Читать книгу "Искренне. Безумно. Навсегда"

К тому же я вообще не собиралась с ним встречаться. Я не заводила парней. И уж точно не хотела ни с кем отношений. Отношения – это для тех, кто мог нормально общаться и не падал, как обморочная коза, при малейшем контакте с окружающими.

– Дилан! – Я поспешно преодолела расстояние в четыре шага и упала на колени возле ее ног. Камешки сильно впились в голени, и из царапин полилась кровь. – Это ничего не значило, клянусь! До сегодняшнего дня я вообще не смотрела на Роу. – Вру и не краснею. – Знаешь, я всегда считала его ужасно высоким и немного пугающим…

– Да ты засыпала меня комплиментами, – усмехнулся Роу. Он стоял, прислонившись к капоту и скрестив на груди руки, словно ему все до лампочки. – Кэл, твой тайный талант – бесить людей?

Как же сильно я его сейчас ненавидела.

– Как видишь, самая страшная тайна. – Я сердито зыркнула на него, показав рукой на его сестру.

– Не смей так говорить с моим братом! – погрозила мне пальцем Дилан. – Куда тебе до него с твоей-то личной жизнью.

В этом я была с ней полностью согласна. Роу лучше всех. Он сексуальный, умный и жутко талантливый. Я не только до него не дотягиваю – мы вообще с ним из разных категорий. Он как футбол, а я… сырная гонка. Или что-то такое же чудаковатое.

– Просто хочу сказать, что не хотела, чтобы так вышло. Это была небольшая оплошность. – Я сложила ладошки вместе, стоя на земле в грязной, одетой набекрень одежде, и умоляла подругу о прощении. По неведомой мне причине я недооценила, как важно для Дилан, чтобы я не путалась с ее братом. Наверное, из-за того, что так делали все прочие девчонки из нашей школы. Ну, или пытались.

– Небольшая? – стоя за мной, уточнил Роу.

– Огромная, – исправилась я. Голову так пекло, словно она вот-вот взорвется. – А еще жесткая. Лучше? – Я бросила в его сторону недовольный взгляд.

– Неизмеримо. – Роу похлопал по переднему карману в поисках сигареты и вытащил пачку Gitanes.

Ну естественно, теперь он курит французские сигареты.

– Ого, ладно. – Дилан потерла лоб, качая головой. – Кажется, меня сейчас вырвет тремя кусками пиццы, которые я только что съела.

– Дилан, пожалуйста, прости меня. Пожалуйста! – в отчаянии взмолилась я.

Роу покачал головой и устало поплелся к водительскому месту. Он сел в машину и завел двигатель.

Дилан смотрела на меня, как королева, решавшая, стоит ли помиловать презренную подданную. Она поджала губы и насмешливо скрестила на груди руки.

– Знаешь, Кэл, я всегда на тебя равнялась. Ты красивая, забавная, умная, столько всего знаешь о девяностых. Блин, да ты ходячая википедия о серийных убийцах и страшилках, но притом обладаешь самым жизнерадостным характером из всех моих знакомых. Меня манил свет Каллы Литвин. Но если отмести все это… плейлисты, наряды, приятные воспоминания… если внимательно заглянуть в душу лучшей подруги, она оказывается… поганым человеком. – Дилан покачала головой и опустила руки. – Повзрослей, Пятнышко. И желательно как можно дальше от меня, потому что я больше не хочу тебя видеть.

Дилан важно прошествовала к красному пикапу Така, села и резким тоном приказала ему уезжать. Поразительно, но парень, который последние четыре года набивал наши шкафчики сигаретным пеплом и презиками, послушался.

Я стояла на коленях на леденящем холоде и обдумывала ее слова. Кончики пальцев начали неметь. Озноб окутал плечи широким плащом. Я наклонила голову набок, смотря на фары машины Роу. Он поморгал ими, молча велев лезть в машину, пока не передумал и не оставил меня идти домой пешком, рискуя подцепить пневмонию. Роу сидел с каменным лицом. Таким неприступным он был со всеми, кроме Дилан и их мамы. И иногда меня.

Самоуверенный.

Собранный.

Вусмерть порочный.

Я униженно уперлась руками в землю и поднялась на ноги. Поковыляла к машине, пока замерзшая грязь, прилипшая к коленям, кусками падала на землю. Лицо Роу за ветровым стеклом было дерзким.

Я попыталась увидеть себя его глазами. Эту жалкую, помятую девчонку. Искореженную и испачканную, как список покупок, забытый на дне тележки. Все жители нашего городка были единодушны в одном: «Красивая девочка, но очень-очень странная. Совсем как ее отец».

Притулившись на пассажирском сиденье, я захлопнула дверь и понурила голову, теребя браслет, который подарила мне Дилан в честь нашей дружбы. Ну, хотя бы он у меня остался. Я подцепила пальцем резинку, и, как назло, она порвалась, отчего бусины упали на сиденье и покатились на пол. Я впопыхах попыталась собрать их, но не чувствовала пальцев.

– Могло быть и хуже. – Роу выбросил бычок. Выудил из пачки еще одну сигарету и, зажав ее зубами, поджег как кинозвезда.

– Какая же я дура. – Я стряхнула грязь с колен и ударилась затылком о кресло. Попыталась не разрыдаться, хотя это было почти невозможно. – Я променяла лучшую подругу на перепихон.

– Но откуда ж ей знать? Вдруг это роман века. – Роу опустил стекло и выдохнул облачко дыма.

Я покачала головой.

– Дилан в курсе. Она знает, что я не могу влюбиться. Что я… – конец фразы замер на языке.

– Нарцисс? – изогнул он бровь.

– Сломлена, – нахмурилась я. – Но спасибо.

– Ты не сломлена, Пятнышко. – Роу засунул сигарету в рот и небрежно похлопал меня по бедру. – Но, конечно, не без изъяна. Как и все неограненные бриллианты.

«Только не я, – подумала я. – За моей жизнерадостностью ты найдешь только тьму».

– Итак. – Роу провел языком по верхней губе, упрямо смотря на дорогу. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

Вот. Сейчас он предупредит меня, чтобы не докучала Дилан. Роу всегда ее оберегал и знал, как она сейчас меня ненавидит. Но я не могла смириться с мыслью, что Дилан больше не будет частью моей жизни.

– Пожалуйста, ничего не говори, – взмолилась я. – Ночь и без того вышла отвратной.

– Я не про Дилан. – Ну конечно. Он хотел сказать, какой я ужасный человек. Переспала со старшим братом лучшей подруги. Я ошиблась в Роу. Напоследок он все же причинит мне боль.

– Роу, пожалуйста, не о чем говорить. Уж поверь, я, как и ты, в ужасе от того, что между нами произошло. Наверное, даже сильнее.

Он стукнул кулаком по рулю и что-то пробормотал под нос.

– Можешь хоть на секунду забыть о себе и выслушать меня? – разозлился Роу.

– Нет уж, спасибо. В голове у меня и так жуткий кавардак. И сейчас я это заслужила.

Я хотела извиниться за то, как вела себя с ним. Хотела умолять, чтобы он попытался образумить Дилан. Но еще хотела сохранить жалкие остатки гордости.

Мы проехали мимо деревьев Новой Англии, фонарных столбов и местной библиотеки, окутанных голубовато-оранжевыми лучами рассвета. За завесой непролитых слез мерцал маяк. Я с острой болью осознала, что мой дом – это не Стейндроп, штат Мэн. Это брат и сестра Касабланкас. И я изгнана навеки.

– Знаешь, мне правда очень жаль, – прошептала я, когда Роу остановился перед моим домом, но не стал заглушать двигатель. Он не сводил взора с лобового стекла, сжимая челюсти так, словно ему больно. – Вы с Дилан мне как семья. И я… я… – Ты очень мне нравишься. Вы с Дилан – люди, с которыми я и правда чувствовала себя собой. Но мне не хватило смелости произнести эти слова. Я сглотнула ком в горле. – И я надеюсь, что у тебя все получится.

Взгляд Роу, пустой, как у греческой статуи, по-прежнему был устремлен на дорогу.

– Удачи в Колумбийском университете.

– Удачи в Париже.

– Мне не нужна удача, у меня есть талант.

Роу уехал, не удостоив меня и взглядом. Я смотрела на свой дом на сваях, обшитый вагонкой цвета клубничного мороженого, с крыльцом, полным растений в горшках пастельных оттенков, и с деревьями, стволы которых мама оборачивала вязаными свитерами. Такое же чудаковатое жилище, как и его обитатели. И я знала, что пройдет много лет, прежде чем я увижу его снова.

Я больше не хотела и шагу ступать в Стейндроп.

Даже ценой собственной жизни.

Глава 1
Кэл

«End of the Road» – Boyz II Men

Спустя пять лет

Как оказалось, смерть и привела меня обратно в Стейндроп. Точнее говоря, смерть моего отца.

– Итак, где же вы похоронили Артема? – спросила Мелинда Фитч, наша соседка средних лет.

Она стояла в гостиной моих родителей, поправляя жемчуга на глубоком декольте.

– В мамином любимом сосуде. – Я махнула рукой в сторону полки над камином.

В качестве урны выступал красивый самовар девятнадцатого века из серебра и керамики, который привезла с собой моя бабушка, когда распался Советский Союз.

Мелинда издала пронзительный смешок. А поняв, что я не шучу, побледнела и прижала к накрашенным губам чашку с чаем.

– Погоди, его кремировали? – последнее слово она произнесла шепотом, будто ругательство.

– Нет, мы просто взяли и запихнули его туда. На самом деле не так уж и сложно заталкивать человека по частям, – с невозмутимым видом ответила я.

Словесный понос – один балл.

Моя хлипкая репутация – минус тридцать баллов.

Судя по виду, Мелинда готова была дать стрекача прямо через стену, как мультяшный персонаж. Ее глаза стали размером со шляпу-котелок. Многие люди не привыкли к тому, что я совершенно не умею фильтровать мысли. С годами мои коллеги и приятели научились не обращать внимания на мою несдержанную от нервозности болтовню. Ну, чаще всего.

Мелинда поднесла ко рту еще один бисквит и с наигранной скромностью откусила краешек.

– Могу спросить… э-э-э, почему вы выбрали кремацию?

– Папа был атеистом. Он не верил в Бога, в религиозные ритуалы и загробную жизнь. – Говоря о нем, я ощущала болезненную пустоту. – Он сказал нам, что кремация не так обременительна для экосистемы.

Я поняла, что мои слова пролетели прямо над уложенными лаком волосами Мелинды. Она наверняка думала, что экосистема – это фирма нашего кондиционера.

Папа выделялся в нашем самобытном городишке Стейндроп, как дилдо в церкви. До последнего месяца своей жизни он преподавал физику в местной школе, обожал игру в шахматы, устный счет и дважды в неделю подрабатывал волонтером в местном водохранилище, собирая мусор. Он был безжалостным прагматиком и вместе с тем необычайным оптимистом. Его дни были сочтены из-за рака четвертой стадии, но болезнь не помешала папе ценить каждое мгновение.

Отец до последнего вздоха в хосписе не просто жил, а проживал каждый миг. Еще три дня назад мы сидели, склонившись над игрой в шахматы, и спорили, какая еда в хосписе вызывает у него сильнейшее уныние: каша, вне всякого сомнения, какое бы отвращение он ни питал к желе.

А сейчас в моей гостиной толпились давние знакомые, которые выражали соболезнования. Все принесли блюда из свеклы, любимого папиного овоща (и да, он их ранжировал). Запеканки, пироги, свеклу в панировке – всевозможных оттенков фиолетового.

Я все делала на автомате: обнималась с гостями, отвечала на утомительные вопросы. «Как там в Нью-Йорке?» Холодно и дорого. «Чем занимаешься?» Работаю официанткой и набираюсь смелости запустить свой подкаст в жанре тру-крайм. «Когда планируешь вернуться?» Никогда – прекрасный срок.

Сильнее всего я удивилась тому, с какой легкостью освоилась в знакомом мне доме, куда не приезжала несколько лет. Как будто снова надела старое платье. Стены этого дома были пропитаны воспоминаниями, неподвластными времени.

Разница заключалась лишь в том, что сейчас папа не выйдет из кухни, зажав под мышкой газету, и не произнесет, держа в руке чашку с медовым чаем: «Скажи что-нибудь хорошее, Калличка».

Заметив на другом конце гостиной маму, я прошмыгнула через одетую в черное толпу и положила ладонь на ее плечо. Она с прищуром смотрела на поднос с десертом, сделав вид, что глубоко задумалась.

– Держишься, мам?

Я отвела от ее глаз выбившуюся прядь. Мама кивнула, поджав губы. Я была ее юной копией. С точно такими же волосами оттенка миндаля, собранными на макушке в локоны, огромными лазурными глазами и миниатюрной фигурой.

– Просто… – Мама покачала головой, принявшись суматошно обмахиваться, чтобы сдержать слезы.

– Что? – Я погладила ее по плечу. – Поделись со мной.

Она подцепила вилкой кусочек бисквитного пирожного.

– Мне как будто… легче. Словно я снова могу дышать. Это ужасно?

– Нет, мам. Папа болел шестнадцать месяцев и ежеминутно испытывал муки. Его покой – твой покой. Тяжело смотреть, как любимый человек ненавидит каждый день своего существования.

Папе опостылела эта болезнь. Я находилась в его палате, когда он скончался. Держала его за руку, водила пальцем по синим венкам на тыльной стороне ладони. Пела его любимую песню California Dreamin’ группы The Mamas and the Papas.

Я пела ее, еле сдерживая слезы и чувствуя ком в горле. Представляла папу маленьким мальчиком, который лежал в своей детской кроватке в Ленинграде и видел сны о золотистых пляжах и высоких пальмах. Наверное, папа тоже их представлял, потому как улыбнулся. Он улыбался, когда у него начали отказывать органы. Улыбался, когда перед глазами промелькнула жизнь, в которой он учил детишек, точными движениями разматывал мамину пряжу, когда она вязала варежки, и воровал булочки к чаю из банки над холодильником, пока никто не видел. Папа улыбался, вспоминая все это, ведь знал, что больше всего я любила видеть его счастливым.

Когда он умер, его рука еще была теплой. В палату вошла медсестра и сжала мое плечо. «Соболезную вашей утрате», – сказала она. Но за годы своей жизни я очень многое приобрела: любовь, стойкость и нескончаемые воспоминания.

Мама хмуро потерла лоб.

– Может, я еще в стадии отрицания? Я все осозна́ю, когда ты вернешься в Нью-Йорк и я останусь здесь одна. Вот тогда-то и настигает реальность, да? – Она прижала ко рту кулак. – Когда все уходят, и остаешься наедине со своим горем.

Я стиснула ее в объятиях, отчаянно желая утешить, но не совсем понимая как.

– Знаешь, будет странно впервые спать одной в этом доме. – Мама окинула комнату взглядом и тяжело сглотнула. – Даже когда папа находился в хосписе, со мной всегда оставался кто-то из подруг. Я вышла за него в двадцать один год и сомневаюсь, что умею жить одна.

Маме нужен кто-нибудь рядом. На меня, будто цунами, обрушились воспоминания о той ночи, когда умерла дружба между мной и Дилан, а с ними возродились и ее обвинения. О том, что подруга из меня поганая. Может, и дочерью я тоже была поганой. В конце концов, я благополучно сторонилась Стейндропа целых четыре года. Но часто виделась с родителями – мы встречались в Портленде, Нью-Йорке и других городах. Вот только сюда я ни разу не приехала.

А потом я подумала о том, что значит быть родителем. Каково это – жертвовать временем, сном, деньгами, вниманием, заботой, любовью. И все… ради чего? Чтобы в один прекрасный день ваше чадо обняло вас мимоходом и сказало, что все будет хорошо, а после сбежало в Нью-Йорк, бросив на прощание череду бестолковых извинений?

Мамочка всегда говорила: когда становишься матерью, раскрываешь весь свой потенциал. Находишь возможность отдавать себя полностью, чтобы удовлетворить потребности своего ребенка. Может, настала пора и мне раскрыть свой потенциал как дочери. Показать себя с лучшей стороны.

– Я… я поживу тут недолго, – услышала я свой голос. Мой мозг не давал разрешения рту произносить эти слова, но вот они прозвучали. Вырвались ненароком и проникли в мамино сознание прежде, чем я успела им помешать.

– Ты сделаешь это ради меня? – Она вскинула голову, и в ее глазах появилась надежда.

Эта женщина меняла тебе подгузники. Заклеивала твои ранки пластырем. Оплачивала твое совершенно бесполезное образование. Ты не бросишь ее только потому, что боишься Дилан Касабланкас.

Вот к чему все сводилось – к Дилан. Роу давно уже в прошлом. Он стал всемирно известным шеф-поваром с репутацией плохого парня: ресторатор, судья в реалити-шоу и принц со звездой Мишлен. В течение этих лет он украшал собой экран моего телевизора с пугающей частотой. Улыбался и щеголял ямочками на щеках во время утренних шоу перед Днем благодарения, обучая зрителей готовить идеальную, сочную фаршированную индейку. Открывал новый ресторан в модной европейской локации по E! News, красуясь с моделью Victoria’s Secret, или работал угрюмым судьей на низкопробных реалити-шоу на «Нетфликсе», хмуро рассматривая изысканные блюда и выкрикивая нецензурщину в адрес подающих надежды поваров. Один обозреватель развлекательных передач однажды написал: «Эмброуз Касабланкас – воплощение тайного ребенка Гордона Рамзи или Джеймса Дина». Я всем своим естеством прочувствовала истинность этого заявления.

– Да, останусь ради тебя. – Я обняла маму за щуплые плечи. – Будем готовить вкусную еду, смотреть фильмы и наверстывать упущенное. Останусь до первого января. Как ты на это смотришь?

Давайте-ка сразу обозначу, как на это смотрю я: это ужасно. Первое января через восемь недель. В какой-то момент я точно столкнусь с Дилан. И с другими людьми, которых хотела видеть еще меньше.

– О, Кэл! – Мама высморкалась в смятую салфетку и благодарно улыбнулась. – Если это не доставит тебе проблем.

– Ни капельки. Я соскучилась по тебе и хочу провести время вместе.

Если бы мой банковский счет смог заговорить, то точно сказал бы мне, что я свихнулась. Отпуск мне просто не по карману. Мне нужна работа, чтобы оплачивать квартирку в Уильямсберге. И под квартиркой я имею в виду обувную коробку. Ужасно дорогую обувную коробку. Я должна понять, как заработать в Стейндропе, и, боже, ответ кроется не в моей пустой мечте – в подкасте «Невезение красотки», который я еще даже не начала записывать.

– Только если ты в этом уверена. – Мама сжала мою руку. – Не хочу, чтобы ты отказывалась от жизни ради меня.

– Не волнуйся, у меня нет жизни, так что и отказываться не от чего. – Я стиснула ее в объятиях и поцеловала в щеку. – Мамочка, мы классно оторвемся. Как в старые добрые времена. Будь уверена.

– Правда? – с надеждой спросила она.

– Правда. Ничто не испортит нам это время.

Стоило мне произнести эти слова, как дверь распахнулась и в дом вошел Эмброуз Касабланкас.

И очень беременная Дилан.

Глава 2
Кэл

«I’d Do Anything for Love (But I Won’t Do That)» – Meat Loaf

Дилан беременна.

Судя по виду, она месяце на восемнадцатом. И ждет тройню.

Ни хрена себе! Какой у нее огромный живот. А отец кто, Ходор [3]3
  Персонаж «Игры престолов», отличавшийся огромным ростом и большой физической силой.


[Закрыть]? Когда она вышла замуж? Почему мне никто не сказал?

– Мам, – горячо зашептала я, дергая ее за рукав и чувствуя на груди груз целого континента. – Почему ты не рассказала, что Дилан вышла замуж?

Меня охватил ужас. Я оказалась совершенно не готова к встрече с младшими Касабланкасами. Особенно с Дилан, которая при нашем последнем разговоре вырвала мне сердце и растоптала его в пыль. И что тут вообще забыл Роу? Разве он не должен сейчас участвовать в кулинарном реалити-шоу и орать, что тушеное мясо на вид как понос? Помню, с каким ужасом смотрела тот эпизод и думала: «И этот мужчина пихал в меня свою салями».

Мама с изумлением перевела взгляд с бисквита на дверь, возле которой гости сгрудились вокруг до смешного сияющей Дилан.

– Замуж? – Мама нахмурилась, набив рот воздушным маслянистым тортом. – Нет, Калличка, Дилан не замужем.

– Но она беременна. – Я указала на бывшую лучшую подругу, будто бы этого не видно аж с Нептуна.

Я понимала, что в моем тоне сквозит осуждение. У многих дети родились вне брака. Сейчас же не сороковые. Но Дилан всегда мечтала о пышной свадьбе. С золотой каретой, единорогами, белыми голубями и пятью платьями. Она хранила в ящике с нижним бельем аккуратно сложенные странички из «Вог» с цветочным оформлением, словно «Пинтереста» вообще не существовало.

– Верно, Калличка. Но детей зачинают не на свадебной церемонии. Я думала, ты это знаешь. – Мама нахмурилась и наклонила голову. – Мы что, ни разу не беседовали на тему пестиков и тычинок?

– А от кого ребенок? – Я завертела головой по сторонам.

Она уставилась на меня, как на помешавшуюся.

– Ну конечно же, от Такера Рида. А от кого же еще?

От кого? Хороший вопрос. Может, от того, кто не тянул нас за трусы в старших классах?

Они теперь вместе? Когда начались их отношения? В ту ночь, когда она застукала нас с Роу? А почему Роу вообще с этим смирился? Он очень воинственно относился к парням, которых считал недостойными его сестры. А в эту категорию входили все. Уверена, нос Такера был очень тесно знаком с кулаком Роу.

И еще… Дилан занималась сексом с Такером Ридом?! Он недоумок, но… вроде даже сексуальный? Я хотела немедленно разобраться с этой пикантной информацией во всех подробностях. Проблема в том, что я хотела обсудить это именно с Дилан.

Чертов. Такер. Рид. Я никак не могла уложить в голове эту новость.

Он был нашим обидчиком. Ну, теперь, полагаю, формально только моим. Опыт подсказывал, что Такер больше не откалывал значки от рюкзака Дилан и не чихал якобы случайно в ее еду в школьной столовой.

Словно почуяв наше присутствие, Роу и Дилан синхронно повернули головы и увидели нас с мамой.

Я, как истинно ответственный и рассудительный взрослый, решила, что сейчас самое время повернуться к стоящему позади человеку и с энтузиазмом завалить его всякой белибердой, чтобы придать себе равнодушный и занятой вид. Мне не хотелось, чтобы Роу и Дилан поняли, с каким ужасом я жду нашего неминуемого разговора.

Моей несчастной жертвой стал Лайл Купер, низкорослый плотник лет семидесяти, который каждое воскресенье ел с папой рыбу с картошкой фри за пивом.

– Лайл, ого! Давно не виделись. Давай-ка наверстаем упущенное!

Я прекрасно знала, что Роу и Дилан легкой походкой пробираются через людей к углу, в котором притулилась я. Точнее, легкой походкой сюда направлялся Роу, а вот Дилан ковыляла, качаясь из стороны в сторону. Они подошли к маме, которая стояла рядом со мной, а я пыталась вести беседу с Лайлом и в то же время подслушать, о чем они разговаривают.

– …соболезнуем вашей утрате, миссис Литвин. Мама передает привет… – Дилан.

– …боль притупится только со временем, и знайте, что мы всегда придем вам на помощь… – снова Дилан.

– …Артем – первый, кто искренне поверил в меня. – Глубокий баритон Роу обжигал мою кожу, как огонь. – Он увидел во мне потенциал, побудил меня действовать. Говорят, каждому ребенку нужен взрослый, который любил бы его, и еще один, который бы в него верил. Любила меня мать. А Артем… в меня верил.

Я все шевелила губами, и тут до меня дошло, что я болтаю с Лайлом, а он слушает, хоть и без особого энтузиазма. От беспокойства он нахмурил и без того морщинистый лоб и продолжал самозабвенно кивать. Я вообще по-английски говорю?

– …я просто хочу сказать, что Meat Loaf не стоило называть песню «Я бы сделал что угодно ради любви (но не буду)», ведь в чем смысл? – бредила я. Господи, заткните меня уже. Сию же минуту. – Ну, мистер Meat Loaf, очевидно, вы не сделаете ради любви что угодно. Слова «что угодно» не подразумевают исключений. Это как бы само собой разумеется, понимаете? Эту песню стоило назвать «Я бы сделал многое ради любви». Но, наверное, это название вряд ли бы так цепляло. Все дело в маркетинге.

Краем глаза я заметила, что Роу прижал пальцы ко рту, потешаясь над тем, как я только что кокнула остатки крутизны, которая во мне оставалась.

Лайл отпил пива, взглядом пытаясь уйти от разговора.

– Знаете, я вообще никогда не фанатела от Meat Loaf [4]4
  Псевдоним рок-певца Meat Loaf в переводе с английского – «мясной рулет».


[Закрыть]. А вот от мясного рулета? Другое дело. Так себе из него артист. Сама я фанатка Спрингстина.

В его глазах появилось умиление, словно я – какая-то шестилетка, которая пытается произнести по буквам новое слово.

– Не волнуйся, Калла. – Он похлопал меня по руке, а я с трудом не поморщилась и не отдернула ее. – Тебе и не нужно быть умненькой. Ты весьма красива, как и твоя мама.

Именно в этот момент Дилан решила расстегнуть молнию своей мокрой цветастой ветровки и встряхнуть ее в мою сторону. Дождевые капли попали мне на платье и в глаза.

– Упс, какая я криворукая, – беззаботно пропела Дилан без тени сожаления. – Дождь сегодня льет просто бессовестно!

Сжалилась, называется! Я же только что осталась без отца.

Я повернулась и столкнулась нос к носу с лучшей подругой.

От одного вида ее лица мне снова захотелось разреветься. Она была такой… Дилан. С настолько гладкой кожей, что выглядела, как персонаж, созданный нейросетью. Все ее черты были идеально пропорциональны и придавали ей сходство с греческой богиней. Широкая улыбка с ямочками, как у Джулии Робертс, и длинные тонкие ноги манекенщицы. Дилан напоминала мне Еву Мендес и выглядела сексуальной, даже когда смотрела на меня так, будто я только что избила детеныша панды его же бамбуковой палкой.

Желудок сжался в сотый раз. Я скучала по ней.

Скучала и до сих пор хотела добиться ее прощения. Ее любви, принятия и эксцентричных шуток.

– Не проблема, все ошибаются. – Веко дернулось четыре, пять, шесть раз. Не прошло и десяти секунд, а у меня уже появился нервный тик. Я протянула ей руку. – Спасибо, что пришла.

Роу стоял рядом с ней, но я еще набиралась храбрости, чтобы посмотреть на него. Дилан закатила глаза, но руку мне не пожала.

– Уф! – Она будто испытывала к себе отвращение, хотя даже не глядела на меня. – Иди сюда, надоедливая… мелкая… Кэл.

И дернула меня к себе, схватив за протянутую руку. Я влетела прямо в ее живот. Дилан стиснула меня в утешительных объятиях. Она будто приложила кислородную маску к моему лицу, вдыхая в меня жизнь.

– Я все еще злюсь, но страшно тебе соболезную, – пробурчала она, уткнувшись мне в волосы. Дилан ласково гладила меня по голове, и это прикосновение было до боли знакомым и отрадным. – Артем был нашим лучшим другом. Помнишь, как он разрешил нам учиться макияжу на нем?

– Да, – с трудом произнесла я, и на меня нахлынули воспоминания. – Мы были не такие уж мелкие. Лет по тринадцать вроде? Уже точно не маленькие милашки.

– Этому человеку синяя подводка шла, как никому другому.

– Твоя правда. – У меня задрожал подбородок. – Она подчеркивала его глаза.

Ну все, я сейчас залью все слезами, как шоу фонтанов Белладжио. Из глаз брызнули слезы, пока Дилан гладила меня по спине. От нее пахло как прежде: духами «Либре» от YSL, жвачкой и тем ароматом, который всегда витал в доме Касабланкасов – сытной итальянской едой.

– Дилан, – вздохнула я, обмякнув в ее объятиях, распадаясь на миллион осколков и зная, что она сумеет собрать меня воедино. – Как же больно.

– Знаю. – Она поцеловала меня в ухо, мокрое от соленых слез. – Три года назад я потеряла папу.

Дуг Касабланкас умер? И меня не было рядом, чтобы утешить подругу?

Я отодвинулась и быстро вытерла лицо.

– Что? Соболезную. Я даже не знала. Мама и папа… никто мне ничего не сказал. Я бы бросила все…

– Это я. – Дилан отстранилась, и мы словно пришли в себя после этих объятий. – Я просила их не говорить. Папа умер во время твоих экзаменов на втором семестре.

– Да какая разница? – с ужасом спросила я. – Я бы все бросила, чтобы поддержать тебя. Без лишних вопросов.

– Мне есть разница. Одна из нас должна добиться чего-то в жизни. Хотя… – Дилан окинула меня взглядом. – Похоже, мы обе ничего не добились. А как же твой модный колледж?

Ауч. Я прикусила щеку.

– Я сейчас разрабатываю план действий.

– Тебя всегда нужно было немного подтолкнуть в верном направлении. – Уголки ее губ приподнялись в легкой улыбке. – Согласись, Пятнышко, мои мотивационные речи тебя вдохновляли.

– Да, в последние четыре года мне их недоставало. – Я шмыгнула носом.

Наступила неловкая пауза. Моя мать отошла к другим гостям, чтобы не мешать нам.

– Да пофиг. – Дилан выдохнула. – Ты та еще зараза, раз переспала с моим братом. Но… может, для меня это тоже случилось своевременно.

– Ты о чем? – нахмурилась я.

– Это стало отличным поводом разорвать с тобой дружбу прежде, чем ты разорвала бы ее со мной. – Дилан уставилась на свои кроссовки Adidas Superstars, усердно кусая губу. – Я не хотела переживать отвержение, как только ты бы поняла, что в большом городе полно суперклассных людей, с которыми тебе было бы веселее. Не хотела чувствовать, что стала недостаточно хороша для тебя.

Дилан с ума сошла, если думала, что кто-то, с кем я познакомилась в Нью-Йорке, мог посоперничать с ее крутостью, но я видела, что она не хотела говорить о нас. Я схватила ее за руки. Они обмякли в моих ладонях. Пора менять тему.

– Ты беременна! – заявила я.

Дилан подняла голову и насмешливо посмотрела на меня.

– Ого! И что меня выдало?

Я покусала губу.

– От Такера?

Она застенчиво кивнула, а потом наградила меня фирменным жестом – закатила глаза.

– Сейчас сезон ловли лобстеров, поэтому он проведет на лодке три или четыре недели. Зависит от улова.

– Такер – рыбак? – вскинула я брови.

Сколько же всего прошло мимо меня.

– Ну, НАСА предлагало должность аэрокосмического хирурга, но он сказал, что ему не по кайфу погода в Техасе. – Дилан стала обмахиваться, чтобы сошел пот, вызванный беременностью. Вот черт, как же я соскучилась по ее чувству юмора. – Нет, он сексуальный парень, но не слишком сообразителен. Мне кажется, половина пойманных им лобстеров умнее его.

– Мне жаль, – выпалила я.

– Не нужно. – Она погладила живот. – Помнишь, как мы проходили тесты в девятом классе? Мой айкью выше среднего, так что, думаю, с малышом все будет в порядке.

– Я хотела сказать: мне жаль, что он сейчас рискует жизнью в океане.

– О, а мне нет, – беззаботно ответила Дилан. – Тут он только смотрит футбол, пьет пиво и жалуется, что я не исполняю свои «женские обязанности». Так что в океан и с песней.

Мы замолчали, смотря друг на друга. Я все же не сдержалась и произнесла одними губами: «Дилан, ты занималась сексом с Такером Ридом. Божечки».

Она прыснула, а потом резко прижала ладошку ко рту и сурово нахмурилась.

– Заткнись. Я еще злюсь на тебя. Я пришла не для того, чтобы мириться.

– Даже если я буду умолять очень сильно? – Я пошевелила бровями.

– Спроси еще раз после того, как я поем. Я жутко голодная. – Дилан огляделась, рассматривая блюда и гостей. – А теперь, если извинишь меня, я наберу себе блюдо беременной и буду жадно его поглощать, слушая, как совершенно незнакомая мне женщина рассказывает жуткие истории о своих родах. Когда я в последний раз выходила в свет, Мелисса поведала мне о двух наркозах, уколах стероидов и экстренном кесаревом. Это трудно затмить, но я верю в лучшее.

С этими словами Дилан убрела прочь, оставив меня с комом в горле и жалкой решимостью наладить наши отношения. Однажды я ее уже подвела, но больше этого не будет. Теперь, когда я снова вкусила ее присутствие в моей вселенной, жизнь без Дилан стала для меня немыслимой.

– Пятнышко, – хриплый голос проник мне прямо в кровь, и я сразу же его узнала, – мои искренние соболезнования.

Я нерешительно запрокинула голову, вытянув шею, чтобы посмотреть Роу в глаза. Он был почти на тридцать сантиметров выше. Меня затошнило.

Какой же он красивый. Как же я влипла.

Роу Касабланкас всегда был симпатягой, но сейчас? Глядя на это лицо, я почувствовала, как женская солидарность навеки покидает мое тело, купив билет в один конец на Бора-Бора.