Текст книги "На улице Дыбенко"

10

– Здравствуйте, я по объявлению. Я в газете «Все для вас» прочитала, вы комнату сдаете. Сколько хотите в месяц? Не поняла. Какие услуги? Понятно, до свидания.

Кира сидела с трубкой, зажатой между плечом и ухом, склонившись над журнальным столиком, и, как отец неделю назад, накручивала диск треснувшего телефона.

– Здравствуйте, я по объявлению. Я в газете «Все для вас» прочитала, вы комнату сдаете. Сдали уже? Очень жаль.

Она звонила уже второй день, но ничего путного не находилось. Попался старичок, готовый сдать комнату почти бесплатно. Кира обрадовалась, но потом оказалось, что у старичка после смерти жены бессонница и ночные страхи, и нужно-то всего ничего – убаюкать его перед сном, песенку спеть, по голове погладить, а там уж как пойдет. А может, Кире и понравится – завлекал на той стороне провода дребезжащий мужской голос.

Некоторые наотрез отказывались брать квартирантку с котом. Шерсть повсюду, мебель драть будет и гадить где ни попадя. Знаем-знаем, видали!

Кот, чувствуя свою никчемность, последние дни смирно сидел на папиной раскладушке. Он даже забыл о бесившей его черепашке и о заключенной в оконном проеме мухе. Спешный сбор вещей, куча разбросанных коробок и тюков по дому – все это подсказывало, что судьба его решается и лучше не перегибать палку.

Кира выбилась из сил. Деваться действительно было некуда. Нужно срочно съезжать. Но куда?

Она набрала очередной телефонный номер.

– Здравствуйте, я по объявлению. В газете «Все для вас» прочитала, вы комнату сдаете. Сколько вы хотите в месяц?

– Ась? – продребезжал в трубке женский старческий голос.

– Вы комнату сдаете?

– А-а-а, погоди-погоди, тах то ж внучка моя, Валька, бумагу в газету отослала вчерась. И так быстро пропечатали? Гляди-ка… ну да, сдаю, миленька. Коли кому жить негде, так добро пожаловать.

– А сколько вы хотите в месяц?

– Тах то ж мне много не надо. У тебя, положим, сколько есть?

– Немного.

– Так мне того и хватит. Что ж мы, крохоборы, что ль, какие, узурпаторы? Сколько дашь, и на том спасибо.

– Триста рублей в месяц хватит?

– Хватит. Не военное время, поди. Пенсия у меня хорошая. Не жалуюсь. Это внучка удумала. Я ж слепая стала, а они в другом районе живут. В Красноармейском. В Заканалье. Слыхала?

– А к вам с котом можно?

– Вот… а я не вижу ничего, так вот внучка моя, Валька, и говорит: бабенька, давай-ка мы тебе студенточку подселим. Чтоб присматривала за тобой, ну чтоб я тут пожар не учинила да не убилась бы ненароком. И отнесла бумагу в газету, а они, поглядь, как быстро пропечатали…

– Когда можно к вам переехать?

– Так хоть завтра. Сегодня не ехай. Завтра давай. Я с Матреной во дворе в полдень встречаюсь. Она мужа схоронила, печенья да конфеты принесет – помянуть. Завтра ехай, миленька.

* * *

Нельзя было переезжать не глядя – мало ли что. И Кира поехала на разведку. Бабуся жила в Советском районе на улице Тормосиновской. Ехать пришлось на троллейбусе, потом на трамвае и еще идти прилично от Волги вверх ко второй Продольной. От университета далековато, но это не главное. Главное, чтобы старушка была адекватной.

Дом оказался полуразрушенной двухэтажкой. Было даже странно, что там живут люди. У входа сидели два смурных мужичка, пили пиво. Неподалеку от них среди старых кленов на веревках висело неприглядное белье.

– К Зинаиде, что ли? – шепнул один второму, провожая взглядом входящую в подъезд Киру.

– Да нет у нее вроде таких. Я ихних всех знаю. А эта нерусская какая-то.

Кира поднялась по деревянной скрипучей лестнице на второй этаж и, не найдя звонка, постучала в дверь. Никто не открыл. Постучала сильнее. «Бабка слепая, так еще и глухая», – подумала Кира, но как раз в этот момент послышалось шарканье и заскрипел замок. Из-за двери осторожно показалась маленькая седая голова с косой, уложенной в виде калача. Старушка устремила взгляд в неизвестном направлении, но через несколько секунд взгляд ее сфокусировался, как объектив фотокамеры, и она разглядела Киру.

– Енто ты, миленька?

– Я, – ответила Кира, хотя не была до конца уверена, о ней ли идет речь.

– Ты кота моего во дворе не видала? Рыжий такой? Кысь-кысь-кысь, – зычно позвала старушка, – шельма, бродяга эдакий. И где ж его носит? Вторые сутки пошли. Так ты проходи, чего на пороге топтаться, – старушка попятилась, открывая дверь.

В прихожей Киру накрыло удушливым запахом сгнивших продуктов, кошачьей мочи, грязного белья и лекарств.

– Где-то комнатные были, шут их знает где, погляди тут, миленька. – И старушка указала пальцем в угол, где валялась куча всякого барахла. – Видишь? Комнатные. Переобуться.

Речь, по-видимому, шла о тапках, но ничего похожего Кира там не увидела. Разгребать кучу руками не хотелось, а тем более – надевать сомнительные бабушкины скороходы.

– Бог с тобой, – махнула рукой бабуля, – так иди! У меня все равно не прибрано. Гляди мои хоромы.

Кира прошлась по квартире, заваленной всем, чем только можно. Бабушка семенила за ней, касаясь рукой стены. На полу по углам валялись бумажки, газеты, одежда. Старушка двигалась по протоптанной колее. По стенам свободно ползали тараканы. На кухне беспорядочно лежала немытая посуда. На диване в большой комнате спали два кота. Не рыжие. Интересно, как бабулька их различает.

– А твоя комната тута, поглянь.

Бабушка отворила дверь. В маленькой узкой комнатушке стояла железная кровать, круглый стол и небольшой шкаф для книг. «Дело за малым осталось, – подумала Кира, – найти старуху-процентщицу».

– Матрас я тебе дам. Мужа моего покойного. Хороший матрас. И одеяло ватное. Стеганое.

Кира прошла в комнату, села на единственный стул, но он отчаянно зашатался – пришлось встать.

– Зимой у нас тепло. Гляди, камин есть. Газом топится. Чирк спичкой – и красота! Как в Африке. Я уж не могу включать, не вижу, а коли ты жить будешь, будем топить. Но батареи тоже есть.

Кира рискнула присесть на железную сетку кровати.

– Одна беда – ванны нет.

– Как нет?

– Тах то ж старые дома. После войны строили. Не было тогда их. В бани ходили.

– А как сейчас?

– Соседи, которые помоложе, поставили давно. А мне-то уж сколько осталось? – старушка махнула рукой. – Да и привыкла я, в тазу моюсь. Тебе-то оно, небось, попервой не с руки будет. Привыкнешь потом. Или я подсоблю. Полью на тебя из черпака. Мы камин растопим, воды нагреем, тут жарить, как в бане, будет.

Кира покачивалась на кровати и следила за тараканом, спешившим куда-то. Вот ведь как. И у него есть дом, семья, дела. А у нее что? Она посчитала в уме деньги. В саду – двести. Уроки двести. Из окна клен тянул зеленые лапы для объятий. Надо решаться.

– Бабуль, я сегодня вечером перевезу часть вещей и останусь ночевать, а завтра еще довезу.

– Добро, добро! А я матрас вытащу на улицу, подсушу. Пирожок с киселем бу-ушь?

11

Баба Зина была не совсем слепой, а слабовидящей. Кире казалось это очень удобным способом примирения с действительностью, и в этом смысле она ей даже немного завидовала. Тараканов, к примеру, старушка не видела. Они ей жить не мешали, и она им, в свою очередь, тоже. Чем не единение с природой?

Киру же тараканы раздражали. Пришлось купить специальный карандаш и, как Хома Брут, очертить свою комнату. Через какое-то время тараканы смирились и перестали заползать к Кире. Но стоило ночью включить свет на кухне, как они от неожиданности сыпались с потолка и в ужасе разбегались в разные стороны.

Котов старушка различала на ощупь. У Барсика ухо драное, у Васьки хвост надломлен, а Маркиз – рыжий лохматый и в колтунах. Баба Зина ловила его и, зажав между колен, ловко срезала колтуны. Маркиз терпел.

Кот Киры не был «гулящим» и становиться не собирался, но хозяйка каждое утро настежь отворяла дверь, выпуская свою кошачью стаю на волю со словами: «Паситесь, кони!» И Ося стал потихоньку выходить на улицу. Поначалу шугался, а потом освоился и выучил дорогу домой.

– Поглянь, миленька, не твой ли скребется у двери, – спрашивала баба Зина, – дай пожрать да смотри, чтоб у моих не харчевался.

Ося у бабы-Зининых котов и не думал харчеваться. Старушкины были приучены есть куриные головы и лапы, которые она им бросала на пол. Коты потом растаскивали их по углам.

– Скотина покормлена, – рапортовала баба Зина и усаживалась в кресло «смотреть телевизер».

А Кира варила своему рыбу с макаронами.

– Ишь какой прынц! – восклицала старушка, и непонятно было, чего в этом возгласе больше – восхищения или возмущения. Ей, выросшей в окопах Сталинграда, казалось кощунственным варить что-либо для котов.

О существовании черепашки баба Зина не знала. Кира сразу не рассказала, а потом уже было ни к чему. Все равно бабуся ее не разглядела бы. Да и в комнату к Кире она не заходила – боялась «загваздать» ее книги.

Баба Зина при своем зрении каким-то образом умудрялась стряпать сама, но из этого ничего путного не выходило. В квартире постоянно что-то горело, падало, билось, разливалось. По следам, ведущим на кухню, с легкостью можно было прикинуть бабушкино меню. На полу валялись ошметки овощей, рыбные головы и хвосты. Старушка брала метлу и живо разгоняла все это по углам, и ей казалось, что теперь прибрано. Кира сидела в такие минуты в своей комнате и, как во время бомбардировки, прислушивалась к подозрительным звукам из кухни, готовая в случае опасности кинуться на помощь.

А ближе к вечеру старушка, припорошенная мукой, украшенная рыбной чешуей, подносила Кире на непрезентабельной тарелочке что-то сомнительное, приговаривая:

– Покушай, миленька, покушай.

Кира благодарила и тем же вечером выносила бабушкины угощения местной собачке, за что та была ей безмерно благодарна. Кира садилась покурить на самодельную лавочку.

– Глянь, нерусская, а собак любит, – заметил как-то один из смурных мужичков у подъезда.

Мужички, Лерыч и Генка, не старые, а вымотанные и неухоженные, почти всегда навеселе, были частью пейзажа – сидели под кленами в любую погоду и со временем стали заговаривать с Кирой.

– Расскажи-ка, красавица, не цыганка ли ты? – поинтересовался как-то Лерыч.

– Не цыганка, – улыбалась Кира, подставляя лицо слабеющему октябрьскому солнцу.

Она вытащила сигарету. Генка поспешно чиркнул зажигалкой. Раз-другой-третий. «Левой рукой неудобно же, – подумала Кира и тут заметила, что у него вместо правой кисти – культя, которую он старательно прятал в рукав.

– А кто ж, если не секрет? – не унимался Лерыч.

Кира погладила собаку. Та перевернулась на спину, согнула лапы и подставила пузо для чесания.

– Да я сама не знаю, кто я.

– Вот те раз, – округлил глаза Лерыч, – сиротка, что ли?

Кира чесала собачье пузо, сидя на корточках. Что сказать этим людям? Какое правильное слово выбрать? Нет такого слова, каким можно было назвать ее национальность. Всего не расскажешь. Да и откуда начинать отсчет? С бабушек, дедушек? С сумгаитской резни? В школе поначалу дети выкрикивали ей: «Эй, ты, грузинка, уезжай в свою Армению», «Черномазая армянка, ехай в свое Тбилиси». У нее был непривычный говор, она тянула слова и к каждому слову добавляла «да»: «дай, да-а-а», «хватит, да-а», «пойдем, да-а». Дети над ней смеялись. Потом, конечно, все привыкли, и никто уже не обижал, а даже наоборот. Преподавательница русского языка, раздавая тетради с проверенными изложениями, желая похвалить Киру, объявляла громко на весь класс:

– И опять одна Кира не сделала ни одной ошибки, притом что у девочки русский язык не родной.

Не хотелось спорить – объяснять, что русский язык для нее единственный родной и другого никогда не было. Да, она нерусская. Темноволосая. Кудрявая. Смуглая. Так бывает. Но кто она на самом деле, она не знает, и никто не знает. Потому что нет ответа. Потому что невозможно выбрать что-то одно из того, что в ней смешалось. А перечисления «одна бабушка еврейка – другая русская – один дедушка азербайджанец – другой армянин» ничего не объясняют, а только запутывают. Да и не была ее бабушка русской. Она была молоканкой и русской себя никогда не считала. А кто такие молокане, люди не знали. И как им теперь объяснить? И кому это интересно? И теперь, когда почти все умерли, пропали, сгинули и не на кого опереться, не к кому примкнуть, стать частью стаи, кто она – если не сиротка?

– Ну, че ты в душу к человеку лезешь, – вступился Генка, – все люди – братья. Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь. Слыхал?

– Да я че? Я ниче. Интересно просто, – оправдывался Лерыч и, откупорив очередную бутылку пива, протянул Кире: – Будешь?

Кира сидела с ними. Пила пиво. Молчала. Слушала. Улыбалась.

Допив и докурив, затушила бычок в консервной банке.

* * *

– Странная деваха, не пойму, – заключил Лерыч, когда Кира зашла в подъезд.

Генка ничего не ответил. Было в этой девушке что-то запрятанное. Ларец за семью печатями. Непременно хотелось разгадать. Мелкая, хрупкая, как дите. Молчит, приглядывается. Неглупая, видать. Не то что местные балаболки дворовые.

– И курит как паровоз, – добавил Лерыч.

12

Денег постоянно не хватало. Отцовские запасы к декабрю закончились. Надо было что-то делать.

– Может, нас в стриптиз возьмут, – предположила Наташа.

Наташина мама уже две недели была в запое. Девушки топтались по заваленному окурками двору пединститута, судорожно размышляя, где бы раздобыть денег. На носу были зимняя сессия и Новый год.

– Кто нас в стриптиз возьмет? – засомневалась Кира.

– А чем мы хуже?

Наташа в толстых шерстяных рейтузах и собачьей шубе была похожа на золотоискательницу из Клондайка.

Кира окоченевшими пальцами листала тетрадь с лекциями.

– Давай повторим. Клюев – представитель новокрестьянской поэзии ХХ века, из староверов…

– Из староверов, – повторила Наташа.

С Клюевым они по-быстрому разобрались. Дальше по списку шел Мариенгоф…

* * *

В газете «Все для вас» Наташа нашла объявление о работе. Красивые молодые смелые девушки приглашались танцевать стриптиз в ночном клубе. Зарплату обещали выплачивать каждый вечер. Иногородним предоставлялось общежитие. Решили попробовать. Встреча была назначена на семь часов вечера на площади Ленина. И теперь они, как цапли, шли маленькими шажками по обледенелому асфальту, поддерживая друг друга под локоть. Обе были в ажурных колготках и на высоких каблуках. У Киры не было обуви на каблуках, и Наташа одолжила ей свои сапоги. У той нога была больше, но выбирать не приходилось.

Стояли, притопывая и прихлопывая. На каблуках сложно было держать равновесие, приходилось слегка наклоняться вперед. Работодатель запаздывал.

Кире эта затея не нравилась. Но Наташа заверила, что бояться нечего. Тем более раз объявление в газете и телефоны есть, значит, все официально.

Они уже представляли, на что потратят свои первые гонорары. Составляли меню на Новый год. Кира мечтала о мартини с апельсиновым соком, а Наташа о салате с крабовыми палочками – она была гурманом. «Если еще немного подкопить, можно будет купить дубленку», – рассуждала вслух Кира. У нее на зиму ничего не было. Пальтишко со школьных времен износилось и стало вконец мало, а куртка, в которой она пришла сейчас на собеседование, была короткой и совсем не грела. Наташа недавно взяла в долг и купила на рынке собачью шубу. Тема зимней одежды была для нее закрыта. Хорошо бы прикупить ботфорты. Но это не горит.

У памятника притормозила покоцанная «девятка» с затемненными стеклами. Из нее вышел молодой человек с борсеткой под мышкой. Из-за угла появилась полноватая женщина в мужской меховой шапке.

– Гарик, – представился молодой человек и протянул руку сначала Кире, потом Наташе, – а это Нинок, моя правая рука, – указал он на женщину.

– Ну что, девчонки, поедем в офис, обговорим условия работы. Чаю выпьем – согреемся, – предложила Нинок, – контора рядом.

Перспектива погреться казалась привлекательной. Но все же Наташе хотелось прояснить некоторые рабочие моменты прямо сейчас.

– Простите, я по поводу профессионализма. Я понимаю, что и обезьяну можно научить танцевать. Но все же, есть ли у вас какие-то определенные профессиональные требования?

Гарик и Нинок переглянулись.

– Видите ли, Кира в детстве занималась спортивной гимнастикой, – сказала Наташа, и Кира кивнула в знак согласия. – А я – русскими народными танцами. Думаю, у шеста мы справимся. Но, возможно, нужны какие-то особые умения и техники, которыми мы не владеем. Мы переживаем, что не справимся, – добавила Наташа.

– Справитесь, – успокоила Нинок, – все справляются.

– А что самое главное в этой работе? Как вы думаете? – не успокаивалась Наташа. – Техника или чувство ритма?

Гарик и Нинок снова переглянулись. Гарик посмотрел на часы.

– Девчат, по правде говоря, главное – сосать хорошо, – ответил Гарик. – А то, знаете, бывают девчонки умелые, и так могут, и эдак. Там такая техника – мама не горюй! А в рот берут плохо, понимаете? То ли техника хромает, то ли чувство ритма, кто его знает. Мы уж с ними бьемся, бьемся. Хоть курсы открывай, честное слово, да, Нинок?

Нинок кивнула.

– Ну че, девчат, поехали?

* * *

– Стриптизерши, е-мое, – вздохнула Кира.

– Ой, не говори!

Они сидели у Наташи на кухне, пили чай с сушками.

– А мать где? – шепотом спросила Кира.

Наташа кивнула в сторону закрытой двери.

– Ну ее, пусть спит, ради бога. Че там дальше? Вещай давай.

И Кира раскрыла тетрадь с лекциями.

– Слухай сюда…

Они сидели в полутемной кухне и были похожи на первых христиан, собиравшихся по ночам в римских катакомбах.

– Основоположник русского футуризма, – читала Кира приглушенным голосом, отчего речь ее звучала торжественно, как если бы она читала народное воззвание, – создатель нового поэтического языка…

Кира выдержала паузу.

– Велимир Хлебников…

Наташа любила слушать Киру. В ее исполнении даже абсолютно бессмысленные стихи обретали плоть и кровь. Нужно было только довериться. Забыть, что это всего лишь слова, написанные в столбик каким-нибудь сутулым умником, страдавшим запоями или нервной болезнью. Нужно просто верить. Верить…

Кира читала, взмахивая руками:

 
О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!
Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
О, засмейтесь усмеяльно!
О, рассмешищ надсмеяльных – смех усмейных смехачей!
 

Послышались шаги, и на кухне появилась Наташина мама, босая, в старой комбинации. Тяжелыми шагами прошла она к раковине, набрала воды в стакан и жадно выпила.

– Что, девки? Опять поебенью страдаете, – сказала она с легким упреком в голосе. – Лучше б денег заработали. Кто вас кормить будет, коров здоровых?

13

Денег не было. Кира варила гречневую кашу, иногда к каше покупала банку тушенки.

В саду ее кормили, но там она бывала три раза в неделю и успевала только на полдник. Дрожащими от голода руками она накладывала себе сырники. Один-два-три. Хотелось взять еще, но было неловко. Чашка с горячим чаем приятно обжигала озябшие руки.

За неделю до Нового года звонила мать. Плакала в трубку:

– Он меня бросил!

– Кто?

– Этот грузинский сучий потрох! Моя жизнь кончена!

Кира терпеливо ждала, пока мать выговорится.

– Он разбил мне сердце! Всю душу измотал! Я теперь никому не верю. Что мне делать?

Кира стояла с телефонной трубкой в темной прихожей и ногтем отколупывала со стены вековые наросты.

– Кисель бу-ушь, миленька? – спросила ковыляющая из кухни баба Зина.

– Он занял у меня деньги и исчез, – всхлипывала мать. – Что мне делать? Где его искать?

Кира с телефоном в руках подошла к окну на кухне. На лавочке сидели Лерыч с Генкой, пили пиво.

– А как ты мой номер узнала? – спросила Кира, вглядываясь в окно.

– Наташке твоей позвонила.

Генка увидел Киру в окне и призывно помахал.

– Ладно. Не грусти. Все образуется, – сказала Кира, потому что надо было что-то сказать.

* * *

Кира помнила, как ее молоканская бабка, ругаясь, кричала на мать, что та, мол, не мать, а черт знает что. Что только такая извергиня могла дитю димедрол на ночь давать, а сама по дискотекам шляться. Что мозгов у нее нет и надо было еще тогда ее сраную башку оторвать да выбросить. Но пожалели дуру. Поскольку мать все-таки.

Еще Кира помнила, как мать просила ее не рассказывать отцу о том, что Коля приходил. И Кира молчала. Это был их общий секрет, и нельзя было проговориться.

После Коли был Петя. А уже после Пети, для полного счастья – Нугзар.

Было еще другое. Страшное. Но Кира не разрешала себе думать об этом, и со временем оно перестало существовать.

Только по ночам демоны из вязкой памяти пробивались сквозь круг, старательно очерченный Кирой. И тогда в темных, тягучих, мутных снах являлся он.

* * *

– Сядь ниже, – просил он, когда машина трогалась.

И Кира сползала вниз, чтобы ее не было видно из чужих автомобильных окон.

– Еще ниже.

Одной рукой он вел машину на небольшой скорости, а другой – приподнимал ей юбку. Эти мерзкие пальцы, толстые, жирные, скользкие как черви, касались ее, пытались пролезть глубже. Вот они уже копошатся в ней.

– Пойдем сегодня на карусели? – призывно нашептывал он. – Мама нас отпустит.

Дыхание его было густым и вязким, как огненная река.

Он подносил пальцы к своему сальному носу, жадно вдыхал запах и звучно выдыхал, и, казалось, из ноздрей его вот-вот выстрелят две огненные струи.

– Ты не мылась сегодня, малышка? Признайся, не мылась?

Кира просыпалась от собственного крика: «Как она могла? Как она могла со мной так?! Я же была ребенком! Ее ребенком!»