперь Ричард вспомнил, что тот человек говорил: зелье действует не слишком быстро.
Он снова посмотрел на пустую склянку.
Сделано, как ни крути.
Слава богу. Теперь ему только следует быть осторожным. Выведать все, что удастся, у Мэри, и попытаться улизнуть от Ласситера. Вот, что ему требуется: изолировать ее от автора дешевого чтива. Он может сказать Мэри: «Вы плохо выглядите», – затем поспешно увести Ласситера и Ханну, одновременно переваривая то, что ему уже удалось из нее вытащить. Затем вернуться одному и вцепиться в заторможенную вдову, как будто она аспирантка, пытающаяся защитить плохую диссертацию.
Ричард заметил, что за стойкой бара висит зеркало. Хотя он и стоял спиной ко всем присутствующим, своим фасадом он отражался в проклятом зеркале. Под таким углом он не мог сказать определенно, но ему показалось, что Ласситер следит за ним в зеркале.
Может быть, этот гребаный Ласситер заметил, как он сдобрил напиток Мэри.
Хотя, может быть, и нет. Во всяком случае, детективщик еще не поднял тревоги.
Нет, решил Ричард, Ласситер точно не заметил, как он подлил зелье в стакан Мэри.
Пока все идет нормально…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?