Читать книгу "Кремлёвский кудесник#2"
Автор книги: Lanpirot Lanpirot
Жанр: Попаданцы, Фантастика
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Глава 4
Моё предложение повисло в воздухе, словно команда к старту. Напряжение, которое копилось в лаборатории все эти дни, пока я лежал в больнице, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь.
Миша первым отреагировал на мои слова. Его рыжая шевелюра будто бы даже стала ярче, а веснушки на носу заблестели от его широкой улыбки.
– Я так и знал! – воскликнул он, в предвкушении потирая руки. – Нельзя же такое событие на тормозах спустить! Мы еще с утра всё подготовили...
Он метнулся к низкой двери в дальнем углу зала, скрытой за стойкой с приборами. Через мгновение Трофимов выглянул из проема и маняще махнул рукой:
– Прошу к столу!
Меня закатили на коляске в нашу бытовку, прячущуюся в полумраке дальнего угла лаборатории. Ноздри тут же защекотал запах мясной котлеты, перебивший даже привычный аромат канифоли, пыли и старой мебели. Хотя я видел, парни, похоже, основательно заморочились с моей встречей – в бытовке виднелись следы недавней уборки. А посреди комнаты стоял стол, накрытый чистой скатертью. Вместо привычных алюминиевых тарелок, на нем стояли фарфоровые, да еще и не пустые.
– Столовка нас сегодня порадовала, – доложил Миша, указывая на содержимое тарелок. – Котлеты по-киевски, правда, немного остыли, но зато гарнир – рис, рассыпчатый, как никогда. И хлеб наисвежайший, я его прямо с машины в булочной взял. А это, – он кивнул на глубокую миску с салатом, – поварихи расстарались, узнав, что тебя сегодня выписывают. Оливье, настоящий, с колбасой, горошком и майонезом!
– И с чего это мне такое счастье от поварих привалило? – удивлённо приподнял я одну бровь.
– Ты чего, Родион Константинович, не в курсе, что ли? – вопросом на вопрос ответил Миша.
– Не в курсе чего?
– Да ты же у них, у столовских поварих, завидный жених! – огорошил он меня своим заявлением. – Разведённый, еще достаточно молодой, а уже начлаб и майор. И у начальства на хорошем счету. А как еще квартирой и машиной обзаведёшься – у тебя от них отбоя не будет – сами штабелями перед тобой складываться будут, – процитировал он известную фразу из «Девчат».
– Хорошо, что у меня пока ни машины, ни квартиры… – Облегченно выдохнул я. – Куда мне эти штабеля складывать?
Когда все отсмеялись, Лёва, стоявший рядом, довольно улыбнулся и достал из-под стола свой потрепанный кожаный портфель.
– А у меня сюрприз! – Он водрузил на стол картонную коробку с тортом «Прага» и бутылку «Советского шампанского». – Какой же праздник без сладкого и игристого?
– А вы, Лев Семёнович, оказывается «алик»? – хохотнул я. – Кого я пригрел под своим крылом, а, ребятки?
– Кто не хочет – пусть не пьёт! – не поддался на провокацию Дынников. – Я еще и чай свежий заварил. Лимон есть. Сахар тоже найдётся. – А я выпью за твоё здоровье, Родион Константинович! Такого начальника ещё поискать!
– Давай тогда, разливай свою шипучку! Заполируем моё счастливое возвращение! Ну, чего стоим, кого ждём? Котлеты стынут – садитесь уже!
Эраст Ипполитович смотрел на эту суету с тихой, растерянной улыбкой. Он медленно снял лабораторный халат, аккуратно повесил его на гвоздик в бытовке, заменяющий вешалку, и подошёл к столу.
– Вот сюда, на диван! – помог устроиться старику Миша.
– Ну, что ли… – Лёва ловко откупорил бутылку и разлил по гранёным стаканам шампусик. – За возвращение, Родион Константинович! Чтобы больше никаких грузовиков и больниц!
– Ты нам нужен! И не только нам – всей советской науке! – добавил Миша, поднимая свой стакан.
Разуваев поднял стакан дрожащей рукой. В его глазах стояли слёзы, но он быстро моргнул, пряча их.
– За жизнь… – тихо сказал он. – За то, что мы ещё можем её ценить.
Мы чокнулись. Звон стекла о стекло прозвучал удивительно громко в тишине лаборатории. Я сделал глоток. Шампанское, хоть было некрепким, но через некоторое время приятное тепло разлилось по организму, разгоняя кровь.
Я взял котлету. Она была простой, без изысков, но мясо чувствовалось настоящим. Свежий хлеб хрустел на зубах. Всё было непередаваемо вкусным.
Лана тут просканировала и этот рацион:
«Белок, углеводы, витамин C. Оптимально для восстановления. Однако обнаружен этанол, – голос Ланы стал чуть строже. – Виноградное вино газированное. Крепость: 10%. Влияние на процесс заживления переломов: негативное. Рекомендую ограничиться одним стаканом».
«Спасибо, мамочка,– мысленно подразнил я сеть, но совет принял к сведению. – Стаканчик можно. Праздник всё-таки».
«Принято. Протокол „Праздник“ активирован. Контроль дозы: усилен».
Я сделал ещё один глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут нёбо. Лана права, но сегодня можно сделать исключение. Тем более что компания подобралась действительно своя. Я посмотрел на ребят: Лёва уже выпил свою порцию и принялся уплетать котлетки, Миша навалился на салат, а Эраст Ипполитович, несмотря на дрожь в руках, держал стакан вполне уверенно.
– Спасибо, ребята! – сказал я, и голос мой предательски дрогнул. – Спасибо, что вы есть.
И ведь я нисколько не лукавил. Ближе этих людей у меня больше не было никого на всём белом свете. Даже бывшая жена и сын – не мои. Сына так я вообще никогда живьём не видел. С матерью реципиента тоже пока не знаком. Но, чтобы там не случилось, я сильно сомневаюсь, чтобы они стали мне роднее и ближе моих ребят. Хотя, при встрече с ними, я буду примерно играть свои роли отца и сына.
Миша шмыгнул носом и наклонился к тарелке с салатом, делая вид, что ему очень сильно его захотелось. Лёва лишь кивнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Разуваев положил свою сухую ладонь мне на плечо.
– Это мы должны благодарить вас, Родион Константинович. Вы дали нам шанс. Только в следующий раз будьте внимательнее!
– А теперь торт с чаем! – торжественно провозгласил Лёва, когда тарелки с едой опустели.
Торт был классный, такой, каким я его помнил с детства. Мы допили чай и умяли «Прагу» за один присест. Праздник закончился так же тихо, как и начался. Никаких тостов под музыку, никаких шумных застолий. Просто душевно посидели. Именно на таких почти «домашних» посиделках и сплачивается настоящая команда.
Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как силы возвращаются. Боль в рёбрах притупилась, став уже почти привычным фоном.
– Всё, – сказал я, ставя пустой стакан на стол. – Отпраздновали. Ребята, Эраст Ипполитович – вы лучшие! А теперь пора за работу…
Моя небольшая, но весьма сплочённая команда разом встрепенулась. Посиделки закончились, уступая место привычному рабочему ритму. Но я чувствовал, как что-то изменилось. В лаборатории оставалось тёплое «послевкусие» общего праздника. Мы были вместе, и это было по-настоящему здорово!
Одним словом, в работу я включился примерно через час после возвращения из больницы. Первым, с кем я хотел поговорить был профессор Разуваев. Сейчас он сидел напротив меня, нервно теребя пуговицу халата.
– Родион Константинович, я вчерне написал… – произнёс он, подвигая мне тетрадку, заполненную чуть ли не каллиграфическим подчерком (мне бы так уметь). – Но там есть моменты… – Он замялся. – Весьма спорные для советской действительности… Слова такие, что нас могут… неправильно понять в научном сообществе…
Я бегло пролистал странички:
– Оживление мёртвых тканей, Некро-реанимация… Эраст Ипполитович, это действительно звучит несколько… э-э-э… неблагозвучно. Давайте напишем так: «Реанимация биологических тканей в пограничном состоянии». И пусть они голову ломают, над термином «пограничный». Вместо «оживление» – ну, хотя бы «восстановление нейрохимической активности», либо «постмортальная нейроактивация».
Разуваев моргнул раз, другой, А затем быстро что-то записал, склонившись над бумагами.
– Так нас хотя бы не расстреляют за шарлатанство, – усмехнулся я, но заметив, как нервно отреагировал на это пожилой профессор, тут же постарался его успокоить. – Извините дурака, Эраст Ипполитович! Это была дурная шутка. Времена уже давно не те…
В общем, успокоив старика, я продолжил заниматься делами, дергая к себе то Лёву, то Мишу, чтобы посоветоваться с ними по тому или иному вопросу, относящемуся к проекту «Лазарь», очень подробно расписанному Эрастом Ипполитовичем. Через сорок минут Лана неожиданно подала сигнал тревоги:
«Внимание! Перегрузка нервной системы4[4]4
Перегрузка нервной системы определяется неспособностью ЦНС обрабатывать избыточный поток информации (сенсорная перегрузка), хроническим стрессом, эмоциональным истощением или физическим переутомлением.
[Закрыть]! Сенсорная перегрузка! Физическая переутомление! Требуется перерыв! Уровень кортизола повышен5[5]5
Кортизол («гормон стресса») – жизненно важный стероидный гормон, вырабатываемый корой надпочечников, который регулирует обмен веществ, уровень сахара и артериальное давление. Повышается при стрессе для адаптации организма. Хронически высокий кортизол вызывает ожирение (особенно в области живота), бессонницу, тревожность, слабость мышц и разрушение костной ткани.
[Закрыть]!»
– Всё, – я отложил бумаги в сторону. – Продолжите без меня. Мне нужно отдохнуть.
Ближе к вечеру в лаборатории появился и Яковлев. Он выглядел уставшим, китель был расстёгнут, галстук распущен и сдвинут набок. Увидев меня в коляске среди проводов и аппаратуры, он остановился, взгляд скользнул по импортным колёсам, задержался на моей загипсованной руке.
– Здравия желаю, товарищ генерал-майор! – произнёс я. – Извините, что сидя…
– Ну, это ты брось, Родион! – Он подошёл ближе, пожав мне руку и попутно кивнув парням и профессору. – Не рано ли ты выписался? Врачи сильно ругались, говорят, я тебя насильно забираю.
– Мне здесь лучше, Эдуард Николаевич. А там я от скуки сдохну!
– Я так и думал, – Яковлев кивнул и пододвинул к инвалидному креслу свободный стул. – Как коляска, удобная? Специально для тебя заказывал.
– Спасибо, Эдуард Николаевич! – с чувством поблагодарил я генерала.
Действительно, не каждый начальник способен на подобный шаг для своего подчинённого. Не даром же в «Ветви Бета» Союз так расцвёл именно под его руководством. В общем, нужно было очень и очень постараться, чтобы и новая, формирующаяся именно сейчас «ветвь реальности», была не хуже предыдущей.
– Ты во что, – он хлопнул меня по колену, – если что не так – мигом в больницу! Ты мне нужен здесь абсолютно здоровым и дееспособным!
– Товарищ генерал-майор… – протянул я обвиняющим тоном. – Ну, какая больница может сравнится с нашим отделом экспериментальной физиологии? Только у нас все передовые исследования, касающиеся функционирования человеческого организма! Да мы любой больнице запросто сто очков форы дадим!
– Ну-да, ну-да… – Яковлев тепло улыбнулся. – У вас даже отрезанные мёртвые головы преступников говорят… Чего уж о живых.
– У нас в лаборатории я себя в разы быстрее на ноги поставлю, Эдуард Николаевич. Не беспокойтесь, всё будет «ок», как говорят наши идеологические противники.
– Кстати о противниках… – Яковлев посмурнел, и его пальцы забарабанили по колену. – Копию протокола с твоего ДТП видел?
– Посмотрел с утра… – сказал я. – Магнитной ленты нет в списке вещдоков.
Генерал вздохнул и потер переносицу
– Если ты уверен, что она была у тебя… значит, кто-то её забрал до приезда милиции и наших оперативников. Свидетелей опрашивают. Выясняют так же, кто был рядом на улице в то утро. Но пока… тишина.
Во время разговора Лана просканировала физиологические показатели Яковлева:
«Пульс не учащённый. Микромимика выдаёт искреннее беспокойство. Учитывая еще ряд моментов, делаю вывод – он не лжёт».
«Значит, плёнки у него действительно нет. У кого же она тогда?»
На мой последний вопрос, чисто риторического плана, Лана отвечать не стала.
– А теперь давай, колись, товарищ майор, что на той плёнке такого?
– Там, в общем-то ничего особенного… и ничего секретного, товарищ генерал майор…
– Ты мне, Родион, очки-то не втирай! – неожиданно прикрикнул на меня Яковлев. – Не было бы там ничего особенного, ты бы так этой плёнкой не озадачивался! Что там?
– Там я… раздумывал над одним… будущим проектом…
– И говоришь нечего особенного? – попенял мне Эдуард Николаевич.
– Понимаете, для нашего времени он слишком фантастичен, нереален и вообще невозможен… – Ну, надо же мне было что-то сказать, чтобы совсем ничего не сказать.
– А вот я бы посомневался насчёт его нереальности, товарищ майор! – осадил меня генерал. – После того, как вы отрезанную мёртвую башку заставили говорить, у меня сложилось впечатление, что для тебя и твоей команды невозможного не существует. Так что там? – жестко произнёс он.
– Там я размышлял над теорией морфических полей и морфического резонанса6[6]6
Теория морфических полей (и морфического резонанса), разработанная британским биологом Рупертом Шелдрейком, начала формироваться и была впервые опубликована в начале 1980-х годов. Научное сообщество в большинстве своем считает эту теорию псевдонаучной, так как она не имеет эмпирических доказательств.
[Закрыть], – брякнул я заготовленную заранее версию.
– Это еще что за теория? – Наморщил лоб генерал. – Не слышал ничего подобного.
– Так её и не существует. – Пожал я плечами.
– В чём смысл, можешь поведать. Буквально в двух словах, – попросил Яковлев. – Чтобы хоть какое-то представление было.
– У меня возникло предположение, что любые системы от кристаллов до организмов и социальных групп организуются и наследуют коллективную память через морфические поля, действующие даже через пространство и время.
– Это как?
– Эти морфические поля, их можно еще назвать морфогенетическими, не просто регулируют рост системы, но и хранят «память» о прошлых формах и поведении, которая влияет на новые структуры. Концепцию морфогенетических полей разрабатывал профессор Александр Гурвич7[7]7
Алекса́ндр Гаври́лович Гу́рвич (1874– 1954) – русский и советский биолог, эмбриолог, открывший сверхслабые излучения живых систем (митогенетическое излучение) и создавший концепцию морфогенетического поля (morphogenetic field). Лауреат Сталинской премии второй степени в области медицинских наук (1941), награждён орденом Трудового Красного Знамени. Доктор наук, профессор.
[Закрыть]еще в двадцатые годы. Я решил развить эту теорию в отношении социальных групп.
– И какая конечная цель этого исследования? – спросил Яковлев.
– Точное прогнозирование развития различных социальных групп в тех или иных условиях, – произнёс я. – А если по-простому – хотел попытаться поставить так называемые «предсказания будущего» на научные рельсы. Так сказать, попробовать объяснить «эффект Нострадамуса» и прочих «ясновидящих». Теперь понимаете, на что всё это похоже?
А что я еще должен был ему сказать? Если вдруг эта плёнка попадет к нему в руки, должен же я буду как-то объяснить информацию, содержащуюся в ней.
– М-да… – протянул Яковлев, почесав гладковыбритый подбородок. – На первый взгляд, весьма сомнительное исследование.
– А я о чём говорил?
– Но я уже успел убедиться, что все эти ваши «сомнительные изобретения» частенько работают против всякого здравого смыла. В общем так, Родион, – сказал Яковлев твёрдо, – плёнку будем искать. Не знаю, чего ты там напридумывал, но попасть в чужие руки она не должна. А сегодня отдыхай. Никаких докладов, никаких напрягов. Восстанавливайся!
– А как же доклад для Леонида Ильича?
– Успеешь – время еще есть. А обо всём остальном поговорим завтра. Когда отдохнёшь. Это не просьба.
Он встал и легонько хлопнул меня по плечу. Я невольно поморщился – ребра еще побаливали, хоть лана и заглушила основную боль.
– Ох, извини! – Яковлев заметил мою реакцию. – Забыл, что ты еще не в форме. Выздоравливай, Родион.
– Так точно, товарищ генерал-майор!
Яковлев попрощался со всеми и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком замка. Ну, что ж, пока мои объяснения прокатили. Вот, что значит репутация. Но расслабляться не стоит – дальше тоже просто не будет. Но перед моим внутренним взором стоял результат моего вмешательства в историю. И мне нужно было его повторить кровь из носу!
Глава 5
Вечер я тоже провёл в лаборатории, да и на ночь решил остаться. Серьёзно, ну зачем мне ехать в общагу в таком состоянии? Мне подготовили место для сна рядом с раскладушкой Эраста Ипполитовича на старом продавленном диване. Надо будет озаботиться покупкой нового, ведь, как я понимаю, не впервые Гордеев оставался на ночлег в лаборатории.
Да и парни, нет-нет, да задерживались. А Эраст Ипполитович и вовсе пока здесь «постоянным пассажиром» прописался. И вообще, подвал в НИИ огромный, и мы своей лабораторией едва освоили его половину. А на остальной площади надо будет устроить что-то подобное комнатам отдыха из будущего.
Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыла картинка лаборатории Гордеева из будущего. Там всё было иначе: несколько индивидуальных комнат, и это, не считая оборудованных по последнему слову техники палат медблока, мягкие диваны, кухня-ниша с кофемашиной, санузел… Там не приходилось спать на пружинах, впивающихся в спину. Конечно, повторить уровень комфорта двадцать первого века в конце семидесятых не получится, но ведь можно же сделать намного лучше, чем есть сейчас.
Перегородки из оргстекла, чтобы разделить зоны. Хорошее освещение, без мерцания ламп дневного света, от которого к вечеру начинают болеть глаза. Душ, ванная – это банально, но после иных лабораторных опытов это крайняя необходимость. Вентиляция… Обязательно нужно улучшить вентиляцию. Запах канифоли, сырого подвала и старой проводки уже в печёнках сидит!
«Завтра начну с Яковлева, – решил я, устраиваясь поудобнее и стараясь не задеть рёбра. – Объясню, что комфорт сотрудников – это залог эффективности научных проектов такого уровня. Уставший учёный допускает ошибки. А в нашем деле ошибка стоит слишком дорого». Он поймёт. Он всё понимает.
Миша и Лёва ушли по домам. Эраст Ипполитович уже тихо посапывал на своей раскладушке, после моего возвращения наконец-то почувствовав себя в безопасности. Я принял немецкие витамины, запил отваром шиповника, который Миша оставил в термосе.
«Запускаю ночную фазу ускоренной регенерации,– предупредила меня Лана. – Введу повышенное содержание стимуляторов роста. Будет немного неприятно».
«Хорошо,– согласился я, осторожно поворачиваясь на бок в попытке уснуть. – Не терпится побыстрее встать на ноги».
Но уснуть я не успел – через полчаса началось. Жар под гипсом стал нестерпимым. Казалось, кость шлифуют турбинкой без анестезии. Поломанные и треснувшие рёбра тоже давали «прикурить». Находясь в таком состоянии уснуть совсем не вариант.
«Лана,– прохрипел я, – это, по-твоему, немного неприятно?
«Блокировка боли 40%. Полная блокировка помешает заживлению. Терпите, Владимир. Это жизнь. Ваши остеобласты работают „в поте лица“.
Я стиснул челюсти, скрипнув зубами.
«Лана, усыпи меня,– попросил я, чувствуя, как капли пота стекают по вискам. – Если это возможно. Я всё равно не усну от боли, а мне надо отдохнуть».
«Анализ состояния… Допустимо,– ответила она через пару секунд. – Я могу искусственно стимулировать выработку мелатонина и замедлить активность ретикулярной формации ствола мозга. Это вызовет состояние, близкое к естественному сну».
«Делай!»
«Внимание. Начинаю процедуру принудительной седации…»
«Как именно ты собираешься это сделать?– успел спросить я, прежде чем веки стали тяжелеть.
«Я синтезирую нейромедиаторы торможения в гипоталамусе,– объяснила она спокойно, словно читала лекцию. – Синхронизирую электрические ритмы коры головного мозга с дельта-волнами. По сути, я просто закрою ваши сенсорные входы и отключу сознание. Это безопасно. Я буду мониторить жизненные показатели всю ночь».
Внутри черепа будто щёлкнул невидимый переключатель. Жар отступил, сменившись приятной прохладой. Мысли стали вязкими, замедленными. Боль превратилась в далёкий гул, словно не имеющий отношения к моему телу.
«Уровень боли снижен до 10%. Режим сна активирован. Будильник установлен на 06:00. Спокойной ночи, Владимир!»
Я не успел ответить. Темнота накрыла меня мягким, бархатным одеялом. Никаких сновидений. Только ровная, густая темнота, похожая на ту, что бывает в камере сенсорной депривации. Но без страха и дезориентации. Просто отдых.
«Доброе утро, Владимир! – Голос Ланы прозвучал прямо внутри моего сна, мягко выталкивая меня на поверхность. – Московское время – 06:00».
Я открыл глаза. В лаборатории еще горел тусклый дежурный свет. Я попытался пошевелиться. Тело откликнулось тяжестью, но нестерпимой боли уже не было. Ребра тоже не впивались в меня острыми иглами, а тупо ныли, напоминая о тяжёлой травме. Гипс на руке стал казаться немного легче.
«И тебе доброе утро, красавица! – Настроение у меня было отличное, можно сказать – боевое. Я хорошо отдохнул и выспался, и был готов горы свернуть. – Как у нас дела?»– поинтересовался я, усаживаясь на диване.
«Ночная фаза регенерации завершена,– отчиталась Лана. – Эффективность восстановления костной ткани: 4,25%. Уровень боли снижен до 3 из 10. Организм отдохнул, метаболизм стабилизирован».
«4,25? Ух, ты! Так это же отлично!– Я осторожно потянулся, старательно оберегая травмированные рёбра. – А что по остальному?
«Провожу полную диагностику. Черепно-мозговая травма: отек тканей мозга снижен на 18%. Гематома в левой височной области рассасывается, давление на центры речи и памяти устранено. Нейронные связи, поврежденные при ударе и перегрузке интерфейса, восстановлены на 92%. Память: кратковременные потери устранены. Доступ к архивам памяти пользователя: 85%. Доступ к памяти реципиента (Гордеев): 16%. Конфликтов между личностями не выявлено. Ядро интерфейса: целостность 48%. Энергетический баланс в норме. Проведена частичная дефрагментация воспоминаний о ДТП».
«Звучит как музыка,– пробормотал я, спуская ноги на пол. – А то я уже начал беспокоиться, не отбило ли мне напрочь память этим грёбаным грузовиком».
«Работа над восстановлением памяти продолжается. Прогноз полного восстановления весьма положительный».
«Молодец! Спасибо тебе!»– похвалил я нейросеть, которую уже воспринимал не иначе как верного друга и соратника. А что? Ведь мы с ней столько всего вместе пережили.
Я огляделся: раскладушка Эраста Ипполитовича уже была пуста, а из основного зала лаборатории доносился тихий стук клавиш пишущей машинки и знакомое гудение аппаратуры. Старик уже встал и вовсю работал. Надо догонять подчинённого. Да у меня и самого руки чесались – проект «Лазарь» обещал быть не менее фантастическим, чем оживление отрезанной головы маньяка.
В воздухе витал запах крепкого кофе и вчерашнего пирога. Я нашел их на столе возле дивана. Рядом, на спинке стула, был аккуратно сложен мой лабораторный халат. Всё это явно дело рук Эраста Ипполитовича – больше некому. Такая забота меня реально умилила.
Нет, не зря я вытащил этого гениального профессора с психиатрической кичи. С ним мы еще столько открытий совершим – ахнет всё научное сообщество! Как наше, так и заграничное. И мы все вместе дадим дряхлеющему Союзу, постепенно погружающемуся в болото застоя, такого мощного пинка. Что догоним и перегоним не только гребаную Америку…
Я глотнул кофе, еще не успевший остыть. Горячая жидкость обожгла горло, даруя ощущение реальности и буквально возрождая к жизни. Лана благоразумно промолчала, ничего не сказав про вредность этого чудесного напитка. И откуда только у нас взялся такой изумительный кофе?
За стеной гудела и просыпалась от ночной спячки Москва – начинался новый рабочий день. Но для меня этот день был особенным: впереди маячила работа над интереснейшим проектом и важный разговор с Яковлевым о будущей встрече с Брежневым. А также я хотел переговорить с генералом о модернизации бытовки и обсудить вопрос о поиске утерянной магнитной ленты…
Стоп! Я неожиданно вспомнил о заявлении Ланы о частичной дефрагментации моих воспоминаний о случившимся ДТП. А вдруг в восстановленной памяти найдется что-то относящее к пропаже бобины?
«Лана, умница моя,– окликнул я нейросеть, – а можешь мне показать, что тебе удалось восстановить из наших воспоминаний о ДТП?»
«Доступно,– ответила Лана почти сразу. – Формирую визуальный ряд на основе сохранившихся нейронных следов в гиппокампе и коре больших полушарий8[8]8
Визуальная (зрительная) память человека хранится не в одной точке, а распределена по разным отделам головного мозга: кратковременные образы обрабатываются в гиппокампе, а долговременные – в коре больших полушарий. Основную роль играет затылочная доля (обработка зрительной информации) и височные доли (распознавание образов).
[Закрыть]. Предупреждаю: «файл» был основательно повреждён. Возможны выпадения кадров, зрительные и звуковые помехи. Запускать воспроизведение?»
«Давай…– мысленно «перекрестился» я, надеясь на чудо. – Показывай всё, что есть».
«Принято. Синхронизация... Начали».
Мир перед моими глазами вдруг моргнул. Стены, запах кофе, гудение приборов – всё это растворилось, ушло куда-то вдаль, уступив место дрожащей «картинке». Я словно бы опять попал в тот злополучный день. Вот я выхожу из подъезда НИИ. Солнце бьёт в глаза.
Я мчусь по тротуару к ближайшей остановке. В руке – портфель и та самая катушка с магнитной лентой, завёрнутая в плотную бумагу. Картинка дёрнулась. На секунду экран интерфейса заполнила серая рябь, похожая на помехи старого телевизора. Звук тоже пропал.
Но вскоре изображение стабилизировалось. Я лавирую в потоке людей. Вот меня окликают. Знакомый женский голос, резкий и требовательный: «Гордеев! Ты совсем охренел, что ли?..» Я оборачиваюсь – это бывшая жена Гордеева. Она что-то кричит про развод, про общего ребёнка, но остальные слова тонут в шуме ветра.
Я рыскаю глазами по сторонам, а под ноги не смотрю. Зацепившись носком ботинка за бордюр, я спотыкаюсь. Затем картинка резко накренилась. Горизонт ушёл влево. Асфальт стремительно приблизился, заполнив практически всё поле зрения. Резкий, визгливый и короткий скрежет тормозов – звук был таким реальным, что я невольно вздрогнул в кресле бытовки. Удар. Темнота.
«Внимание! Критическая потеря данных,– это голос Ланы из прошлого прорвался сквозь хаос пятен и шума. – Восстановленные фрагменты предкоматозного состояния», – сообщила нейросеть.
Изображение вспыхнуло снова. Я лежу на дороге. Небо серое, облака бегут слишком быстро. Взгляд расфокусирован. Но Лана что-то быстро «подкрутила», и картинка приобрела некую чёткость. Я вижу огромные колёса грузовика, застывшие в каких-то сантиметрах от моего лица. Вижу свои руки, раскинутые в стороны. Подрагивающие пальцы...
Катушка с лентой выкатилась из ослабшей ладони. Она покатилась по асфальту, подпрыгивая на неровностях. Плотная бумага развернулась, обнажив чёрную ленту9[9]9
В 1979 году магнитная лента в катушках (бобинах) была преимущественно следующих цветов:
[Закрыть], которая волочилась следом, разматываясь из катушки. Катушка докатилась до бордюра и застряла под колесом припаркованной у обочины «Волги».
«Фрагмент обрывается,– предупредила Лана. – Даю последние три секунды перед полным отключением сознания».
Картинка снова заморгала, пошла «снежком», но тут в поле зрения вошли чьи-то ноги. Туфли на высокой платформе. Джинсы-клёш, потёртые на коленях. Обтягивающая поджарое тело синтетическая водолазка и наброшенная сверху джинсовая куртка. Человек, идущий по тротуару, остановился и присел на корточки рядом с катушкой.
Я попытался сфокусировать на нём взгляд, чтобы разглядеть получше, но это была всего лишь запись моих воспоминаний.
«Лана, можно улучшить картинку? Мне нужно его увидеть!»
«Максимальная обработка... Очистка от помех… Стабилизация изображения...»
Я увидел, как рука с длинными пальцами потянулась к катушке. Быстро, уверенно. Человек воровато оглянулся по сторонам, но внимание случайных прохожих было сконцентрировано на участниках аварии: мне и грузовике. И на мгновение его лицо оказалось в поле моего зрения.
Молодой парень. Лет двадцать пять. Волосы до плеч, тёмные, слегка вьющиеся. Узкое лицо, прямой нос, тёмные глаза под густыми бровями. На щеке – маленький шрам у уголка рта. Однако, мне показалось, что он не выглядел как случайный прохожий. В его движениях была какая-то лихорадочная сосредоточенность. Он сгрёб катушку, сунул её за пазуху куртки и резко поднялся.
Последнее, что я увидел перед тем, как запись окончательно рассыпалась в «цифровой шум» – это его взгляд. Он посмотрел прямо на меня, лежащего на асфальте. Не с испугом, не с жалостью. А с холодным, оценивающим интересом. Будто забирал не случайную находку, а самый настоящий трофей.
Хотя, возможно, что это всё мои подсознательные страхи. Ну, скажите на милость, кто в этом времени может знать, насколько специфической является информация на плёнке? А ведь её ещё нужно догадаться использовать магнитную ленту не для магнитофона, а как носитель для хранения данных нынешних примитивных компьютеров, которыми попробуй еще воспользуйся.
Это вам не в будущем вставить флешку в разъём, где компьютер, а то и не один, есть в каждом доме. В 1979-м году компьютеры громоздкие – занимающие целые комнаты и этажи служебных помещений. Да и располагались они только в специализированных вычислительных центрах, а не в личном пользовании граждан.
«Воспроизведение завершено,– голос Ланы вернулся. – Это всё, что удалось восстановить из повреждённого сектора памяти».
Интерфейс погас. Я снова увидел бытовку, стол, недопитый кофе. Мои руки подрагивали от возбуждения – я заново пережил ту аварию. Но самое главное – я смог увидеть лицо человека, подобравшего катушку с магнитной лентой.
«Лана,– мысленно произнёс я. – Ты сохранила этот кадр? Лицо?»
«Изображение сохранено в буфере. Качество низкое, но идентификация вполне возможна. Обработать для дальнейшего использования?»
«Всенепременнейше!– Я глубоко выдохнул, чувствуя, как внутри закипает азарт – попался, наконец-то, голубчик! – Сделай несколько вариантов его физиономии – фас и профиль».
«Принято».
Я откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Перед глазами всё ещё стояло лицо того парня. Длинные волосы, маленький шрам на щеке, холодный взгляд. Для чего же он забрал ленту? Польстился на импортную вещь? Как-никак, а лента была не отечественной, а импортной – BASF. И этот известный всему миру логотип, был четко виден на катушке. Хорошо, если это так, а не иначе… Хотя, как оно могло быть иначе, я себе пока не представлял.
«Изображения готовы».– Прямо в поле зрения, поверх картины полумрака бытовки, зависли два полупрозрачных окна.
В одном был чётко прорисован фас, в другом – профиль. Нейросеть провела колоссальную работу, убрав зернистость и восстановив все детали. Шрам, разрез глаз, форма скул, причёска – всё было отлично видно.
«Качество приемлемое для идентификации объекта поиска»,– добавила она.
Но вот тут-то меня и поджидала первая проблема.
«Лана, а как мы это покажем Яковлеву?– мысленно спросил я. – На экране моего интерфейса, увы, не получится».
«Вывод на внешние носители данных ограничен,– ответила сеть. – В текущей временной точке отсутствуют необходимые устройства».
Я поморщился, вспомнив, что на дворе 1979-ый год. ЭВМ серии ЕС, которые стоят в нашем вычислительном центре, способны выдавать лишь перфоленту, графики на плоттере или текст на матричном принтере. О какой-либо печати фотографий или полноцветных картинок не может быть и речи.
Технологии этого времени просто не позволяли вывести «настоящее» изображение напрямую с компьютера. Максимум – схематичный чертёж из символов, который ни один оперативник не поймёт. Значит, нужны старые, проверенные методы. Вариантов, по сути, было два.
Первый – воспользоваться услугами профессионалов, составляющих фоторобот по словесному описанию и подбором изображений разных частей лица. Вспомнил, как уже сталкивался в этом мире с подобной задачей, когда мы вычисляли агента вражеской разведки. «Иван Поликарпыч», – всплыло в памяти имя специалиста.
Сухощавый мужчина в громоздких очках, который приезжал с чемоданчиком, полным прозрачных плёнок с элементами лиц. Он собирал портрет как конструктор, накладывая диапозитивы друг на друга. Это было медленно, кропотливо, но зато результат получался узнаваемым и, главное, физическим – его можно было размножить или передать художнику для рисования.
Второй вариант – попытаться нарисовать портрет самому. Но давайте будем честны: я ни разу не художник. Мои навыки рисования ограничены примитивными вариантами типа «палка-палка-огуречик, вот и вышел человечек». В общем, это тоже заведомо неработающий вариант.
