Текст книги "Кровь невинных"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krov-nevinnyh-13052.jpg)
Автор книги: Кристофер Дикки
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Кристофер Дикки
Кровь невинных
Часть I
Защитник
Ты не заставишь слышать тех, кто в могиле.
КоранСура 35:22
Глава 1
Я родом из Уэстфилда, городка на границе Канзаса и Оклахомы. Равнинный край. Край грунтовых дорог. Самое сердце Америки. Такая глушь, что трудно представить и еще сложнее отыскать на карте. Удивительно, что все мы, обитатели этого городка, съехались сюда из разных стран. Парселлы, жившие на одной с нами улице, были в равной мере и американцами, и ирландцами, и хотя их предки обосновались здесь более двухсот лет назад, они по-прежнему оставались деревенщиной. Мою первую девушку звали Мэри Хэгопиян. Нам исполнилось тринадцать лет. Однажды мы кувыркались с ней в грузовике ее отца, болтая между делом, и она сказала, что ее родители – армяне. Значит, у нас жили и армяне? И шведы, и датчане, как старик Сайерсон, который владел сетью ресторанов «Хардис» в трех округах и у которого я одно время работал. Или Браунсы, Джексоны и другие типичные англосаксонские фамилии, родные или заимствованные, когда их брали себе чернокожие в Уэстфилде, пока некоторые из них не стали называть себя Мухаммедами и Абдуллами.
Моя фамилия Куртовиц. Никто не обращал на это внимания. Мой отец приехал в Уэстфилд из страны, раньше называвшейся Югославией, по трудовому контракту – преподавать старшеклассникам французский, один из четырех языков, которые он выучил вскоре после окончания Второй мировой войны. Отец бежал от коммунистического режима и нашел приют в Америке. Я понятия не имею, кем и на кого он работал в конце сороковых. В Уэстфилде не принято много говорить о прошлом. Не важно, как ты сюда попал, главное, что оказался здесь.
Когда я родился, отец, уже немолодой человек, работал тренером «Викингов» – баскетбольной команды Уэстфилдской школы, и занимался этим до конца жизни, пока в шестьдесят четыре года не умер от удара. Смерть застала его в гостиной, ночью, пока мы все спали. Я, четырнадцатилетний подросток, проснулся и услышал шипение телевизора. Моя спальня находилась справа от гостиной, и я привык засыпать под ночные выпуски новостей и монотонный голос Джонни Карсона. Отец никогда не забывал выключать телевизор. Когда я нашел его, кровь, вытекшая у него из носа, уже свернулась на щеке, а остекленевшие глаза бессмысленно смотрели на серебристый экран. Я был третьим, самым младшим ребенком в семье и единственным сыном.
Пока я рос, мама почти все время сидела дома. Красивая женщина, голубоглазая блондинка, со свежей сияющей кожей. Теперь я понимаю, что в городе ценили ее обаяние. Она говорила с легким акцентом, почти незаметным, так что трудно было сказать, откуда она родом. Однако жители Уэстфилда знали, что она – не местная. И дело было вовсе не в происхождении, а в акценте. Иногда, когда она приходила в кафе, официант мог не принять у нее заказ, ссылаясь на то, что ее не понимает. После смерти отца она устроилась работать в супермаркет «Уол-март», а когда мне исполнилось шестнадцать, вышла второй раз замуж за Келвина Гудселла – управляющего хозяйственным магазином, где в то время вместе с пилами и дрелями продавали спортинвентарь, ружья и боеприпасы.
Я жалел маму. Гудселл оказался кретином и не принес ей счастья. Впрочем, она просто была несчастливым человеком. Даже когда жила с отцом. Они часто ссорились, и мама пряталась от него в нашем старом фургончике. Убегала из дома, садилась в машину и уезжала. Просто все ехала и ехала по дороге. Не думаю, что она брала попутчиков. Помню, как она кричала, билась в истерике, а мой отец даже не повышал на нее голоса. «Послушай, милая, – говорил он, – зачем ты так?» Но она злилась еще больше и наконец уходила. И я боялся, что она не вернется.
Сначала этот страх был неосознанным. Но к десяти-одиннадцати годам я знал уже достаточно, чтобы все понять, и от этого мне становилось еще хуже. Думаю, она ездила в Арканзас-Сити, чтобы там напиться. В нашем графстве было напряженно с выпивкой. Спиртного не продавали. Я знал, что когда она приедет домой, от нее будет пахнуть алкоголем. Отец вел себя тихо – именно таким я помнил его большую часть времени – и ждал ее возвращения. Порой ссора разгоралась заново. Но чаще он просто сидел в кресле и смотрел, как она уходит в свою комнату и закрывает за собой дверь.
К тому времени, когда мама вышла замуж за Гудселла, она сильно располнела. На смену спиртному пришли транквилизаторы – сначала валиум, затем – перкодан. В конце концов она стала смешивать их в разных дозах.
До свадьбы мама никогда не приводила Келвина домой. Они уходили вместе куда-нибудь пообедать, иногда в «Рамада». Поэтому он не видел гору немытой посуды, накипь и даже плесень, которую приходилось соскабливать с тарелок, чтобы поесть из них. Потом мама стала покупать бумажные тарелки, однако никто не утруждал себя приготовлением еды. Обычно я ел на работе или в школе.
Мои сестры могли бы помочь нам, но еще до смерти отца они вышли замуж и уехали из дома. Да и желания помогать у них не было. Джоан поселилась в Сент-Луисе, где одно время работала в конторе по аренде недвижимости, потом вышла замуж за парня по имени Карло Пискатори, стала важной дамой, завела детей. Ее мало интересовало, что у нас творится. Она звонила маме примерно раз в месяц. Разговоры бывали короткими, и со временем фраза «я люблю тебя» исчезла из их бесед.
Селма жила с мужем в Уэстфилде, но ей приходилось туго, и у нее почти не оставалось времени ни на меня, ни на наш дом. Она часто присматривала за мной, когда я был маленьким. Сидела со мной ночами, если я плакал. Потом Селма вышла замуж. Ее муж, Дэйв, считал, что она должна заботиться только о нем. Видеть ее означало видеть и его. Она жила неподалеку, но вместо того, чтобы навестить ее, я просто скучал по ней. Дэйв когда-то служил моряком и теперь работал в городской полиции. Этот грубый сукин сын считал, что все может сойти с рук, пока на тебе форма. Но он ошибался. В конце концов его уволили из полиции. Поэтому, возвращаясь домой, обычно на рассвете, с работы в охранном агентстве «Уэкенхат», он вымещал свою злость на Селме. Незадолго до моего отъезда из Уэстфилда мы с Дэйвом серьезно подрались. Теперь я понимаю, хотя, наверное, и тогда осознавал, что сделал это скорее всего не для того, чтобы защитить Селму, а чтобы отомстить всему Уэстфилду. Иногда только насилие помогает самоутвердиться.
Я прожил в Канзасе семнадцать лет. Наши знакомые вряд ли знали о том, что мой отец мусульманин.
Моя мама была католичкой. За год до рождения Селмы в 1954 году отец оплатил ей дорогу в Штаты из Загреба. Мне всегда казалось, что он женился на ней только из-за ее прекрасной кожи и роскошных волос. Но всех подробностей я, конечно, не знал. Американские дети многого не знают о своих родителях. Потому что это не важно. Конечно, я представлял, где находится Югославия на карте. Мама показывала мне Загреб. Она гордилась или, вернее, кичилась тем, что этот город имелся на глобусе, который она подарила мне на Рождество. А вот родного города моего отца, который назывался Дрвар, там не было.
– На самом деле он даже не оттуда, – сказала она. – Его предки – из Льежска Жупица. Ты можешь выговорить эти слова, солнышко?
Я попробовал, но у меня не получилось.
– И не пытайся, – посоветовала она, – слава Богу, тебе это не нужно.
В нашем доме не хранилось памятных вещей. Ничего, что говорило бы об исламе. И почти ничего, что напоминало бы о Югославии.
Однажды днем, мне было тогда лет восемь, как всегда, скучая в одиночестве после школы, я залез на стул, установил лестницу, ведущую на чердак, и пару часов шарил там, но не для того, чтобы узнать о прошлом моей семьи, а просто пытаясь найти нечто, способное удовлетворить мое бесцельное любопытство. Я заметил, что на чердаке очень чисто. Наверное, мама не появлялась здесь. Складывать сюда вещи было обязанностью моего отца, и он добросовестно ее выполнял. Я нашел ящик со старыми игрушками. Помню, как обнаружил там игрушечный автомат для пинбола и обрадовался, но батарейки в нем проржавели, и он не работал. Я нашел на чердаке ящики с пыльными старыми книгами, на серых обложках которых было написано: «Журнал международной политики». Там стояли чемоданы. Старые, большие, зеленые, с блестящими замками и задвижками, закрывающимися на замок, без наклеек из далеких стран. Не многие вещи на том чердаке в Канзасе могли заинтересовать восьмилетнего мальчишку, разве что пара больших гравюр. На одной из них был изображен удивительный старый городок с мостом через ущелье. Стекло на раме разбилось, как будто по нему ударили кулаком, и, вместо того чтобы заменить его, картину отнесли на чердак. Я не видел ее раньше и не смог прочитать подпись под гравюрой. Намного позже я догадался, что, наверное, это мост в Мостаре. Своего рода достопримечательность. Мост оказался цел, когда я впервые посетил этот город. Теперь его, разумеется, нет. На другой гравюре была изображена пещера. Глубокая и темная. Она меня так напугала, что потом я не раз видел ее во сне. Однажды я даже проснулся с криком. Когда мама пришла ко мне в комнату, мне стало стыдно, и я не рассказал ей, почему кричал. Я не мог признаться, что пробрался на чердак, не посмел и хранил секрет пещеры, пугавшей меня еще долгие месяцы. Мне кажется, я не избавился от этого страха, даже когда поступил на службу.
* * *
Возможно, если бы Дэйв не был моряком, я бы пошел во флот. В семнадцать фраза о «бравых морских волках» не кажется пустым звуком. Одно это может определить выбор будущей профессии и места в жизни. Особенно когда сам ты ни в чем не уверен. Но я не собирался идти туда, где служил Дэйв.
Сначала я думал стать летчиком. Кто не мечтает об этом в детстве? Я хотел стать пилотом ВМС. Или поступить в военно-воздушные войска, тем более что их часть располагалась неподалеку от нас. Иногда по дороге в Уичито можно разглядеть, как с базы Макконнелл с ревом взмывают в небо истребители, и твоя кровь начинает бурлить от шума их двигателей. В детстве всякий раз, глядя в небо, я видел их туманные следы. Они вошли в мои мечты. Но даже в семнадцать лет я понимал, что когда такой человек, как я, приходит в военно-воздушные силы, ему не светит ничего, кроме работы механика. А я не желал служить в армии, заливая бензин в стоящие на земле самолеты. Мне хотелось участвовать в сражениях и проверить, смогу ли я пройти через эти испытания.
В конце концов я вступил в ряды Вооруженных сил США. Призывной пункт находился в палатке на Таун-Ист-сквер в Уичито. Я не собирался идти туда в выходные, а была как раз Пасха 1985 года, и все произошло само собой.
Когда заполняешь анкету, удивляешься тому, как мало им надо знать о тебе. Их интересует только твой возраст – достиг ли ты совершеннолетия прежде, чем подпишешь контракт, дающий тебе право убивать и быть убитым? Есть ли у тебя номер налогоплательщика, чтобы ты мог платить все налоги и отчисления? Их волнует, не болен ли ты вирусными заболеваниями, не являешься ли гомосексуалистом.
Но их не особенно интересует, точнее, не интересует вовсе, откуда ты, во что веришь, кто твои родители. Ты даешь свой адрес, ничем не отличающийся от других адресов в Америке. Всего лишь номер дома, улица, город, штат, индекс. Информация для почты. Твой адрес ничего не говорит о тебе. Для них важно, какой ты расы. Белый. Или черный. Или латиноамериканец, как будто это на самом деле раса, или азиат, или американский индеец, или полинезиец. Половина вопросов – о всевозможных оттенках цвета кожи, и благодаря этому, учитывая, что в армии много солдат из таких мест, как Пуэрто-Рико, Самоа, или из резерваций – эдакие не совсем американцы, не до конца граждане Соединенных Штатов, – благодаря этому ты можешь хоть немного узнать об их происхождении. Но белые? Это значит, что ты – белый, а остальное не имеет значения. Слово «белый» ослепляет их.
Они не спрашивают о твоем вероисповедании (хотя в некоторых анкетах пункт о религии присутствует как необязательный), и решение взять тебя в армию или нет, принимается независимо от этого. Все подобные пункты заполняются для статистики. В конечном итоге твои вероисповедание и национальность – все то, что в других странах делает тебя личностью, – ничего не значат для демократической Америки.
* * *
Дэйв и Селма жили в двухквартирном доме в небольшом квартале неподалеку от магазина «Уол-март». Эти «особняки» были не многим лучше домов на колесах. Такие же хлипкие и ненадежные. Жалкие стены, и нищета за ними.
Дэйв стоял у входа.
– Чего тебе надо, ханк[1]1
Ханк (амер., пренебрежет.) – венгр, чернорабочий из стран Восточной Европы. – Здесь и далее примеч. пер.
[Закрыть]?
В семнадцать лет я был слишком худым для моих шести футов роста и очень переживал по этому поводу. Мне хотелось стать сильным и ловким, а не слабым и неуклюжим. Это стало одной из причин для того, чтобы пойти в армию. К тому же все называли меня «ханком». Когда я записывался в гимнастическую секцию, какой-то подонок заглянул мне через плечо и увидел, как я писал девичью фамилию моей матери – Юнковиц. Так я стал ханком. Я не возражал. Но когда люди произносили это слово в мой адрес, меня коробило и я даже начинал их ненавидеть. А Дэйва я и без того ненавидел.
– Селма дома?
– Отдыхает, ханк.
– Понятно. Я хотел с ней кое-что обсудить. Она ведь не спит?
– Не знаю. Наверное.
«И ему плевать», – подумал я.
Мы просто стояли и смотрели друг на друга, как будто нам больше нечего было сказать. Входная дверь была распахнута, и я видел гостиную. Я надеялся, что Селма услышит нас и выйдет из спальни. Но она этого не сделала. Ночные бабочки кружили около лампы над дверью и перед нашими лицами. Одна из них залетела в полураскрытый рот Дэйва. Тот сплюнул и вытер губы.
– Приходи завтра, ханк.
– Я бы с радостью, Дэйв, но завтра я уезжаю. Поэтому и хотел поговорить с Селмой. Ну, знаешь, там почта и прочая ерунда.
– Когда ты завтра уезжаешь?
– Очень рано. На рассвете.
– Тебе лучше позвонить ей.
– Нет, приятель. Я хочу увидеть ее.
– Ничего не выйдет. – Он вытянулся во весь рост и заслонил собой дверной проем. Ему хотелось казаться еще внушительнее, чтобы напугать меня, словно я – какой-то воришка или нарушитель уличного движения. – Убирайся отсюда.
Таких людей, как Дэйв, хлебом не корми, только дай с кем-нибудь подраться. Они похожи на петухов со скотного двора, только им обычно не удается завоевать для себя курочек. И бедной Селме, да хранит ее Господь, приходилось расплачиваться за все неудачи Дэйва. Мне кажется, он не особенно-то и задумывался, когда бил ее. Он поступал так просто от безделья. Я догадался, что он опять побил Селму. И он это понял. У нее наверняка был синяк под глазом, возможно, выбит зуб. Теперь он хотел запугать меня. Минуту мы стояли в молчании, а бабочки кружили перед нашими лицами. Дэйв, наверное, думал, что мы сейчас затеем обычную ссору, начнем толкать друг друга, браниться, затем последует первый удар, а уж потом он бросится на меня и изобьет до полусмерти. Он начал заводиться.
Я знал Дэйва. Я хорошенько изучил его нрав и понимал, какой он подонок. Он держал свою резиновую дубинку за дверью. Пару раз мне ее показывал. Целый ярд твердой резины, закругленной на концах, с гибкой стальной основой. Эта полицейская дубинка выглядела внушительной и опасной. По крайней мере она производила такое впечатление. Дэйв любил брать ее с собой, чтобы подчеркнуть свое особое положение. Ему нравилось держать ее в руках, чувствовать ее вес. Иногда он поигрывал ею, сидя в гостиной и разговаривая по телефону.
– Только на минутку. – Я попытался отодвинуть его. Он прижал меня к косяку. Я оперся рукой об косяк, чтобы сохранить равновесие, и посмотрел ему в глаза. Я был на удивление спокоен и потихоньку стал протискиваться вперед. Он по-прежнему держал меня, его лицо нависло над моим, я чувствовал запах несвежего пива и липкой слюны, и... в этот момент я нащупал рукой дубинку.
Я пытался сосредоточить все свое внимание на Дэйве и дубинке и вместе с тем соображал, что делать дальше. Все казалось каким-то нереальным. Возможно, я уже пережил это однажды во сне, поэтому теперь было гораздо проще. Я переступил через все, чему меня учили, не закричал, не оттолкнул его, не стал грязно ругаться. Я просто приготовился разорвать Дэйва на части и сделать это как можно быстрее.
Проскользнул в дом и сделал шаг назад, чтобы освободить себе немного места для маневра. Я не угрожал. Не жестикулировал. Не кричал. Я просто стал размахивать этой чертовой дубинкой и бить изо всех сил. Первый удар пришелся ему на предплечье, оно хрустнуло. Он схватился за руку, и его голова осталась незащищенной. Я снова размахнулся и ударил его в затылок, прямо над ухом. Он покачнулся. Раз. Два. Еще один удар. Он больше не пытался защищаться и упал. Я хотел добраться до его лица. До зубов. Но он начал извиваться, как змея, а я продолжал бить его. Девять, десять, одиннадцать. Странно. Кажется, я считал вслух. Не знаю зачем. Не знаю, сколько ударов хотел нанести. В какой-то момент этот сукин сын схватился за конец дубинки. Он стал крутиться, извиваться, дергаться и в конце концов сбил меня с ног. Я упал навзничь, на маленький столик для кофе, но не выпустил дубинку. Дэйв был оглушен, он не смог бы подняться, хватаясь за дубинку, к тому же она стала липкой от его крови и соплей. Я дернул ее еще раз, и он отпустил. Я продолжал избивать его, мне хотелось убедиться, что он еще долго не сможет подняться. Нельзя, чтобы такой человек, как Дэйв, поднялся.
Селма набросилась на меня сзади. Вцепилась мне ногтями в щеки, едва не задев глаза. На секунду я выронил дубинку, схватил ее за руки и отбросил в сторону. Она споткнулась, потеряла равновесие, сбила кубок, стоящий на комоде, затем схватила его, готовясь обороняться. Но дубинка снова была у меня в руках, и она отступила.
Возможно, мы кричали. Возможно, что-то сказали друг другу. Хотя я сомневаюсь. Я слышал только мое тяжелое дыхание и бешеный стук сердца.
– Ты в порядке? – Это была моя единственная фраза, которую я запомнил. В ее глазах я видел ужас и... да... и восхищение, с которым она никогда не смотрела на меня прежде.
Когда на следующий день я прибыл на службу в Уичито, на моем лице еще оставались отметины от ногтей Селмы, похожие на ритуальные шрамы.
Глава 2
Курс молодого бойца я проходил в форте Беннинг, находящемся около города Коламбус, в штате Джорджия. Через две недели после начала занятий я получил письмо от мамы, в котором она сообщала, что Дэйв стал потихоньку поправляться. Он не заявил на меня в полицию. Это было не в его правилах. Селма по-прежнему жила с ним. Других вестей из Уэстфилда не поступило, но я был слишком занят, чтобы задумываться над этим. Я попал в новую вселенную – в армию. Моим домом стала казарма, моим городом – форт. И это был хороший город. В нем чувствовался особый стиль. Старшие офицеры жили в больших белых домах на широких улицах, которые заканчивались полем для гольфа. Газоны – чистые и просторные. Сразу было ясно, что это военный городок: посередине гарнизона – три смотровые вышки в двести футов высотой, похожие на пришельцев из космоса, выкрашенные в красный и белый цвета; ангары, заполненные длинными рядами тренажеров для парашютистов, – солдаты вертелись на них, как цыплята на конвейере. Танки, «хаммеры» и минометы стояли в специально отведенных для них местах. Склады охранялись самым тщательным образом и были напичканы всевозможными электронными устройствами слежения, так что ни один твой шаг не оставался незамеченным. Что поделаешь, ты в армии. Все здания на базе – такие же опрятные, как на Мейн-стрит, как ее показывают в старых фильмах. Были даже белые деревянные церкви с маленькими колокольнями.
Мама писала мне пару раз, но я просто не мог ответить ей. Потом она перестала писать, и я не особенно переживал из-за этого. Моя семья ассоциировалась у меня только с неприятностями, а я жил теперь в новом мире, и меня занимали другие заботы.
Школа рейнджеров стала для меня первым серьезным испытанием, которое мне предстояло пройти в армии, и я воспринимал это как должное. Во время учебы дух закаляется, и ты чувствуешь, как выбранная цель приближается к тебе, словно твой личный судный день. Ты убеждаешь себя, что обычных тренировок недостаточно, нужно отжиматься больше, бегать дольше, уничтожать свое тело, чтобы в нужный момент оно вернулось к тебе полным сил. Ты не знаешь, когда наступит этот момент, ожидание может растянуться на дни или недели, поэтому нельзя останавливаться. Никогда.
* * *
Даже на юге Джорджии рассветы бывают прохладными. Огни на улицах форта Беннинг мерцают серовато-желтым светом, дорога, по которой я бежал, оставалась неосвещенной. Я двигался на ощупь, следуя за тенями, мой разум как будто проваливался в бездну, где раздается только стук ботинок, ударяющихся о землю, этот глухой звук, который словно затягивает тебя в небытие. Мне нравилось, когда с меня начинал течь пот, и я думал: «Жарко». И если в этот момент я замедлял бег, то ощущал прохладу и думал: «Мне холодно», а если продолжал бежать в том же темпе, в голове возникала мысль: «Все. Мне больно». Но нужно было бежать. И все, что я слышал, – это стук моих ботинок. Некоторые люди признавались мне, что часто думают во время бега. Но я никак не мог запомнить, о чем именно я думал. Все было как в тумане. Я запоминал лишь фрагменты. Поэтому во время бега я старался не думать. А тогда я много бегал, чтобы стать рейнджером.
Душ стал для меня лучшей наградой.
– Как же я устал! – крикнул Клифтон сквозь шум воды. – Устал до чертиков.
Он тоже бегал. Днем нам предстоял еще один кросс. Так что первый бег – только разминка для тех, кто хотел стать настоящим рейнджером.
Вода. Мне нравилось ощущать ее прохладу на лице. Нравилось вдыхать ее.
– Ты просто не знаешь, что такое настоящая усталость, – сказал я.
– Нас будут считать лентяями, – ответил Клифтон – хреновыми лодырями.
– Если нам повезет. – Вода брызнула мне в глаза.
– Клянусь! – крикнул я.
– Клянусь, что добровольно вступаю в ряды рейнджеров и полностью осознаю риск выбранной мной профессии. И я всегда буду поддерживать престиж и честь, – Клифтон прокричал слова присяги на одном дыхании, затем на секунду запнулся, – и честь мундира рейнджера. – Он сделал короткий вдох и крикнул мне: – Признаю!
– Признаю, что рейнджеры – элитный корпус солдат, которые участвуют в самых жестоких битвах на земле, на море и в воздухе, и я понимаю, что страна возлагает на меня особые надежды как на рейнджера, и я должен быть быстрее, сильнее и выносливее, чем любой другой солдат. Никогда!
– Никогда не подведу моих товарищей... – продолжил он.
– Доблестно, – повторил я строчку об уважении к старшим офицерам и соблюдении чистоты. Затем выкрикнул: – Яростно!
Теперь мы говорили хором.
– Яростно встречу врагов моей страны. Я разобью их на поле боя, потому что лучше подготовлен, и буду сражаться с ними изо всех сил. Рейнджер не сдается. Я никогда не отдам раненого товарища в руки врага и ни при каких обстоятельствах не причиню урона моей стране. С готовностью!
– С готовностью я проявлю все свое мужество, чтобы справиться с поставленной перед рейнджерами целью и выполнить задание, даже если я буду последним из уцелевших.
– Рейнджеры идут впереди!
Текст присяги легко запоминался. Иногда я путался в параграфе, касавшемся административно-хозяйственной работы, личной гигиены или заботе об обмундировании. Но, конечно, первое, что врезается в память, это фразы: «Рейнджер не сдается» и «Даже если я буду последним из уцелевших».
* * *
Леса Аппалачиан, где проходили наши тренировки на горной местности, темные и глухие. Огромные деревья отбрасывали такую непроницаемую тень, что лишь немногие растения могли произрастать под ними – папоротники, маленькие хрупкие деревца, сумах да густые заросли горного лавра. Стволы деревьев – крепкие, изогнутые, а листья блестят, как отполированная кожа. И каждый день в одно и то же время здесь шел дождь.
Когда идешь уже двенадцатую милю по горной дороге и половину этого пути держишься прямо, а половину – в полусогнутом состоянии, дождь кажется настоящим издевательством. С каждым шагом земля уходит из-под ног, ты цепляешься за корни, ветви, за что угодно, лишь бы двигаться дальше. Потом, в тот момент, когда тебе это меньше всего нужно, они начинают цепляться за тебя. Мы называли их «липучими растениями». Через пару дней пути все наши тела покрыли царапины и синяки от бесчисленных падений на узкой, скользкой дороге.
Мы обосновались в небольшой низине среди зарослей лавра, чтобы перегруппироваться. Солнце должно было зайти только через час, но здесь уже наступили глубокие сумерки. Когда мы остановились, ливень усилился – перед нами стояла стена дождя, и мы с трудом видели, что происходит на расстоянии нескольких футов. Струи воды стекали с козырьков фуражек и капюшонов плащей. Трудно оставаться неподвижным, когда сырость и холод начинают пробирать до костей.
– Пехота, не падать духом, – сказал Клифтон.
– Да, – отозвался Хернандес, – поговори у меня еще о пехоте. – Он хотел сказать шепотом, но стук дождя по листьям был таким сильным, что ему пришлось выкрикивать слова охрипшим голосом. Минуту я молчал, боясь, что если заговорю, то ослабею, сдамся холоду, боли и поскользнусь.
– Мы близко, – проговорил Джексон, – совсем близко.
– Тебе виднее. – Хернандес сидел на корточках под своим пончо. – Близко к чему?
– Если мы ничего не напутали, то «Альфа» укрепилась на этом холме. Это тот самый склон.
– Думаешь, мы на нужной горе?
Никто не ответил. Мне было интересно, пойдет ли дождь еще сильнее. В таком случае нам придется перемещаться вплавь.
– Слушайте, я не знаю, но если мы выбрали правильный курс... – Джексон стал рассматривать карту, но от нее было мало толку. С таким же успехом он мог бросить ее на дно озера и пытаться прочитать под водой.
– Эта дорога через пару сотен ярдов поворачивает налево и идет вдоль каменистого склона. «Альфа» должна находиться в нише, прямо над ним. Верно? – спросил Джексон. Двое из нас кивнули. – Но они... этот дождь... сейчас они, наверное, оказались под водопадом.
На секунду мы все призадумались. Никто не хотел признавать, что Джексон прав. А ведь он мог оказаться прав.
– Куда они направятся? – поинтересовался я.
– Откуда мне знать? Они, наверное, сами этого не знают.
– Они обойдут холм с другой стороны и вернутся на прежнее место, – предположил Хернандес.
– Ты думаешь, это возможно?
– Давайте пойдем за ними, – предложил Джексон, – в такой дождь, в такой темноте, если наши предположения верны, мы сможем застать их врасплох.
– Они, должно быть, ищут нас, – заметил Клифтон.
– Да, но они не заметят нас из-за дождя, – отозвался Джексон, – а все их приборы ночного видения наверняка вышли из строя.
– За это мы и любим дождь? – усмехнулся Хернандес, поднимая воротник обеими руками, словно надеясь остановить непрерывный поток воды, стекавшей по его коже.
– Еще как любим, черт возьми! – подтвердил я.
Я убедился, что Джексон – полный кретин. На самом деле я и раньше это знал, но мне очень хотелось, чтобы после нынешнего глупого броска во время ливня в этом убедились все, включая его самого. Он просто заигрался. Подобные вещи не входили в наше задание. Но все мы двинулись вперед. Рассредоточились по обе стороны от дороги и на секунду потеряли друг друга из вида. Клифтон превратился в неясный силуэт справа от меня. Джексон исчез слева. Мы двигались так медленно, что трудно было сказать, какое расстояние уже прошли. Старались идти параллельно тропе, но лишь смутно представляли себе, где она, благодаря тем редким моментам, когда немного утихал дождь. Казалось, он шел в определенном ритме, как будто небо выливало на нас воду, затем немного выжидало и выливало новую порцию. Чем ближе мы подбирались к холму, тем круче становился склон, и теперь не только «Альфе» приходилось перемещаться ползком. Если там вообще была «Альфа».
Холод подобрался к моим плечам, спине и шее, пополз по позвоночнику, проник мне под ребра. Ноги ныли, правую лодыжку, которую я постоянно растягивал в детстве и которая никогда не была крепкой, начало сводить судорогой. Но я двигался вперед. «Сосредоточься, – убеждал я себя, повторяя это слово сквозь зубы, чувствуя, как твердеют мускулы на лице, – держись». Огромное поваленное дерево перегородило путь. Надо было повернуть направо и попытаться обойти его. Но приказ запрещал сворачивать с пути. Я посмотрел назад, чтобы увидеть остальных, но из-за темноты и дождя не мог рассмотреть Клифтона. Я вообще никого не видел. Джексон тоже пропал. Я прислушался. Ничего, кроме шума падающего на листья дождя. Я стал ощупывать покрытую мхом кору. Дерево прогнило так сильно, что кора распадалась у меня под пальцами, как мокрая бумага. По моим представлениям, оно было около семи футов толщиной, и я не представлял, как через него перебраться. Я медленно двигался вдоль ствола, пока не нащупал обломок ветви, достаточно прочный, чтобы на него можно было опереться. Но даже поставив на него ногу, я не мог найти еще одну точку опоры среди мокрого мха и древесины. Достал свой армейский нож и использовал его как ледоруб, прокладывая путь сквозь зеленую скользкую крону дерева.
На мгновение дождь прекратился. Я продолжал вбивать лезвие в прогнившую древесину, что-то бормоча себе под нос, а в лесу вдруг стало совсем тихо. Я замер, прислушиваясь, и услышал стук капель, падающих с листьев. И больше ничего. А потом увидел, что на меня надвигается новая стена воды. Как будто Господь Бог поливал деревья огромной лейкой. Это была бешеная атака дождя. Я все еще сидел на поваленном дереве и стал потихоньку соскальзывать на другую сторону, чтобы затем пробраться сквозь жидкий кустарник по направлению к конечной цели.
Неожиданно кто-то схватил меня за голову и дернул назад так быстро и резко, что я ничего не успел понять. Тупой край лезвия ножа едва не придушил меня, я затих.
– Ты – покойник, – прошептал кто-то мне на ухо. В этом тихом голосе не ощущалось гнева. Лишь немного волнения, которое невозможно скрыть. Я сидел не двигаясь. Солдат из «Альфы» исчез в темноте за стеной дождя прежде, чем я успел запомнить его приметы, за исключением того, что у него не было ранца. Чернокожий, одетый в зеленую футболку и камуфляжные брюки, он двигался очень быстро.
* * *
– Ладно, парни, вы, наверное, думаете, что я буду читать очередную лекцию, но запомните, вам лучше внимательно смотреть на то, что я вам показываю, если хотите выжить.
Мы старались сохранять серьезность, этот сержант, рядом с которым стояли маленькие банки, вызывал смех и ужас одновременно. Он стоял на кузове грузовика, а мы расположились на лужайке внизу. Мы приступали к новому этапу тренировок, которые должны были проходить в болотах северной Флориды, и он инструктировал нас по поводу змей, скорпионов и пауков.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?