Текст книги "Африканский самурай"

Дни, проведенные без еды и отдыха, морская болезнь, обезвоживание и понос совершенно опустошили нас. Я старался сберечь те силы, что еще оставались, и загнал поглубже все мысли о прошлом и будущем. Я жил от вдоха до вдоха, не заглядывая вперед и не оборачиваясь назад. Осмотр в порту, грубая помывка и сортировка – все это пролетело словно в тумане. Каждая толика внимания, которую мы только могли найти, уходила на попытки разобраться в происходящем, понять, где мы находимся, сколько времени прошло и что мы потеряли. Кто из нас выжил, а кто – нет.

Я понятия не имел, где нахожусь, но знал, что где-то далеко от дома. Так далеко, что даже отцу будет не по силам меня отыскать. Я подумал, как он вернется домой. Заметит ли он следы нападения издали или въедет в деревню в ожидании, что все идет как обычно? Будет ли он улыбаться, предвкушая встречу с нами, как это бывало после каждой поездки? Каково это – готовиться поцеловать жену, но найти лишь ее тело, стремиться обнять сына, но узнать, что он пропал? При мысли о его горе, его утрате у меня сжалось сердце. Его боль я ощущал даже острее, чем собственную.

Глава 9

Я уже успел позабыть ощущение стыда, которое возникает, когда тебя продают. С тех пор как это случилось в последний раз, прошло уже немало времени, и я начал считать себя скорее слугой, а иногда и доверенным лицом Валиньяно. Это Валиньяно первым купил мне одежду, которую до меня никто не носил. После того как меня угнали в рабство, он был первым, кого интересовало мое мнение по разным вопросам и кто слушал меня. Он учил меня, но не по книгам, которыми пользовались священники-иезуиты, дававшие мне образование. Он учил меня на собственном опыте, как это делал бы настоящий отец. Временами он позволял мне бросать ему вызов, задавать вопросы, а изредка даже спрашивал моего совета по каким-нибудь мелким вопросам. Но одним импульсивным поступком он напомнил о моем положении. Показал, что мою судьбу решать не мне. Что я слишком возомнил о себе, решив, будто представляю ценность скорее как человек, нежели как имущество. Напомнил мне, что я раб в чужой стране вдали от дома и что так было всегда, с самого детства.

Однажды я пытался сбежать.

С того самого момента, когда мы вылезли из пещеры в день пленения, я понимал, что жизнь изменилась, и принял это изменение. Думаю, это и помогло мне выжить. Пока нас гнали по суше, мы все были в оцепенении, но даже тогда некоторые ребята начали перешептываться, планируя сбежать или одолеть наших похитителей. Но уже тогда я понял, что эта затея несбыточна. Умудренные опытом бдительные бородачи с пергаментной кожей, облаченные в потрепанную стихиями одежду, знали свое дело. Они истребили всю нашу деревню за несколько часов, а то и меньше. Взрослых и старших мальчиков они убили именно затем, чтобы не допустить бунта. Они оставили только тех, кто был мал и послушен, тех, кто наберется сил лишь позже. А еще они оставили девочек.

За девочек я тревожился больше всего, видя, как мужчины с бумажно-белой кожей глазели на них. Хоть я и не понимал их языка, понять значение этих смешков, шуток и ухмылок не составляло труда. И все же девочек не трогали. Только когда мы оказались в Индии и я увидел, как их осматривают, мне стала понятна причина сдержанности белых. Девочки имели ценность лишь тогда, когда можно было доказать их девственность.

Вместо этого объектом их внимания стал один из мальчиков, на два года младше меня и хлипковатый, про которого работорговцы сразу решили, что он, скорее всего, не перенесет пути, а если и выживет, то хорошей цены за него не дадут. Агнец на заклание. Не один год понадобился мне, чтобы выкинуть из головы кряхтение насильников, его пустой взгляд, когда он вернулся в палатку, пятна крови на мешковине, в которую он был одет. Нам всем было его жаль, но когда старший из нас наконец смилостивился и задушил его во сне, каждого стал трясти страх при мысли о том, что именно его могут выбрать на замену.

И все же мысли о побеге были тщетны. Во время дневных переходов мы были надежно связаны одной веревкой, а перед сном узлы затягивали еще крепче. Нам пришлось бы всем вместе молча пробираться мимо похитителей, ускользнуть незамеченными достаточно далеко, чтобы найти способ избавиться от веревки, а потом понять, где мы находимся и куда идти. Оставалось только ждать.

К тому времени, когда путь по суше подошел к концу и нас погрузили в скрипучие деревянные чрева кораблей, потрясение уже отступило. Теперь парни серьезно поговаривали о том, чтобы наброситься на человека, который иногда открывал дверь, чтобы разлить по полу кашу, а потом подняться наверх и захватить корабль. Но для этого мы уже были слишком слабы. Мальчишки кричали, плакали, строили планы, но так и не решались действовать. Они царапали доски борта и лихорадочно шептали, что готовы хоть вплавь добраться до безопасного места, но не пошевелили и пальцем, чтобы оказать сопротивление работорговцам.

Новая перемена в моем положении произошла так же стремительно, как это всегда случалось в прошлом. Когда Валиньяно предложил меня Нобунаге, казалось, никто не знал, как поступить дальше. Я должен был разозлиться, но вместо этого ощутил глубочайшее смущение, словно был какой-то обузой, которую один человек передавал другому. Склонив голову, я шагнул вперед.

Ранмару, молодой помощник Нобунаги, понял намек. Он коснулся моего локтя, кивнул мне, словно пытаясь ободрить, и вывел из зала. Брат Органтино проводил меня страдальческим взглядом. На лице его не осталось и следа мягкой приветливой улыбки. Валиньяно не потрудился даже взглянуть на нас, не сводя глаз с Нобунаги.

Когда мы вышли в приемную, Ранмару повернул голову и открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Я был благодарен за это молчание. Поступок Валиньяно казался предательством, и внутри меня все кипело от гнева, но я уже давно научился скрывать свои чувства.

Мы с Ранмару пересекли открытый дворик Хонно-дзи. Рядом с конюшнями было несколько простых квадратных комнатушек, поднятых над землей на невысоких сваях. Я вошел в одну из них. Он в замешательстве остался на пороге.

– Мне выставить стражу?

– Я теперь служу господину Нобунаге, – ответил я, покачав головой.

Ранмару поклонился и вышел. Вскоре мне принесли миску супа и кувшин с водой, оставив их на пороге. Я сел посреди комнаты, скрестив ноги, и принялся смотреть прямо перед собой, изо всех сил стараясь не думать ни о чем. Начал стирать из своей памяти отца Валиньяно и иезуитов, как когда-то стер из памяти свою семью. Уже не в первый раз моя жизнь резко менялась в одно мгновение. Чтобы приспособиться к новым обстоятельствам, нужно было избавиться от любых связей с прошлым.

Ко мне никто не приходил, но я сам мог выходить по собственному желанию. Пригибаясь под косяками, я выходил во дворик Хонно-дзи, ел руками, пока остальные ловко орудовали палочками, а ночью спал на татами, длины которого хватало мне только от макушки до колен – все это каждый раз напоминало, что этот мир никогда не предназначался для меня.

В этой маленькой пустой комнате в Хонно-дзи, куда меня отвел Ранмару, я принял решение делать то же, что и всегда. Выживать. Найти какой-нибудь способ приносить пользу. Я буду служить этому Нобунаге так же верно, как и предыдущим хозяевам. Буду исполнять любые его распоряжения, отвечать на любые вопросы, на которые он захочет услышать ответ, советовать ему, если он об этом попросит, молчать, если нет. Но я больше никогда не забуду, кто я есть на самом деле.

Показать свою ценность было одним из условий моего выживания. Другим была готовность узнать как можно больше о моем новом окружении.

Кортеж Нобунаги выехал из храма Хонно-дзи и потянулся по улицам Киото без той пышности, которой были наполнены предыдущие дни. В конце первого дня пути я проснулся в темноте и отправился бродить по лагерю. У меня давно вошло в привычку изучать окружающую обстановку днем и ночью, и несколько раз это приносило пользу, а может быть, и спасало мне жизнь.

Лагерь был огорожен полотнищами ткани, привязанными к широким деревянным рамам. Яростно трепеща на ветру, они защищали шатры. На каждом полотнище была нанесена эмблема клана Ода. Один из пеших воинов рассказал мне, что она представляла собой стилизованный цветок айвы – терпкого, ароматного, похожего на грушу фрукта, который рос в горных районах. Я ненадолго вышел за ограждение, чтобы ощутить всю силу ветра, всю густоту темноты.

По обе стороны полотнищ стояла стража. Многие костры, к моему удивлению, еще горели. Асигару – пешие воины – сидели небольшими группами и разговаривали или слонялись по лагерю, сменив доспехи на толстую и грубую на вид шерстяную одежду.

С отрядом ехали несколько проституток. Увидев, как я иду по лагерю, они выходили из своих шатров и касались моей кожи, запускали ладони под рубашку, чтобы погладить руки и спину, и полушепотом говорили между собой о том, каким странным было ощущение. Или каким знакомым – тут их мнения расходились. Я вспомнил мягкость ладоней молодой служанки в моих руках, когда я поднял ее по приказу Нобунаги, оранжевые отблески в глазах, ее испуг. Никак не отреагировав на прикосновения проституток, я отстранил их и продолжил прогулку.

Другие тоже меня изучали. Простые воины не присутствовали на моей первой аудиенции у Нобунаги. Большинство даже не видело меня, пока мы не выехали из Хонно-дзи, а многие не видели и до сих пор. Некоторые отшатывались при виде огромного черного демона, расхаживающего в темноте по лагерю. Один даже схватился за меч и закричал, чтобы поднять тревогу, пока другой воин не успокоил его и не объяснил, кто я такой.

Суматоха привлекла внимание людей, сидевших вокруг ближайшего костра. Их было трое, и один взмахом руки подозвал меня.

– Я видел тебя в зале несколько дней назад. Вблизи ты даже больше, чем мне тогда показалось. Иди сюда, дай тебя как следует разглядеть.

Это был мужчина средних лет с черными как вороново крыло волосами и обветренной кожей, но лицо его было изуродовано свернутым на правую сторону носом с белевшей над ним переносицей. Говорил он низким и хриплым голосом.

– Похоже, клан Ода заполучил очередную европейскую безделушку, – произнес он.

Двое других рассмеялись. Их эмблемы не походили на айву клана Ода. Это был цветок с пятью лепестками и чем-то похожим на солнце в центре.

– Я – не европеец. Я – африканец.

– Аф-ри-ка-нец.

Он произнес это слово медленно, будто пробуя на вкус. Размеренным шагом обойдя меня кругом, он остановился передо мной, сцепив руки за спиной.

– Африканцы и европейцы действуют заодно?

– Нет, – ответил я. – Не совсем.

– Но сюда вы приехали вместе. Ты и священник.

– Да.

– Африканец и европеец.

– Да. Но мы – разные люди, мы не…

– Вы приехали сюда, чтобы изменить нас.

Двое мужчин, по-прежнему сидевших у костра, неловко заерзали, и один из них предложил товарищу вернуться к костру.

– Иди сюда, Хидэмицу, присядь. Оставь его в покое. Он не причинил тебе бесчестья.

– И я не намерен никому причинять бесчестия, – я склонил голову перед ломоносым Хидэмицу. – Прошу прощения, если чем-то оскорбил вас.

– Ты меня не оскорблял. И я тебя тоже, – сурово ответил он. – Я просто спросил, зачем ты здесь, так далеко от дома.

– Я никого не собираюсь менять. Научившись некоторым вашим обычаям, я хочу узнать еще больше.

– Африканец надеется узнать обычаи японцев.

Хидэмицу хохотнул и обернулся к остальным, рассчитывая, что они присоединятся, но те поспешили уставиться на огонь. Я заговорил, но Хидэмицу перебил:

– А европеец? Священник? Он тоже приехал учиться у нас? По мне, так что африканцы, что европейцы. Вы приезжаете со своими безделушками и изобретениями, потом заменяете наше оружие своим, нашу одежду своей, наши истории своими. Сегодня вы просите нас молиться вашему богу, завтра потребуете склониться перед вашим королем или есть из ваших рук.

– У меня нет короля, – не поднимая головы, ответил я. – У меня нет земли, нет дома. Я здесь, чтобы служить, и больше ничего.

Хидэмицу сплюнул, потом жестом приказал мне уйти, буркнув на прощание:

– Я хотел взглянуть на тебя поближе. Теперь увидел.

* * *

Утром все наспех позавтракали, потом свернули циновки и навьючили лошадей. Костров не было, если не считать небольшого огонька у шатра господина Нобунаги, где горстка слуг готовила горячую еду и чай. Я узнал одну из служанок – ту самую робкую девушку с россыпью оранжевых пятнышек в глазах, которую поднимал в Хонно-дзи. На мгновение мне захотелось подойти к ней и извиниться, но я вспомнил растерянное выражение ее лица, когда Нобунага указал на нее в зале, и решил, что она не обрадуется вниманию.

Возле костра сидел Ранмару, молодой самурай, похоже, бывший правой рукой Нобунаги. По бокам от него стояли двое. Ранмару заметил меня, встал, и все трое подошли ко мне.

– Наш господин приказывает, чтобы сегодня ты ехал с ним.

Двоих его спутников звали Огура и Дзингоро. Они были братьями и очень походили друг на друга. У Огуры была чуть более широкая челюсть, но в основном я различал их по прическе: у Огуры волосы были стянуты в строгий пучок, а у Дзингоро свободно распущены по плечам. Оба были гибкими и двигались изящно и бесшумно. У них был вид людей, повидавших войну, в то время как Ранмару, гладкокожий, с угольно-черными глазами и утонченными чертами лица, совсем не производил такого впечатления, хоть я и знал по опыту, что недооценивать нельзя никого.

Троица молодых самураев расположилась вокруг Нобунаги, охраняя его. Ранмару ехал между мной и даймё, а Огура и Дзингоро следовали вплотную позади. Они заняли свои места так слаженно, что было ясно – у них был большой опыт телохранителей.

Нобунага ударил коня пятками, и, ни слова не говоря, тронулся в путь. На ночевку мы остановились в долине и начали день с пути вверх по извилистой дорожке к гребню поросшего травой холма.

– Ты уже не первый день в Японии, Ясукэ.

Я чуть помедлил, не сразу вспомнив, что теперь мое имя звучит именно так.

– Три месяца. Почти четыре, – ответил я, спеша исправить оплошность; пока было трудно сказать, как много можно рассказывать о нашем путешествии, но моя жизнь теперь была в руках этого человека, а не иезуитов. – Мы приплыли в Кутиноцу. Отца Валиньяно принял господин Арима, и оттуда мы отправились в Киото.

– Хм… Скажи, что ты думаешь о нашей стране?

– Я пока еще недостаточно видел, чтобы говорить об этом, господин. Но народ здесь кажется добрым и любознательным, и обходился с нами хорошо.

– Кроме того случая, когда они пытались догнать тебя и разорвали на тебе одежду, – улыбнулся Нобунага.

– Я так и не извинился за то беспокойство, которое вызвал. Надеюсь, господин простит меня.

– Тебе не за что просить прощения. Ты не сделал ничего – просто был самим собой. Виноваты те, кто не смог удержать себя в руках. Не извиняйся за поступки других.

– Да, господин. Спасибо.

Мы ехали молча, пока не добрались до гребня холма. Дорога перед нами вела в рощицу невысоких лиственных деревьев, блестевших изумрудной листвой в лучах утреннего солнца.

– Ваша страна очень красива, мой господин.

– А… Это ты еще ничего и не видел. Цветение вишни, бамбуковые леса, величественная снежная шапка горы Фудзи. – Нобунага жестом подозвал свою маленькую свиту. – Но нам всем это знакомо. Расскажи нам о том, чего мы не знаем, Ясукэ. Расскажи нам о своей стране.

– Меня угнали в довольно юном возрасте, мой господин. Страна, о которой вы говорите, уже давно перестала быть мне домом.

– Ерунда. Место, где человек родился, имеет значение. Откуда он, имеет значение. Кто был его предки, имеет значение.

Я кивнул, вспомнив слова брата Органтино, когда меня вызвали в Хонно-дзи: «Если ты сможешь рассказать ему то, чего он не знает, он это оценит». Подумав о том, что он хотел бы услышать, я вспомнил все, что смог, и неуверенно начал рассказ.

– Я родился в деревне, где добывают руду и делают из железа разные вещи на продажу. Мы жили у подножья холмов и работали в пещерах. На равнине мы сажали бобы и косили траву для коров и коз. Но моя родина обширна, и люди там живут разные. Кто-то живет у моря, кто-то – в лесной чаще. Одни выживают в пустыне, а другие учатся в великих городах с большими глинобитными зданиями, библиотеками и шумными рынками. Мы держим скот, а в других частях страны живут дикие звери.

Я попытался вспомнить рассказы отца, не вспоминая его самого. Не думая о том, как он блуждал по долинам и холмам из деревни в деревню в поисках моих следов, не думая о его сердечной боли, его отчаянии или, что, возможно, хуже, его нежелании отказаться от надежды. Я исключил рассказчика, позволив себе повторять лишь детали из его рассказов.

Я начал описывать им полоски зебры, витые рога газели, ярость льва, ловкость пятнистого леопарда, перемахивающего с ветки на ветку. Грациозность высоченных жирафов, огромную пасть гиппопотама с похожими на пеньки зубами и грозную атаку бронированного носорога, которому все прочие звери безропотно уступают дорогу. Окружившие меня путники слушали с благоговейным трепетом.

– Значит, там не только люди имеют гигантские размеры, – пошутил Огура, и все рассмеялись.

Я вспомнил вырезанную когда-то маску носорога, как пальцы матери касались гладкой поверхности дерева, какое тепло исходило от нее, когда она сидела рядом. С удивлением я осознал, что уже давно не думал о ней. Но я подавил в себе эти мысли и продолжил рассказ.

Нобунага заинтересовался еще сильнее, когда я рассказал ему о слонах, об их огромных размерах, о том, как яростно они топтали врагов ногами и беспощадно расшвыривали их бивнями. Как в древние времена Ганнибал использовал их в войне, а потом индийцы стали ставить небольшие башенки на их спинах и ходить на них в бой. Нобунага впитывал все, но, похоже, больше всего его интересовала военная тема.

– Ты был воином?

– Да, – ответил я. – Меня обучали после того, как захватили, – «и заставляли сражаться», едва не сорвалось с языка, но я успел сдержаться. – Я воевал.

– Расскажи, что ты видел.

– Где бы я ни бывал, люди сражались по одним и тем же причинам – из-за земель или из-за веры.

Похоже, ответ разочаровал Нобунагу. Я вспомнил другой совет брата Органтино, когда мне впервые предстояло встретиться с Нобунагой, – не расслабляться. Утренняя поездка выдалась долгой, и я слишком легко ввязался в разговор. Пришлось подумать, какой еще ответ я мог дать.

– Местность очень важна, – заговорил я, огладывая гряды холмов и узкие дороги. – В Европе и Индии сражения проходят в основном на равнинах. Для штурма вражеских укреплений там используют пушки и другие большие машины. Здесь, среди гор, возить такие орудия будет трудно. Ваша земля сама по себе делает это оружие неэффективным.

Нобунага принялся поглаживать подбородок, и мгновенная хмурость слетела с его лица, поэтому я продолжил. Мне было трудно описать по-японски требушет, и ответом мне стали недоуменные взгляды. Я перешел к рассказу о фалангах, в которых воины шли единым строем, укрываясь большими щитами, что вызвало спор между Огурой и Дзингоро о том, что лучше – иметь щит или оставить обе руки свободными для боя.

Около полудня Нобунага скомандовал привал. Слуга принес табурет для Нобунаги, а остальные стали спешно готовить пищу. Остальные сели на землю полукругом лицом к нему. Принесли и раздали дощечки с едой. Я быстро съел свою порцию, и Нобунага жестом распорядился принести еще.

– Кто правит твоей страной? – спросил он.

– В Африке нет правителя. У каждого племени свой вождь.

Он удовлетворенно кивнул.

– Значит, все как у нас. Но так было не всегда. Ты знаком с нашей историей?

– Немного, господин. Отец Валиньяно постарался, чтобы мы до приезда узнали все что можно.

– Рассказывай.

Я поерзал, устраиваясь поудобнее. Остальные, сложив ноги под собой и вытянув стопы вдоль земли, сидели на собственных пятках совершенно свободно, но их этому учили с детства. Непривычному человеку было больно сидеть неподвижно в таком положении, но пока они терпели мое неумение. Я чуть приподнялся на больших пальцах, стараясь как можно незаметнее ослабить давление на щиколотки, потом уселся снова.

– Сотни лет назад власть императора была абсолютной. Но благородные семейства соперничали за его благосклонность и положение в обществе, в конце концов подорвав силы самого императора. Власть захватил клан Минамото, установивший сёгунат, в котором формально правил император, но по-настоящему страной и военными делами полностью управлял сёгун. На смену сёгунату Минамото пришел сёгунат Асикага, который продержался больше двух веков, пока мой господин не низложил последнего сёгуна из клана Асикага.

Ранмару коротко кивнул мне, словно признавая, что я намеренно многое опустил, и подсказывая, что мой ответ не приведет к осложнениям. Нобунага заговорил сам, дополняя мой рассказ теми деталями, которые нравились ему самому.

– Да, я низложил сёгуна, но не я уничтожил сёгунат. Это сделала их собственная беспечность. Они назначили наместников в каждую провинцию, поручив им поддерживать мир, собирать налоги и содержать силы, готовые к войне по первому призыву сёгуна. Но с каждым поколением сёгуны становились слабее, больше интересуясь культурой и искусством столицы, чем трудностями провинций. Наместники начали оставлять себе собранные налоги и использовать свои силы для расширения собственных территорий. Некогда единая Япония стала землей воюющих государств, и сёгун был не в силах это прекратить.

Нобунага уже не обращался ко мне или к кому-то еще. Он смотрел в пространство над полем. Остальные люди, сидевшие полукругом, склонили головы, и я понимал, что должен поступить так же, но был слишком зачарован этой речью. Лицо Нобунаги пылало страстью, которой я не видел прежде, и только в этот момент я впервые смог сопоставить этого человека с тем образом, который создал брат Амброзиу. С образом человека, обуянного честолюбием и готового преступить любые границы.

– Больше ста лет мы постоянно сражаемся. И даже не с врагом, а между собой. Японцы против японцев. Мы проливаем кровь друг друга, отбираем земли друг друга, выжигаем поля друг друга и разрушаем замки друг друга. Семьи бьются против тех, кто раньше предлагал им убежище, бок о бок с теми, кто прежде убивал их предков. Клан сражается против клана лишь ради чести семьи. Мы – дом разделенный.

– Но вы объедините нас и сделаете единым народом, – тихо произнес Ранмару.

Нобунага, казалось, вышел из транса. Он окинул взглядом людей, сидевших перед ним со склоненными головами, кроме Ранмару и меня.

– Мы сейчас едем сражаться с врагом? – спросил я.

– Нет. Разве тебе никто не сказал, куда мы направляемся?

– Мне не нужно было это знать.

Теперь и остальные подняли головы. Пара слуг проскользнули внутрь круга, чтобы собрать миски, доски и чашки. Никто не обратил на них внимания.

– Мы едем в мой родной замок, Адзути. Там мы займемся приготовлениями. Встреча с врагом случится очень скоро. Тебе вернули оружие?

Копье и меч мне пока не вернули, и я уже начал подумывать, что этого не произойдет никогда. Но, услышав простой вопрос Нобунаги, Ранмару поклонился и поспешил покинуть круг, видимо, чтобы найти слугу, который принесет мои вещи.

– Мой господин, позволите вопрос?

Нобунага кивнул.

– Когда меня впервые позвали к вам, вы попросили рассказать вам историю. Я очень благодарен за возможность ее услышать, но, наверное, неправильно ее истолковал. Не содержалось ли в ней какого-нибудь послания?

Нобунага встал и дал слуге сигнал унести табурет.

– Пора ехать, – сказал он. – Если не задержимся в пути днем, то к утру будем уже в Адзути.

Остальные встали, и я последовал их примеру и на затекших ногах похромал к лошади, радуясь возможности наконец-то подняться с колен.