Читать книгу "Жена – калека дракону (не) нужна"

Глава 18

Мама молчала. Долгое, мучительное молчание.

Эвелин всхлипнула. Звук был искусственным, отрепетированным.

– Мамочка, я не прошу для себя. Я прошу ради детей.

Слово «мамочка» прозвучало мягко, почти по-детски. Оно повисло в воздухе, как приманка.

Мама шумно вдохнула.

– Они останутся на улице, – продолжала сестра, усиливая давление. – Дариан уже подрос. Он всё понимает. Вчера спросил, почему слуги уносят серебро. А маленькая Ида плачет, потому что мы продали её пони. Я сказала, что пони заболел. Я лгу собственным детям каждый день.

– Бедные мои… – выдохнула мама.

– Ты единственная, к кому я могу обратиться. Единственная. Я знаю, что была плохой дочерью. Знаю, что редко писала. Но мне было стыдно. Я не хотела, чтобы ты видела, какую ошибку я совершила, выбрав этого… барона!

Мама заплакала. Я услышала тихие всхлипы, шорох платья, словно Эвелин обняла её.

– Мамочка, спаси нас.

Дверь в гостиную открылась и закрылась. Голоса стихли.

Я смотрела на полоску света под дверью. Она казалась мне сейчас единственной связью с внешним миром, который продолжал жить, дышать, предавать.

– Госпожа Флорис, – прошептала Мелли. Её голос дрожал. – Может быть, они просто разговаривают. О делах.

– Конечно, – соврала я.

– Ваша мама не отдаст… – начала Мелли, но осеклась. Она не договорила, боясь озвучить то, во что сама не верила.

– Принеси мне воды, пожалуйста…

Мелли поспешила к столику, плеснув воду в стакан так, что капли попали на скатерть.

Я не боялась. Пока не боялась. Внутри была странная, оцепенелая пустота. Сто пятьдесят тысяч были выплачены мне. За мою кровь. За мои ноги, которые теперь были просто мясом и костями.

Мама могла помочь Эвелин советом. Или дать ей немного. Десять тысяч. Двадцать.

Но не всё. Не мой шанс.

– Я уверена, что ваша матушка поступит благоразумно, – кивнула Мелли, сжимая мою руку.

– Даже если она отдаст половину, там еще останется, не так ли? – вздохнула я, пытаясь не дать надежде угаснуть.

Сестра вернулась через четверть часа. Глаза у неё покраснели, но лицо выглядело спокойнее, даже удовлетвореннее. Она снова села рядом, поправила складки платья.

– Тебе нужно больше отдыхать, Флорис. Я уверена, что всё будет хорошо, – ободряюще похлопала по руке сестра.

– Ты уже уезжаешь? – спросила я.

– Да. Дети одни. Нянька ненадежная.

– Ты получила то, за чем приехала?

Её пальцы замерли на застёжке перчатки. Медленно, методично она застегнула пуговицу. Потом другую.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, не поднимая глаз.

– Я слышала ваш разговор.

Эвелин опустила глаза. На её лице появилась маска скорби, но она держалась плохо, сползала.

– Мне жаль.

– Что именно тебе жаль?

Она посмотрела на меня с укором. С высоты своего положения жертвы обстоятельств.

– Не нужно так говорить. Я приехала, потому что переживала за тебя. Но мама спросила, как дела… И я не могла молчать… Понимаешь…

– И случайно попросила у мамы деньги?

– Я была в отчаянии. Ты не знаешь, каково это – смотреть, как рушится твоя жизнь.

– Она отказала?

Эвелин помедлила. Выдержала паузу, чтобы сделать ответ весомее.

– Мы поговорили.

– Она отказала? – повторила я.

Глава 19

– Флорис, сейчас не время обсуждать чужие несчастья. Лучше думай о своем здоровье. Тебе сейчас нельзя волноваться!

Чужие.

Я лежала, не чувствуя ног, а несчастье было у неё. Моё несчастье уже случилось. Оно было фактом. А её – ещё можно было предотвратить.

– Эти деньги нужны на лечение.

– Конечно, – легко согласилась она. – Я уверена, мама примет правильное решение. Я… Я просто так… Пожаловалась… Объяснила, почему не приезжала… Как видишь, замужество не принесло мне счастья…

Эвелин наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными, сухими.

– Поправляйся, маленькая сестрёнка. Всё будет хорошо… Я уверена…

Она ушла. Легко, почти танцующей походкой.

Через несколько минут во дворе загрохотали колёса. Звук удаляющейся кареты был похож на звук захлопывающейся крышки гроба.

Я ждала маму. Минуту. Десять. Час.

Она не пришла.

Мелли просидела рядом до полуночи. Потом кухарка Агна позвала её помочь на кухне – мыть посуду, чистить картошку, делать всё то, что раньше делали другие слуги, которых уволили. Я осталась одна.

Обезболивающее постепенно переставало действовать. Боль вернулась в спину – тупая, тяжёлая, пульсирующая. Ощущение было таким, словно на меня снова медленно, сантиметр за сантиметром, опускали каменную арку. Давило на грудную клетку, не давая вдохнуть полной грудью.

Ниже пояса оставалась пустота. Чёрная, абсолютная дыра.

Я пыталась пошевелить пальцами ног. Посылала сигналы в темноту своего тела.

Снова.

Ещё раз.

Ничего. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина внутри собственного тела.

– Завтра, – прошептала я в темноту. – Мы напишем письмо. Дорога займёт не так много времени. Я думаю, что я справлюсь… Однажды я буду вспоминать это как страшный сон.

Никто не ответил. Только за стеной скрипели старые трубы, издавая звуки, похожие на стоны.

Где-то наверху ходила мама. Я слышала её шаги. Размеренные, спокойные. Она не спала.

Я представила магистра Вейрена. Почему-то он казался мне седым, с лицом, высеченным из гранита. Строгим. Он войдёт, поставит на стол чемодан с сияющими кристаллами и скажет, что мы потеряли слишком много времени. Что каналы угасли.

Но ещё не всё. Ещё можно спасти.

С этой мыслью, хрупкой и тёплой, я уснула в обнимку.

Утром магистр не приехал.

– Я передала адрес госпоже, не волнуйтесь, – уверяла Мелли, бинтуя свой надрез на пальце. Она вчера спешила, чтобы побыстрее закончить с готовкой, но когда пришла, я уже, оказывается, спала.

К полудню я решила, что магистр живёт далеко. Что дорога заняла больше времени. Или у него расписание. Ну да, конечно, расписание! Или он только сидит и ждёт, чтобы к нему прилетело письмо от Моллардов с просьбой срочно приехать и осмотреть меня.

К двум часам начала волноваться. Тревога неизвестности точила изнутри, как червь.

В три я попросила Мелли узнать, отправила ли мать письмо. Мама не заходила сегодня. Единственное, что я слышала, так это вопросы о моем самочувствии возле двери.

Мелли вернулась через несколько минут. Глаза у неё были красными, опухшими от слёз. Она не смотрела мне в лицо.

– Ну? – спросила я. Горло пересохло. – Он отказался? Уже поздно? Мы опоздали? Он… он умер? Что, Мелли! Не молчи, умоляю!

– Госпожа сказала, что сама всё объяснит.

Мама вошла ближе к вечеру. Когда солнце уже село, окрасив небо в грязно-фиолетовые тона.

Глава 20

На ней было тёмно-синее платье, которое она обычно надевала для визитов в банк или к нотариусу. Платье строгого покроя, без лишних украшений. Волосы были аккуратно уложены, ни один волосок не выбился. На щеках лежал лёгкий румянец.

Она выглядела уставшей. И довольной. Удовлетворенной женщиной, которая решила сложную задачу.

– Как ты себя чувствуешь, милая? – спросила она, подходя к кровати.

Слово «милая» напоминало теплое прикосновение ладони.

– Ты… ты отправила письмо? Когда приедет магистр Вейрен?

Мама сняла перчатки. Очень медленно. Палец за пальцем. Сначала большой, потом указательный. Каждое движение было выверенным, театральным.

– Он не приедет.

Я смотрела на неё. Ждала продолжения. Шутки. Оправдания.

– Почему? – вздрогнула я. – Он занят? У него все расписано на годы вперед?

– Магистр Вейрен не приедет, потому что мы не можем позволить себе его услуги.

– Теперь можем, – сказала я тихо. – У нас же есть деньги.

Она положила перчатки на стол. Рядом с флаконом обезболивающего.

– Я бы не сказала, – уклончиво произнесла мама. – Мы пока не можем их себе позволить.

Внутри всё похолодело. Холод прошел сквозь кожу, сквозь мышцы, добрался до самых костей.

– Где деньги? – спросила я, чувствуя, как холод сковывает пальцы.

Мама вздохнула. Так тяжело, словно я вынуждала её говорить о чём-то неприличном, грязном. Она отвернулась, глядя на пустые прямоугольники на стене.

– Я отдала их Эвелин. Твоей сестре они сейчас очень нужны!

Я услышала слова. Они прозвучали четко, ясно. Но мозг отказывался их принимать. Они не складывались в смысл.

– Что ты отдала? – прошептала я, растягивая слова.

– Компенсацию, – произнесла мать, словно готовилась к этому разговору.

– Всю? – задохнулась я. – Все сто пятьдесят тысяч?! Ты отдала сестре?!

– Почти всю. Часть пришлось потратить на срочные семейные нужды и старые счета. Налоги, долги отца…

– Сколько ты отдала Эвелин?

– Сто двадцать пять тысяч. Оставалось еще двадцать пять, но мистер Ниддл потребовал погасить задолженность. И я погасила. Неудобно перед ним. Он столько ждал отсрочки, столько раз давал нам еще месяц…

Мир не дрогнул. Потолок не рухнул. Комната не наполнилась огнем. Мама стояла возле моей кровати, такая же, как всегда. Высокая, прямая, в своем синем платье. На стене по-прежнему темнели пустые прямоугольники от проданных картин.

Только я почему-то перестала дышать. Воздух застрял в легких, став твердым, как камень.

– Это были деньги на моё лечение.

– В документах было написано: на лечение, содержание и возмещение ущерба семье, – произнесла она спокойно, цитируя бумагу, которую, вероятно, перечитывала десятки раз, оправдывая себя.

– Получается, что я – ущерб семье? – спросила я, уцепившись за эту фразу.

– Не передёргивай мои слова, Флорис, – сухо произнесла мама.

– Лекарь сказал, что у меня есть шанс. Главное – начать лечение как можно быстрее! – вспылила я.

– Он сказал, что ты, вероятнее всего, не сможешь ходить. Вероятнее всего.

– Вероятнее всего – не значит никогда! – закричала я.

– Флорис, послушай себя. – Она повысила голос, и в нём зазвенела сталь. – Ты предлагаешь выбросить огромное состояние ради слова «возможно». Возможно, да, а возможно, нет! Тут шансы пятьдесят на пятьдесят. Твой отец уже вложился в одно сомнительное предприятие. И что из этого вышло?

Она обвела взглядом пустые стены.

Глава 21

– Сомнительное предприятие?! Это мои ноги! – крикнула я. Голос сорвался, стал хриплым. – Это моя жизнь!

– А у твоей сестры трое детей! – воскликнула она, словно это был неопровержимый аргумент, снимающий с неё всю ответственность. – Её дом собирались отобрать. Ты представляешь, какой это позор? Дети оказались бы на улице! Нищие! Без крыши над головой!

– Пусть её муж перестанет играть! – выпалила я.

– Не будь жестокой. Эвелин и так наказана своим браком.

Я смотрела на мать. На женщину, которая родила меня. Кормила. Учила ходить.

– А я чем наказана?

Она отвела глаза. Впервые за этот разговор она не выдержала моего взгляда.

– С тобой произошло несчастье.

– И поэтому деньги, выплаченные за это несчастье, нужно отдать Эвелин? – закричала я так, что задрожали стекла в окнах.

– Твоя бедная сестра очень страдает. К тому же у нее дети! Ты о них подумала? Ты должна быть великодушной! Ей сейчас эти деньги нужнее.

Кажется, именно в этот момент что-то во мне сломалось. Не позвоночник. Тот уже был сломан. Сломалось что-то другое. То, что до сих пор продолжало ждать от неё невозможного. Надежда на материнскую любовь. На защиту. На справедливость.

– Нужнее? – переспросила я. Голос стал тихим, ледяным.

– Её семью, её честь и репутацию ещё можно спасти, – пояснила мама, глядя на меня так, словно не ожидала от меня такой реакции.

– А меня что? Нельзя? – процедила я сквозь зубы.

Мама молчала. Её губы плотно сжались.

– Ответь! – добавила я, глядя ей прямо в глаза.

– Не заставляй меня произносить жестокие вещи, – прокашлялась она. – Тебе очень неприятно будет их слышать. Поэтому лучше подумай, что ты хочешь на ужин?

– Ты уже их произносишь. Каждым своим словом, – прошептала я, чувствуя, как меня трясет.

Она сжала губы еще сильнее, побелев. И тут в ее глазах вспыхнула решимость.

– А теперь подумай сама! С тобой несчастье уже произошло. Факт свершился. А жизнь Эвелин ещё можно вернуть в прежнее русло. Вернуть достоинство. Дом.

– Моё лечение тоже могло вернуть мою жизнь! – закричала я в ответ.

– Могло. А могло не вернуть. Ты предлагаешь поставить под угрозу троих детей ради сомнительной возможности? Ради того, чтобы ты, возможно, сделала пару шагов? Даже если ты будешь после этого ходить с тростью, хромая на обе ноги, как тётя Дженнифер, когда её разобрал паралич, у тебя не будет ни единого шанса выйти замуж!

– Но у меня будет шанс выйти на улицу! – спорила я. Хотя в душе я понимала, что деньги потрачены. И спорить уже бессмысленно. Но боль и злость рвались из меня, и я понимала, что не могу их удержать.

– Это не их деньги, – произнесла я, глотая слезы.

– Это семейные деньги, – поправила мама. – И семья распоряжается ими по своему усмотрению. Я уже уточнила это у представителя. Так что всё законно.

– Их выплатили за мою кровь. За мою боль.

– Флорис! – с упрёком воскликнула мать.

– За мою спину. За мои ноги. Не за долги её мужа! Не за её позор!

Мама побледнела. Её лицо исказилось гримасой отвращения.

Глава 22

– После того как ты очнулась пять лет назад после того обморока, ты… ты изменилась. Ты… ты стала эгоисткой. Только о себе думала! Не о семье, а о себе! Я вынуждена думать обо всех! Почему я должна молча смотреть, как Эвелин выбрасывают из дома с детьми!

– Хотя бы потому, что ты их видела три раза в жизни! Хотя бы потому, что до того, как прокатилась новость о том, что мне выплатят компенсацию, Эвелин не удосуживалась прислать даже открытки! Она стыдилась нас! Она делала вид, что не имеет никакого отношения к Моллардам! Особенно тогда, когда к нам в дом стучали кредиторы! Она хоть на одно твое письмо о помощи ответила? Она погасила хоть маленький долг? Нет! Она нас знать не хотела, а ты отдала ей все деньги!

Я истерично рассмеялась.

Сначала тихо. Потом смех сорвался, превратился в сухой, лающий хрип. Боль в спине вспыхнула ярче, но мне было все равно.

– А теперь лежу здесь и слушаю, какая я эгоистка, потому что хочу потратить собственную компенсацию на лечение. На то, чтобы снова стать человеком. Чтобы просто иметь возможность выйти из этой комнаты!

– Никто не просил тебя бросаться под арку! – закричала мать. – Это было твое решение! Настоящая леди отошла бы в сторону!

Эти же слова тогда сказал герцог.

Ненужное спасение.

Ненужная жертва.

Ненужная дочь.

– Неужели настоящая леди не должна обладать сердцем? Неужели настоящая леди должна спокойно смотреть, как кто-то умирает на ее глазах?

Мать замолчала. Она тяжело дышала, глядя прямо мне в глаза. Теперь в ее глазах был вызов.

– Эвелин хотя бы поблагодарила меня, – продолжила мама, и в её голосе появилась странная, болезненная нежность. – Она обняла меня… Обещала писать…

Её лицо вдруг изменилось. Смягчилось. Морщины разгладились. Она улыбнулась, вспоминая тот момент в коридоре.

– Ты бы видела, как она плакала. Как обнимала меня. Всё повторяла: «Мамочка, ты нас спасла». Столько лет она не называла меня мамочкой. Столько лет между нами была стена. А теперь… теперь мы снова близки.

– Ага, – дерзко ответила я сквозь подступающие слезы. – До тех пор, пока не закончатся деньги и неприятности! А потом она снова забудет сюда дорогу!

Я закрыла глаза. Темнота за веками была густой, непроглядной.

Вот оно, что так тронуло мать. Не дети. Не дом. Не долги.

«Мамочка».

Сто двадцать пять тысяч золотых за одно слово. За иллюзию возврата в прошлое, которого больше не существовало.

– Ты купила её благодарность моими ногами, – сказала я. Тихо. Четко.

Мама отшатнулась, словно я ударила её.

– Как ты смеешь меня упрекать! Ты – неблагодарная дочь! Слышишь! – взорвалась мать.

– Она не писала тебе четыре года, – повторяла я.

– Ей было стыдно!

– Она не приехала, когда умер отец! – произнесла я, скрипя зубами.

– У неё болел муж. И она была в положении! Куда ей на похороны? Там ветра, сквозняки. Ей нужно было беречь себя!

– Она не приехала, когда болела ты. Когда ты лежала в жару и бредила. Я выхаживала тебя! Я бегала и просила в долг лекарства! – дрожащим голосом продолжала я.

– У неё были дети! Маленькие дети!

– Зато прочитала газету и добралась за сорок минут. Как только узнала про деньги.

– Прекрати! – закричала мама. А ее лицо превратилось в маску ярости.

– Сколько времени она тебя благодарила? Десять минут? Полчаса? Этого хватило, чтобы ты отдала ей мой единственный шанс? Мой единственный шанс ходить, мама.

Мама дрожала. Вся. От подбородка до кончиков пальцев.

– Я не позволю разговаривать со мной в таком тоне. Я твоя мать. Ты не смеешь упрекать меня! Ты ещё слишком молода, чтобы понимать, что иногда приходится выбирать! – ее голос звенел в комнате.

Глава 23

Я пыталась вставить хоть слово, но мать не успокаивалась.

– Ты не станешь прежней, Флорис! Не выйдешь замуж, не будешь танцевать на балах, не родишь детей! Сколько бы денег мы ни потратили, этого уже не изменить! – кричала она мне в лицо. – Ты безнадежна! Раньше твоим главным оружием была красота! То, как ты танцевала! Был шанс на удачную партию! А сейчас шанса нет! Нет его! Слышишь! К тебе никто не посватается! Ты никому не нужна, жена – обуза!

Она перевела дыхание, глядя на меня.

– Так что будь так любезна, – мать наконец взяла себя в руки, но ее голос еще подрагивал. – Не заикаться больше про деньги и лечение!

Я смотрела на неё, не отрываясь. Грудь матери тяжело вздымалась, ткань платья натягивалась и опадала. Казалось, она сама испугалась того, что только что произнесла вслух. Но забирать слова обратно не стала.

– Значит, всё закончилось? – спросила я. Голос звучал пугающе ровно, без единой дрожи. – Для меня?

Она секунду подумала, а потом нахмурилась собственным мыслям.

– Я не это сказала.

– Это! Я своими ушами слышала! Ты сказала это! – произнесла я, пытаясь сесть вопреки словам врачей.

– Тебе нужен покой. Она схватила перчатки, словно кружево вдруг стало раскалённым. – Когда ты успокоишься, мы поговорим.

– Ты подписала отказ от дальнейших претензий к галерее? – вцепилась я в последнее, что мне оставалось.

Мама замерла. Её рука уже легла на холодную латунную ручку двери. Я уже знала ответ. Он висел в воздухе, тяжёлый и удушливый, пахнущий пылью и старыми счетами.

– Это было условием выплаты, – ответила она, не оборачиваясь.

– Значит, больше денег не будет.

В ответ только тишина. Но и она была ответом.

– И лечения тоже.

Она снова промолчала. Только её плечи едва заметно напряглись, а взгляд скользнул в сторону, не в силах встретиться с моим.

Дверь закрылась. Тихо. Почти ласково. От этого мягкого звука стало ещё страшнее.

Я лежала неподвижно. Слёзы, которые до этого брызнули, больше не появлялись. Наверное, даже они не понимали, зачем приходить, если никому не нужны. Внутри разливалась странная, ледяная пустота. Она холодила сильнее, чем мраморный пол в тот день.

За окном сгущались сумерки, окрашивая комнату в грязно-серые тона. На стенах становились всё заметнее следы от проданных вещей. Пустое, более светлое место от книжного шкафа. Прямоугольник на обоях там, где висели часы. Глубокая царапина на паркете, оставшаяся от отцовского массивного стола из редких сортов дерева с зеленым сукном, которое приятно было гладить рукой.

Возле самого изголовья, там, где я могла до него дотянуться, снова отклеился край обоев. Бумага загнулась, обнажая серую, крошащуюся штукатурку.

Ночью Мелли наверняка принесёт мучной клейстер. Она аккуратно смажет бумагу, прижмёт её ладонью и будет стоять, держась за край кровати, пока та не схватится.

Обои в этом доме ещё пытались спасти. Держали до последнего, подклеивали, прятали изъяны.

Меня – уже нет.

Глава 24

Утро началось не со света, а с боли.

Сначала она была тупой, тяжелой, сосредоточенной где-то между лопаток. Я лежала неподвижно и смотрела на светлое прямоугольное пятно на стене, оставшееся от отцовских часов. По тому, как медленно это пятно наливалось золотистым солнечным светом, ползущим по дорогим выцветшим обоям, можно было определять время.

Наверное, уже давно пора было принять обезболивающее.

Флакон с темным стеклом стоял на столике возле окна. Всего в нескольких шагах от кровати. Раньше я преодолела бы это расстояние, даже не задумываясь. Встала, сделала четыре шага, протянула руку.

Теперь между мной и лекарством лежала непроходимая пропасть.

В коридоре раздался торопливый, тяжелый топот.

– Мелли! – позвала я. Голос получился хриплым, тихим.

Шаги замедлились. Дверь приоткрылась, и в щели показалось раскрасневшееся, покрытое испариной лицо горничной. В руках она держала огромную стопку простыней. Верхние едва не сползали на пол, касаясь пыли на плинтусе.

– Вы звали, госпожа?

– Мне кажется, уже пора принимать лекарство.

Мелли испуганно посмотрела в сторону окна, словно сквозь стены могла увидеть циферблат.

– Ох! Конечно. Сейчас. Я только отнесу белье наверх и сразу вернусь. Я быстро, госпожа. Правда.

Она исчезла. Шаги снова застучали по коридору, потом по скрипучей лестнице.

Я закрыла глаза. Ничего страшного. Несколько минут можно потерпеть. Боль в спине начала пульсировать, отдавая в ребра тупыми, ноющими ударами.

Через некоторое время в коридоре раздался голос матери. Он был резким, недовольным и звучал так, будто она стояла прямо над моей дверью.

– Мелли! Ты куда понесла чистое белье? Я велела сначала перестелить постель в комнате Эвелин!

– Но госпоже Флорис нужно дать лекарство… – голос Мелли дрогнул.

– Что? Она может немного подождать. А комната должна быть готова. Вдруг Эвелин решит приехать с детьми?

– Но она только вчера уехала…

– Ты собираешься со мной спорить? Тогда не стой столбом. После этого сходишь в булочную. Закажешь пирог с грушами. Именно с грушами, а не то безвкусное яблочное тесто, которое они пытались подсунуть в прошлый раз. И зайди к прачке. Скажи, что платить за прошлую неделю мы не станем. Она испортила кружевную салфетку.

Голоса удалились, растворяясь в тяжелом, пыльном воздухе дома.

Я продолжала смотреть на пустую стену. Солнечное пятно сдвинулось еще на дюйм. Боль становилась острее. Она то затихала, превращаясь в ноющий фон, то внезапно простреливала спину так, что я впивалась пальцами в простыню и боялась вдохнуть, чтобы не закричать.

Хотелось позвать снова. Но Мелли и так сказала, что вернется. Она старалась. В отличие от остальных, она хотя бы старалась.

Я не знала, сколько прошло времени. Полчаса. Час. Может быть, больше. Время в этой комнате текло иначе, густое и тягучее.