Читать книгу "Жена – калека дракону (не) нужна"

Глава 25

Когда дверь наконец распахнулась, Мелли почти вбежала в комнату. На ней не было чепца. Светлые волосы прилипли к вискам, дыхание сбивалось. В руках она держала бумажный пакет, от которого пахло свежим хлебом и теплой мукой.

– Простите, госпожа! – выпалила она с порога, и в ее голосе звучал такой искренний ужас, что мне стало тошно. – Простите меня, пожалуйста! Я собиралась вернуться сразу, но хозяйка велела идти в булочную. А там очередь. Потом приказала зайти к мяснику, потому что он снова положил слишком маленькую кость для бульона. А потом…

– Мелли.

Она замолчала, тяжело дыша.

– Дай мне лекарство.

– Да. Конечно. Сейчас.

Мелли бросила пакет прямо на пол и подбежала к столику. Пальцы у нее дрожали так сильно, что стеклянная пробка выскользнула из рук, ударилась о дерево и закатилась под тяжелое кресло у окна.

– Боги… Простите…

Она опустилась на колени, полезла под кресло и глухо ударилась плечом о подлокотник.

– Не торопись, – попросила я, хотя от боли перед глазами уже плавали мутные круги.

– Я сейчас. Сейчас всё сделаю.

Пробка нашлась. Мелли отсчитала капли в стакан, приподняла мою голову и поднесла воду к губам. Я пила медленно, жадно глотая прохладную жидкость. Каждое глотательное движение отдавалось в позвоночнике тупым толчком.

– Вам давно нужно было принять лекарство? – тихо спросила она, не глядя мне в глаза.

Я не ответила. Она сама всё поняла. Ей не нужно было объяснять.

– Простите меня, госпожа Флорис.

– Ты не виновата. Мама отправила тебя по делам.

– Я могла сказать ей…

– И что тогда?

Мелли опустила глаза. Мы обе знали ответ. Мама повысила бы голос. Обвинила бы ее в лени. Возможно, пригрозила увольнением. А Мелли некуда было уходить. Она сирота. Даже здесь ей уже два месяца не платили жалованья, но хотя бы позволяли спать на узкой кровати в кухне и есть объедки.

– Я постараюсь больше не опаздывать, – прошептала она. – Буду вставать раньше. Сделаю всю работу до того, как хозяйка проснется.

– Ты и так почти не спишь.

– Ничего.

Она улыбнулась, но тут же поморщилась, втянув воздух сквозь зубы. Только сейчас я заметила ее руки.

На подушечках пальцев темнели свежие порезы. Один был глубоко перетянут тонкой полоской ткани, уже пропитавшейся кровью. Кожа вокруг покраснела и воспалилась, а ноготь на большом пальце треснул почти до середины.

– Что с тобой?

Мелли спрятала руки в складках грязного передника.

– Ничего, госпожа…

– Покажи! – настаивала я.

– Госпожа… Не надо, – выдавила из себя Мелли.

– Мелли.

Она нехотя протянула ладони.

Глава 26

– Я торопилась нарезать овощи, – призналась она, глядя в пол. – Потом хозяйка велела почистить серебро. Там край у одного подноса острый, как бритва. А еще я перестилала постель, переворачивала матрас, а там дырка… И я случайно зацепилась за пружину.

– Тебе нужно обработать порезы.

– Потом, – отмахнулась Мелли.

– Они воспалятся.

– Не успеют.

Она сказала это с такой серьезностью, с такой привычной покорностью, что я не выдержала. Горло сдавило спазмом, и из глаз потекли слезы.

Мелли испуганно подняла голову.

– Вам больно? Лекарство не помогает?

– Помогает.

– Тогда почему вы плачете?

Я отвернулась к стене, глядя на пыльный плинтус.

Потому что человек с изрезанными, гноящимися пальцами стоял передо мной и извинялся за то, что не успел вовремя облегчить мою боль. Потому что она была младше меня и уже привыкла считать собственные раны чем-то, что может подождать. Потому что я лежала в мокрой, остывшей постели и боялась признаться ей, что белье снова нужно менять. Что я терпела до последнего. До боли.

– Я не держу на тебя зла, – выговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Слышишь? Ни капли. Ты делаешь всё, что можешь. Если бы мать не пожадничала, то давно наняла мне сиделку. Но, как видишь… Деньги ушли Эвелин.

– Я должна была прийти раньше. Я знала, что вы ждете.

– Ты не можешь разорваться на две части, – спорила я. – Я и так очень благодарна тебе. Очень. Слышишь.

Мелли сжала губы.

– Я постараюсь работать быстрее. Тогда у меня останется время на вас.

«На вас». Словно я была еще одной обязанностью. Такой же, как серебро, белье, пирог с грушами и спор с мясником. Но в ее голосе не было раздражения. Только отчаянное желание успеть.

Мелли откинула одеяло и замерла. Я увидела, как изменилось ее лицо. Она сразу отвела глаза, стараясь не выдать ни жалости, ни брезгливости.

– Прости, – прошептала я, жмурясь так, словно темнота спасет меня от позора.

– За что?

– Я не смогла дождаться. Я очень терпела… Мне очень… очень неловко…

– Вы не должны извиняться. Я сейчас всё поменяю и уберу…

Она сказала это слишком быстро. Потом закатала рукава и принялась менять простыню. Одной ей было трудно. Чтобы вытащить мокрую ткань, нужно было хотя бы немного повернуть меня на бок, не сгибая позвоночник. Мелли подсовывала под спину руки, приподнимала меня, тянула простыню, снова укладывала. Я кусала губы до крови, чтобы не стонать.

Мы обе вспомнили ту первую ночь. Я закрыла глаза и попыталась снова нащупать под рёбрами холодную нить.

– Может, вы попробуете, как тогда? – осторожно произнесла Мелли.

По просьбе Мелли я попыталась подняться снова. Напрягалась до головной боли, представляла, как становлюсь легче, искала внутри холодную нить. Но воздух оставался воздухом, а матрас по-прежнему давил на спину.

Ничего не произошло. Моё тело осталось тяжёлым и неподвижным.

– Не получается, – выдохнула я.

Глава 27

Мелли кивнула и снова просунула руки мне под спину.

Из пореза на ее пальце выступила кровь. Тяжелая красная капля сорвалась и упала на чистое, накрахмаленное белье.

Мелли побледнела.

– Ох, нет… Хозяйка увидит.

Она попыталась стереть пятно краем передника.

– Оставь, – сказала я. – Скажем, что это моя кровь.

Она посмотрела на меня. Наверное, в другое время мы обе рассмеялись бы. Теперь Мелли только опустила голову, и ее плечи дрогнули.

– Я быстро вас умою, – сказала она. – И волосы расчешу.

Она протерла мое лицо прохладной тканью, поправила подушку. От умывания мне стало легче. Но до волос дело не дошло.

Из коридора донесся голос матери:

– Мелли! Где тебя носит?

Горничная вздрогнула, словно от удара.

– Я помогаю госпоже! – крикнула Мелли.

– Бросай всё! Немедленно спустись! Посыльный из банка уже ждет!

Мелли посмотрела на мои спутанные, слипшиеся волосы. Потом на дверь.

– Я только расчешу госпожу! – отозвалась Мелли.

– Посыльный ждать не станет! Мелли! – донесся голос матери.

Она сжала щетку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Иди, – сказала я. – Я сама расчешусь… Просто оставь расческу…

– Я быстро вернусь. Прямо сейчас отнесу бумаги и вернусь, – прошептала Мелли, когда я стала расчесывать волосы, чувствуя, как они путаются и вьются.

– Я знаю, Мелли. Иди, – кивнула я.

Дверь закрылась.

В тот день Мелли забегала еще трижды. В первый раз принесла холодный бульон, но мама тут же позвала ее проверить счета прачки. Во второй взбила мне подушку и пообещала принести воды.

В третий уже стемнело.

– Ешьте, пожалуйста, – попросила она, ставя на столик тарелку с бульоном. – Вы с утра почти ничего не ели.

Желудок сводило от голода. Во рту пересохло, на языке появился горький привкус. Я хотела пить так сильно, что готова была проглотить воду вместе со стаканом. Но потом подумала о мокрой простыне. О том, как Мелли будет одна поворачивать меня, кусая губы от напряжения. О том, как снова закричит мама. О том, сколько часов мне придется ждать, если Мелли не сможет прийти.

– Я не хочу, – произнесла я, чувствуя такое унижение, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не заплакать.

– Хотя бы бульон, – прошептала Мелли, поднося ложку к моим губам.

– Меня тошнит, – солгала я, проглатывая горечь во рту.

Мелли нахмурилась.

– Тогда воды? Или чая? – спросила она.

Я покачала головой.

Она смотрела на меня несколько секунд. Кажется, начала понимать.

– Госпожа Флорис… Я очень стараюсь. Я не бросила вас. Вы ведь не думаете, что я…

– Не думаю, – тихо перебила я. Я протянула руку и коснулась ее изрезанных пальцев. Кожа была горячей, воспаленной. – Иди… Лучше обработай порезы.

В коридоре что-то тяжелое упало на пол.

Мама немедленно закричала:

– Мелли! Иди посмотри, что там упало!

Горничная закрыла глаза.

– Иди, – шепотом повторила я.

– Я вернусь перед сном, – кивнула Мелли, выскакивая из комнаты.

– Хорошо, – вздохнула я, видя, как закрывается за ней дверь.

Но перед сном она не вернулась.

Глава 28

Я лежала в темноте и слушала звуки дома. Шаги на втором этаже. Хлопанье дверей. Звон посуды. Голос матери, которая требовала найти красивую ленту для перевязки писем. Постепенно боль снова начала возвращаться, ползти по нервам, словно ледяные пальцы.

Я не знала, сколько времени прошло с последних капель. Наверное, еще не так много. Можно потерпеть.

Нужно было привыкать терпеть.

Когда-то я боялась, что больше не смогу ходить. Теперь страхи стали мельче, пошлее, унизительнее. Я боялась захотеть воды. Боялась проголодаться. Боялась, что мне снова понадобится помощь, чтобы просто сходить в туалет.

Мой мир сузился до размеров этого матраса.

Флакон с обезболивающим стоял на столике возле окна.

Казалось, не так далеко. Можно сказать, совсем близко. Всего пара шагов.

Я бессмысленно протянула руку. Если бы могла сдвинуться на несколько сантиметров. Если бы могла позвать Мелли и точно знать, что мама снова не отправила её на другой конец дома.

Я потянулась сильнее, чувствуя, как боль впивается в позвоночник, и тут же обмякла на подушке.

Флакон темнел за краем кровати.

– Сюда, – прошептала я неизвестно кому. – Ну пожалуйста… Просто сюда.

Стекло тихо звякнуло.

Я замерла.

Флакон дрогнул. Медленно повернулся на месте и сдвинулся по столешнице на ширину пальца.

Я перестала дышать.

Наверное, мне показалось. Обезболивающее ещё не вышло из крови. Или столик стоял неровно. В этом доме всё давно перекосилось: полы, стены, двери, люди.

– Ещё, – прошептала я.

Флакон снова дрогнул.

На этот раз я увидела точно.

Он скользнул ко мне ещё немного, качнулся и остановился у самого края.

Я протянула дрожащую руку.

– Ну же!

Флакон задребезжал, словно внутри него что-то закипело. В виски ударила резкая боль. Перед глазами вспыхнули белые точки, и стекло замерло.

Я закрыла глаза, тяжело дыша.

Наверное, всё-таки показалось.

Глава 29

Если бы я действительно умела двигать вещи одним желанием, я бы не лежала сейчас и не просила маленький флакон подползти ко мне, как дрессированную собаку.

Я вспомнила лицо Мелли в ту первую ночь. Её ладонь, показывающую расстояние между моим телом и матрасом. Простыню, которая сама расправилась подо мной.

Одно происшествие ещё можно было списать на боль, страх и лекарскую магию. Два – уже сложнее.

Значит, внутри меня действительно могло быть что-то, способное двигать предметы. Только сейчас этой силы не хватило даже на то, чтобы протащить маленький флакон через стол.

А ведь еще несколько дней назад я думала о балах, о море, о мужчине, которого я смогу полюбить. О том, что мечтаю научиться танцевать, как Глория Вандер.

Когда-то в том мире я мечтала танцевать. Я чувствовала, что это мое призвание. И упрашивала родителей отдать меня на танцы. Но на танцы меня нужно было возить. А это время. Поэтому после трех недель занятий мать забрала мои документы. У родителей не было времени. Студия находилась далеко от дома, а одну меня не отпускали.

Я выучилась на технолога. И даже нашла работу. В тот день, когда я попала в этот мир, я как раз шла записываться в танцевальную студию для взрослых. Я смутно помню, что было. Словно кто-то стер память о моей смерти там, чтобы я могла очнуться здесь.

И тогда я увидела Глорию Вандер… Аристократка, которая пленяет своим танцем. Она танцевала, а вокруг нее струилась магия. Это было так прекрасно, что ее просили станцевать на бис. Она была звездой, которая завораживала своим танцем.

Теперь я не думала о Глории, о танцах, о любви, о счастье. Я думала только о том, сколько часов осталось до обезболивающего.

Слезы стекали к вискам и впитывались в волосы, делая их жесткими и липкими. Я позволила себе плакать. Мама все равно не видела. Мелли не слышала. А больше в этом доме никого не интересовало, плачу я или нет.

Утром горничная все-таки вернулась. Умыла меня, поменяла белье, попыталась распутать волосы, но не успела. Мама отправила ее договариваться с угольщиком. Потом – к аптекарю. Не за моими лекарствами. За успокоительными каплями для себя. После – снова в булочную, потому что вчерашний пирог оказался недостаточно свежим.

День тянулся медленно, мучительно. Солнце перемещалось по стене, и я следила за ним, как за единственным живым существом в комнате. Я не ела завтрак. Почти не притронулась к обеду. Сделала два маленьких глотка воды, чтобы Мелли не смотрела на меня так испуганно.

К вечеру дверь открылась. Я приготовилась увидеть растрепанную горничную.

Но вошла мама.

На ней было домашнее платье глубокого сливового цвета. Волосы уложены, на щеках легкий румянец. Она выглядела отдохнувшей, ухоженной и почти счастливой. Этот контраст с моей грязной, пахнущей потом и болезнью комнатой был почти физически оскорбителен.

В руках она держала письмо.

Плотный кремовый конверт. Дорогая, тяжелая бумага. Темный сургуч с оттиснутой печатью.

Кровь прилила к лицу, в висках застучало. Я приподняла голову, опираясь на локти.

Может быть, это ответ магистра Вейрена? Мелли ведь искала его адрес. А вдруг сестра вернула деньги, и мама успела написать ему? Или кто-то из лекарей галереи сообщил о моем состоянии, и он согласился помочь в долг? Возможно, письмо пришло из дворцового лечебного корпуса. Возможно, король все-таки вспомнил о девушке, подвигом которой успел публично восхититься.

А может быть… Я посмотрела на маму. Может быть, я ошиблась в ней. Может быть, все это время она не сидела сложа руки. Искала лекаря. Писала. Договаривалась. Просто ничего мне не говорила, чтобы не давать напрасной надежды.

От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Мне так хотелось ошибиться. Хотелось, чтобы сейчас мама села рядом, взяла меня за руку и сказала, что помощь уже едет.

Я смотрела на письмо и боялась дышать.

– Я несу тебе радостную новость, – произнесла мама.

Мама пододвинула кресло к кровати, устроилась поудобнее, поправив складки на юбке, и медленно поддела ногтем сургуч. Конверт раскрылся с тихим, сухим звуком.

Она вынула сложенный лист. Пробежала глазами первые строки

Глава 30

– Послушай только, как Эвелин начинает, – произнесла мама, разглаживая плотный кремовый лист на коленях. – «Дорогая мамочка…»

Она остановилась. Улыбнулась и повторила медленнее, словно пробовала каждое слово на вкус, наслаждаясь его сладостью:

– Дорогая мамочка.

Надежда не просто разбилась. Она истаяла, как тонкий лед на весенней луже, не оставив после себя даже сырости.

Письмо было не от лекаря. Не из дворцового лечебного корпуса. Не от магистра Вейрена.

Эвелин. Конечно же, Эвелин.

Я тяжело откинула голову на подушку, от которой пахло пылью и кислым потом. Боль, на несколько мгновений отступившая перед призраком спасения, вернулась. Она впилась в позвоночник тупым, ржавым гвоздем, напоминая, что каменная арка никуда не делась. Она просто стала невидимой.

– Не надо, – прошептала я, скривившись. Вот что-то, а про сестру я сейчас слышать не хочу! Ничего!

Мама подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло искреннее недоумение. Как можно отказаться от такого сокровища?

– Что? – удивленно спросила она. – Я пришла поделиться радостью! В нашей семье радость!

– Я не хочу слушать, – прошипела я, чувствуя, как в груди что-то дрожит от ярости.

Она нахмурилась, поправляя кружева на манжете.

– Ты ещё ничего не слышала, – строгим и немного мечтательным тоном произнесла мама.

– Я знаю достаточно, – прошептала я, кусая губы.

– Ничего ты не знаешь. Эвелин пишет, что у них наконец всё наладилось! – голос мамы дрогнул от счастья, а она улыбнулась.

– Мама, пожалуйста, – сквозь зубы произнесла я, чувствуя, что если сейчас расплачусь.

– Послушай. Тебе будет полезно узнать, что хотя бы у одного человека в нашей семье случилось нечто хорошее! Ты должна порадоваться за сестру! – расцвела мама, поглаживая пальцами конверт.

Она снова развернула лист, и шуршание бумаги показалось мне громче, чем стук колес на мостовой.

– «Дорогая мамочка! Не знаю, как выразить словами всю благодарность, которая переполняет моё сердце…», – с выражением прочитала мама.

Она на секунду замолчала и прижала письмо к груди, закрыв глаза. На ее лице появилась выстраданная улыбка.

– Ты слышала? Переполняет её сердце, – повторила мама так ласково, словно эти слова доставляли ей истинное удовольствие.

Я отвернулась к стене, глядя на отклеившийся угол обоев.

– Не читай, – проскрипела я.

– Почему? – снова в ее голосе послышалось удивление.

– Потому что я не хочу! – наконец-то повысила голос я. – Я не хочу это слышать!

– Но это прекрасное письмо! – в ответ повысила голос мама, а ее губы задрожали.

– Для тебя оно прекрасное! – бросила я, чувствуя, как каждое слово разъедает мне душу.

– И для тебя тоже. Это твоя сестра.

Мама поднесла лист ближе к свету, ловя отражение от окна.

– «Сегодня представители банка официально отозвали требования. Дом остаётся нашим. Впервые за долгие недели я смогла уложить детей спать, не боясь, что утром в дверь постучат судебные приставы…»

– Хватит! – рявкнула я.

Она не остановилась. Голос её звучал всё громче, наполняясь праведным восторгом.

Глава 31

– «Дариан так крепко уснул, что даже не проснулся во время грозы. А маленькая Ида спросила, вернут ли ей теперь пони… Я пообещала, что мы купим ей нового пони. И она попросила рыжего. Сандра еще ничего не понимает, но уже почти не плачет… И это счастье… Я сказала своим горничным, чтобы завтра у нас были швеи. Мне нужно обновить свой гардероб…»

– Мама, я сказала, хватит!

Меня трясло. Мой голос прозвучал резко, хрипло, сорвавшись на визг. В спине вспыхнула боль, отдавая в ребра. Я зажмурилась, пережидая приступ, вцепившись ногтями в ладони.

Мама даже не поднялась с кресла. Она только сложила письмо пополам. Медленно. Очень аккуратно совмещая края, словно это была бесценная реликвия.

– Ты эгоистка! – изрекла мама, а в ее голосе дрогнула нота обиды. – Я, значит, спешила поделиться с тобой радостной новостью…

– Радостной? – переспросила я, поражаясь, что она, как собачка, прыгает вокруг Эвелин и готова все продать за ее «мамочка».

Мать смотрела на меня с обидой, словно вот-вот заплачет.

– Да, Флорис. Радостной. У твоей сестры сохранился дом. Дети не останутся без крыши над головой. Её супруг вернулся в семью. Кредиторы отступили. Неужели всё это не заслуживает быть радостной новостью?

Я смотрела на неё. В её глазах действительно было счастье. Она сидела рядом с моей кроватью, держала в руках бумагу, оплаченную моим будущим, и ждала, когда я улыбнусь и буду искренне радоваться за сестру.

– Деньги, на которые она сохранила дом, могли вернуть мне ноги, – напомнила я.

Мамина улыбка исчезла. Лицо окаменело.

– Опять ты говоришь только о себе!

Несколько мгновений я не могла ответить. Воздух в комнате казался слишком густым, его не хватало на двоих.

– О себе? – спросила я безжизненным голосом.

– Мы уже обсуждали это. Ты всё равно продолжаешь. Мои ноги. Моё лечение. Мои деньги. Ты совершенно не способна посмотреть на ситуацию глазами другого человека! – произнесла она, бережно гладя письмо.

– Я лежу здесь и не могу повернуться без чужой помощи, а ты читаешь мне письмо о чужом счастье, купленном на мои деньги? О платьях и пони? – выпалила я.

– И что с того, что ты лежишь здесь? Весь мир должен остановиться? – выкрикнула мама.

– Нет. Но моё лечение не должно было оплачивать долги мужа Эвелин! Это его долги! Это его карты! Это их проблемы!

– Она твоя сестра!

– А я твоя дочь.

Мама отшатнулась так, словно я плюнула ей в лицо.

– Не смей говорить со мной в таком тоне. К тому же Эвелин обещала вернуть деньги.

– Конечно. Вернет она. Она-то вернет! – я чувствовала, как в голосе прорезается сарказм. – А в каком тоне мне говорить? Благодарить тебя? Ой, спасибо, дорогая мамочка! Спасибо, что у меня теперь нет ни шанса, ни надежды! Зато моя сестричка счастлива. Спасибо тебе! Огромное! От всей души!

– Ты могла бы хотя бы порадоваться за детей! – огрызнулась мама.

– Я не желала им зла.

– По твоему лицу этого не скажешь, – в голосе матери просквозило обиженное высокомерие.

Глава 32

– Что ты хочешь от меня услышать? – дрогнувшим голосом произнесла я.

– Что ты рада.

– А я не рада, – честно сказала я.

Мама побледнела, ноздри её раздулись.

– Значит, ты предпочла бы, чтобы их выбросили на улицу? Чтобы они влачили жалкое существование? Чтобы твою сестру забрали в работный дом? Или чтобы ей пришлось идти чьей-то гувернанткой? Эвелин Моллард – гувернантка! Позор!

– Я предпочла бы, чтобы их отец сам расплачивался за свои долги, – ответила я, скрипя зубами.

– Легко рассуждать, когда у тебя нет детей. Тебе никогда не понять боль матери.

Слова повисли между нами, тяжелые и тошнотворные. Мама поняла, что сказала, только спустя мгновение. Но не извинилась. Она лишь слегка приподняла подбородок, принимая позу мученицы.

Я посмотрела на неё.

– У меня их теперь, вероятно, никогда и не будет. Ты ведь сама мне это объяснила. Недавно.

Она отвела глаза, глядя на узор ковра.

– Я не хотела…

– Хотела, – прошептала я. – Ты хотела… И сделала…

– Ты всё переворачиваешь! Что за манера дурацкая всё перекручивать! Ты и раньше не отличалась хорошим характером, а сейчас он у тебя совсем испортился! Не удивляйся, что к тебе в комнату заходить не хочется лишний раз!

– Я просто повторила твои слова.

Мама резко поднялась с кресла. Письмо задрожало в её руке.

– Я пришла к тебе счастливая. Хотела разделить с тобой свою радость. Хотела показать, что мои усилия не пропали напрасно. Благодаря мне семья твоей сестры спасена!

– Благодаря моим деньгам, – поправила я, сжимая одеяло. Это всё, что мне оставалось.

– Деньги принадлежали семье!

– Тогда почему в газете было моё имя?

– Потому что арка упала на тебя!

– Именно.

Мама тяжело дышала, прижимая ладонь к груди, словно я пытаюсь отнять у нее счастье.

– Ты совершенно не умеешь радоваться за других!

Я закрыла глаза.

– Наверное.

– Ты лишена простейшего человеческого великодушия.

– Наверное.

– Я крайне разочарована в тебе, Флорис.

Мне стало почти смешно. Она украла мой шанс на лечение, а разочарована была во мне.

– Хорошо, – произнесла мама, складывая письмо и убирая его обратно в конверт. – Я прочту его одна. По крайней мере, меня это письмо делает счастливой. И если тебе не нравится, я больше не стану заходить в эту комнату! Слышишь? Я не хочу каждый раз выслушивать твое нытье.

Она направилась к двери, но у порога остановилась, обернувшись через плечо.

– И впредь я не стану рассказывать тебе об Эвелин. Раз ты не способна разделить моё счастье, я не позволю тебе его портить.