Текст книги "Кремлевские жены"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kremlevskie-zheny-217258.jpg)
Автор книги: Лариса Васильева
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Женщина революции, или Легенда о Ларисе
Раскольников (Ильин) Федор Федорович (1892–1939), советский государственный и военный деятель. Член ВКП(б) с 1910 г. Участник Февральской и Октябрьской революций 1917 г. Зам. наркома по морским делам (1918–1920). Командующий Волжско-Каспийской флотилией (1919–1920). Командующий Балтфлотом (1920–1921). Полпред РСФСР – СССР в Афганистане (1921–1923). Редактор журналов и изд-ва «Московский рабочий» (1924–1930). Полпред в Эстонии, Дании, Болгарии (1930–1938). Отозван в 1938 г. Из-за угрозы ареста стал невозвращенцем. Погиб при загадочных обстоятельствах.
Радек (Собельсон) Карл Бернгардович (1885–1939), деятель международного социал-демократического движения (Польша, Германия), партийный публицист. Член ВКП(б) с 1917 г. Член ЦК РКП(б) в 1919–1924 гг. Член исполкома Коминтерна (1920–1924). Сотрудник газет «Правда», «Известия». Репрессирован.
Легенда возникла сразу после Октябрьского переворота. Разные люди рассказывали ее примерно одинаково: в ночь взятия Зимнего дворца большевиками на крейсер «Аврора», в сопровождении группы красных моряков, взошла женщина невероятной, нечеловеческой красоты, огромного роста, с косами вокруг головы. Лицо бледное, ни кровинки. Словно ожившая статуя.
Она-то и распорядилась дать залп.
– Знаменитый залп «Авроры», возвестивший Октябрьский переворот?!
– Да.
– Женщина на корабле – плохая примета.
Ходили слухи, что Лариса Рейснер, дочь профессора, еще до революции имела политические связи с моряками, с Кронштадтом и вела среди моряков революционную пропаганду.
Говорили, что Федор Раскольников, руководитель большевиков Кронштадта, не бог весть кто по происхождению, и эта девушка то ли «спутались», то ли вместе занимаются революцией, то ли то и другое – это модно.
Причислить ее к списку кремлевских жен можно с натяжкой, хотя мужчины, с которыми она после революции связывала судьбу, были людьми Кремля.
Но умолчать о ней невозможно.
Ее называли Женщиной Революции.
Лариса – по-гречески значит «чайка» – сильная, смелая, быстрая, хищная птица. Она полностью соответствовала своему имени. Фамилия Рейснер, как всякая иностранная, звучала загадочно для русского уха.
Родилась в Петербурге в 1895 году. Надежда Крупская в это время уже страстно работала на ленинскую идею борьбы за освобождение рабочего класса.
Ушла из жизни в 1926 году. Овдовевшая Крупская в это время искала себе опору в мире, созданном ее же руками.
Кометой промелькнула Лариса на пылающем небе революции и сгорела, оставив за собой след, похожий на восклицательный знак. Во всяком случае, таким этот след казался поначалу.
* * *
Среди множества воспоминаний о ней не было ни одного, где бы не говорилось о ее красоте.
«Стройная, высокая, в скромном сером костюме английского покроя, в светлой блузке с галстуком, повязанным по-мужски. Плотные темноволосые косы тугим венчиком лежали вокруг ее головы. В правильных, словно точеных, чертах ее лица было что-то нерусское и надменно-холодноватое, а в глазах острое и чуть насмешливое».
Всеволод Рождественский, поэт.
«Темные волосы, закрученные раковинами на ушах… серо-зеленые глаза, белые прозрачные руки, легкие, белыми бабочками взлетавшие к волосам, когда она поправляла свою тугую прическу, сияние молодости, окружавшее ее, – все это было действительно необычайным. Когда она проходила по улицам, казалось, что она несет свою красоту, как факел, и даже самые грубые предметы при ее приближении приобретают неожиданную нежность и мягкость… Не было ни одного мужчины, который прошел бы мимо, не заметив ее, и каждый третий – статистика, точно мной установленная, – врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе. Однако на улице никто не осмеливался подойти к ней: гордость, сквозившая в каждом ее движении, в каждом повороте головы, защищала ее каменной, нерушимой стеной».
Вадим Андреев, сын писателя Леонида Андреева.
«Необычайная красота ее, необычайная потому, что в ней начисто отсутствовала какая бы то ни было анемичность, изнеженность, – это была не то античная богиня, не то валькирия древненемецких саг…»
Юрий Либединский, писатель.
«Я совсем не был готов, входя в купе, к красоте Ларисы Рейснер, от которой дух захватывало, и еще менее был подготовлен к чарующему каскаду ее веселой речи, полету ее мысли, прозрачной прелести ее литературного языка».
Эндрю Ротштейн, английский журналист.
Даже женщины не могли не признавать эту красоту. Весьма скептически относившаяся к Ларисе Надежда Мандельштам, жена поэта, писала о Рейснер: «Она была красива тяжелой и эффектной германской красотой».
Вокруг Ларисы всегда ходили легенды. Вот и германская красота не случайно возникла – вроде бы предки ее были рейнские бароны.
Художник Василий Шухаев изобразил Ларису в виде Джоконды. Это дало пищу слухам: возможно, в ней была итальянская кровь?
И все отмечали прирожденную гордость Ларисы. Те, кто любил эту семью, утверждали: гордость идет Рейснерам, как плащ и шпага мушкетерам Дюма.
Говорили также, что род главы семьи Рейснеров ведет начало от крестоносцев.
Недоброжелатели этой семьи уверяли, что предок хозяина дома крещеный еврей.
В семье было четверо: профессор Михаил Андреевич Рейснер, его жена Екатерина Александровна, по всем отзывам современников, женщина талантливая, замечательно добрая и благородная, очень элегантного происхождения: урожденная Хитрово, находившаяся в родстве с Храповицкими и Сухомлиными, и двое детей – Игорь и Лариса.
Жили интересно. Отец, революционно настроенный, читал лекции для рабочих – они имели огромный успех, в особенности лекция о «Машине времени» Уэллса, где использовались применительно к России утопические идеи знаменитого англичанина. В 1914 году М. А. Рейснер вместе с Ларисой выпустил несколько номеров литературного журнала «Рудин». Название журнала в честь героя романа Тургенева, окончившего жизнь на баррикадах, говорило о направлении.
Короткий век, отпущенный Ларисе Рейснер (1895–1926), пришелся на мировую войну, революцию, Гражданскую войну.
Но вначале были стихи. По форме они соответствовали понятиям декадентской поэзии.
* * *
Палитру золотит густой, прозрачный лак.
Но утолить не может новой жажды:
Мечты бегут, не повторяясь дважды.
И бешено рука сжимается в кулак.
Апрельское тепло не смея расточать,
Изнеможденный день идет на убыль,
А на стене все так же мертвый Врубель
Ломает ужаса застывшую печать.
Но есть предел желаний и труда,
Смеется на холсте лицо Горгоны,
Смеется гибельно, превозмогая стоны,
Как под ударами гремящая руда!
Столь витиевато и узорно описывала Лариса Рейснер состояние художника, неспособного вырваться из плена своей эстетики. Думая о себе. И вырывалась, вырывалась – вырвалась.
Песня красных кровяных шариков
Мы принесли, кровеносные пчелы,
из потаенных глубин
на розоватый простор альвеолы
жаждущих соков рубин.
Вечно гонимый ударом предсердий,
наш беззаботный народ
из океана вдыхаемой тверди
солнечный пьет кислород.
Но, как посол, торопливый и стойкий,
радости долгой лишен,
мы убегали на пурпурной тройке,
алый надев капюшон.
Там, где устали работать волокна,
наш окрыленный прыжок
бросит, как ветер, в открытые окна
свой исступленный ожог.
Такие стихи в дни молодости Ларисы назывались «научной поэзией». В наше время похоже начинали некоторые молодые метафористы.
Высокомерный царь поэтов Александр Блок, всегда относившийся к поэзии женщин, мягко говоря, с плохо скрываемым равнодушием, однажды, ведя вечер, в котором участвовала Лариса Рейснер, талантливо сумел сказать о ней много добрых слов. И ни слова о ее поэзии.
Стихи были похожи на нее – красивые и холодные, однако в этом холоде жила огромная энергия жажды самовыражения, которая и позднее вела ее перо, создавая цветистые очерки о фронте и об Афганистане, где были сравнения: «колеса – это катушки, на которые намотано пространство»; где было много птиц, в особенности лебедей – Лариса обожала их; где угадывалась красивая рука талантливой словесной вышивальщицы.
Своеобразие ее характера состояло в сочетании горделивого себялюбия со страстной любовью к жизни.
Революция высветила эти черты.
* * *
Ходили слухи, что Лариса Рейснер имела непосредственное отношение к охране памятников старины и искусства в Зимнем дворце, которые с первых минут Октября приходилось спасать от разбушевавшихся революционных масс. Говорили также – никто, однако, не проверял, – что от той деятельности остался у Ларисы на память о революции золотой перстень с такой величины алмазом, что – ой, ой, ой!..
Говорили: прямо из Зимнего, передав народному комиссару Луначарскому дело охраны ценностей, Лариса Рейснер ушла с моряками-балтийцами на фронты Гражданской войны.
Рассказывали, что летом 1918 года Лариса переоделась простой бабой, крестьянкой, пробралась в расположение колчаковских войск и в тылу у белых подняла восстание.
Через всю советскую культуру – литературу, живопись, драматургию, кино – на протяжении семидесяти лет проходит образ женщины-революционерки в кожанке, с револьвером в руке или с рукой, опущенной в карман кожанки, – предполагается револьвер в кармане.
Она ведет революционных матросов в бой. Она стоит на капитанском мостике во время страшной баталии, не уступая, а порой и превосходя силой духа и выносливостью самых крепких мужчин.
Образ, хоть и вобрал в себя разных женщин, прежде всего списывался с Ларисы Михайловны Рейснер. Начало этому положил Всеволод Вишневский своей «Оптимистической трагедией», где вывел Ларису как женщину-комиссара, ибо был на корабле, команду которого своими речами вдохновляла Рейснер.
В жизни, однако, все выглядело иначе. Ни один документ ни с одной стороны не подтверждает того факта, что Лариса Рейснер распоряжалась действиями крейсера «Аврора» в ту октябрьскую ночь. Но, как говорится, нет дыма без огня. Женщина была. На крейсер не поднималась, но к нему подходила возглавлявшая делегацию, посланную городской Думой Петрограда, известная нам графиня Софья Панина. Делегаты Думы пытались проникнуть в Зимний, в Смольный и на «Аврору», опасаясь, что «правительство может погибнуть под развалинами», но их никуда не пустили.
Что же касается Ларисы Рейснер, то она появилась на революционной сцене России несколько позднее, рядом с фигурой Федора Раскольникова.
В конце 1918 года на Балтике было тревожно: появились корабли военно-морских сил Великобритании. Троцкий приказал принять решительные меры против англичан, однако Балтийский флот был слаб и к столкновениям не готов. Два миноносца под руководством Раскольникова приняли бой. Неудачно. Раскольников и его команда исчезли. Взволнованная Лариса Рейснер выработала фантастический план спасения своего возлюбленного и написала Троцкому: «Лев Давидович! Когда случается несчастье – ищут виноватого. Я считаю себя виновной в том, что, конечно, сама желала этого невозможного героического похода и всеми силами помогала его скорее осуществить… не знаю почему, но вот не чувствую я их смерти. Быть может, гибель в море, неожиданная, как удар, всегда кажется невероятной. Но, нет, нет, не умерли. Господи, или я огрубела и ничего не чувствую, или мой беспроволочный аппарат слышит где-то биение милой жизни».
Стремительная Лариса, решительная и бесповоротная, способна переживать и мучиться из-за любимого, потерянного в волнах, взывать к Господу и рассчитывать на собственную, отнюдь не свойственную революционерам того времени, мистическую настроенность: слышать через моря и расстояния.
План спасения не состоялся, но мистика сработала (глагол! – Л.В.): Раскольников был жив, находился в английском плену и вскоре вернулся.
Обращение к Троцкому, лишенное подобострастия, свидетельствует о близости Ларисы к самым высоким кругам Кремля.
* * *
В 1919 году Лариса Рейснер прошла по Волге, Каме и Белой весь путь вместе с военной флотилией, которая помогала Красной армии отвоевывать города и селения от белогвардейцев и чехословацкого корпуса. И во многом благодаря ее личности поход оказался легендарным.
Командующий флотилией – Федор Раскольников. Фигура сильная, многозначная, резкая, чрезвычайно характерная для того периода. Можно сказать – живой монумент революционного энтузиазма. Образ революционной силы. Лишь перед Ларисой смягчался Раскольников.
Война счастливо совпала с любовью.
Возможности Федора были грандиозны.
Красота и смелость Ларисы – необычайны.
Все в превосходной степени.
Лариса стала не только женой, но и флаг-офицером, адъютантом Раскольникова. Случались в походе благодаря присутствию Ларисы экзотически незабываемые впечатления. По пути следования флотилии на берегах Волги, Камы и Белой было много брошенных помещичьих имений. В некоторых остались нетронутыми мебель, еда, одежда.
Лариса облачалась во всевозможные «ничьи» наряды и появлялась на кораблях то в пышных платьях дам, то в легких платьицах девушек. При этом она была проста в обращении с командой, демократична и весела.
Она любила опасные ситуации и сама нарывалась на опасности. Так, один из участников событий Волжской флотилии Н. Карташов, восхищаясь Ларисой, рассказывал, как она неожиданно появилась у них на канонерской лодке и приказала открыто пойти в разведку на катере. Третий комфлот возражал, считая нецелесообразным подвергать команду бессмысленному риску. Упрямая Лариса настояла на своем.
«Она встала рядом у руля, улыбаясь, довольная тем, что идет навстречу опасности. Быстроходный катер-истребитель, рассекая воду, устремился по фарватеру вниз, в расположение противника. А затем скрылся из нашего наблюдения. Лишь по начавшейся стрельбе 37-миллиметровых пушек и пулеметов нам удавалось определять его местонахождение. С наших судов открыли заградительный огонь. Началась артперестрелка. Вскоре катер-истребитель, искусно маневрируя, возвратился обратно целым и невредимым».
Откуда это чувство вседозволенности?
За Ларисой Рейснер стояло многое: и революционная деятельность отца, и ее собственная преданность большевикам, и, конечно, прежде всего «морской вождь» – Федор Раскольников.
Восторгаясь Ларисой, ее красотой, стремительностью, уверенной смелостью, простые мужики-матросы вряд ли принимали всерьез эту фурию революции. Трудно поверить, что их могли вдохновить ее ненатуральные речи, обращенные к ним:
«Товарищи моряки! Братва! Вы хорошие и боевые молодцы. Все как на подбор собрались. Мне пришлось быть в Казани и видеть, как контрреволюционеры-белогвардейцы расправлялись с нашими братьями. Этого никогда не забыть… Мне удалось вырваться и пробраться сюда через линию фронта, и вот я опять среди своих. Я счастлива встретиться с вами и приветствовать моряков, почувствовать ваш боевой дух, вашу готовность бить и гнать врагов с нашей родной матушки Волги. Мы вместе должны мстить нашим заклятым врагам».
Все же она вдохновляла их, завшивленных, замученных нескончаемыми войнами мужиков, взбадривала своей победительной женственностью, напоминая, что где-то есть у них пусть не такая, но своя баба.
Ларису Рейснер можно назвать часто встречающимся в России типом ряженой, артисткой, у которой вся жизнь – огромная сцена для проявления ее талантов.
Она великолепно сыграла поэтессу, вышивающую слово, разведчицу, пробирающуюся по болотам в стан врага, комиссара, зовущего в бой, журналистку, идущую на труднейшее задание. Она бросала свое красивое тело под снег и град, под обстрелы, пила воду из вонючих луж, лихо сидела в седле рядом с кавалеристами, и наслаждалась, чувствуя, что ежеминутно рискует получить пулю, и наслаждалась, чувствуя, что пуля не берет ее, и наслаждалась, зная, что скоро сменит этот наряд, ибо вот-вот предстоит ей другая, совсем другая роль!
В результате небезопасной игры с жизнью Лариса Михайловна привезла с фронтов Гражданской войны тропическую малярию. Болезнь сильно мучила ее, но и эту игру со смертью она превозмогала с лихой мужественностью.
Когда же смерть действительно подошла к ней, лишь в последние минуты жизни, сжигаемая брюшным тифом, Лариса на мгновение очнулась от бреда и ясно сказала: «Теперь я понимаю, в какой опасности я нахожусь».
Точно учуяла опасность, как будто бы мистически все знала наперед.
* * *
Она не отказывала себе: ни в возможности быть убитой белогвардейцами, ни в возможности умереть от тифа, ни в возможности жить по-царски там, где голодают люди.
Она говорила: «Мы строим новое государство. Мы нужны людям. Наша деятельность созидательная, а потому было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достается (глагол! – Л.В.) людям, стоящим у власти».
Глагол употреблен неточно: «достается» по наследству, а то, о чем говорит Рейснер, отнималось, завоевывалось или отбиралось, захватывалось – совершенно иное действие.
Что ж, хотя бы искренна была. Другие молчали или прибеднялись, вроде бы не знали, что «у кого власть, у того и сласть». Воз тот и ныне там.
Она умела превратить в подвиг любую безнравственность. Поэт Осип Мандельштам рассказывал своей жене, как Лариса устроила у себя вечеринку, исключительно с целью облегчить чекистам арест тех, кого она пригласила в гости.
И она же могла принести голодной Ахматовой мешок продуктов, подвиг, впрочем, тут не в том, что продукты было тяжело достать – для нее не тяжело было, а в том, что она, непреклонная, склонялась перед истинной поэзией, понимая свою неистинность в стихах.
* * *
Приятель юности Ларисы Рейснер, поэт Всеволод Рождественский, в своих воспоминаниях достаточно красноречив:
«Однажды, как сейчас помнится, в сырой осенней полумгле 1920 года я услышал мягкий шелест автомобильных шин близко за своей спиной. Большая легковая машина, затормозив, остановилась несколько впереди меня. Из окна кабины выглянуло чье-то смутно знакомое женское, приветливо улыбающееся лицо. Но странно – в морской форменной фуражке. Я сделал несколько шагов ближе и сразу же узнал – Лариса! Да, это была она – в морской черной шинели, элегантная и красивая, как всегда».
Далее Рождественский рассказывает, как через несколько дней пошел к Ларисе по ее приглашению, захватив с собой друзей-поэтов Михаила Кузмина и Осипа Мандельштама: «Лариса жила тогда в Адмиралтействе. Дежурный моряк повел по темным, гулким и строгим коридорам; перед дверью в личные апартаменты Ларисы робость и неловкость овладели нами, до того церемониально было доложено о нашем прибытии. Лариса ожидала нас в небольшой комнатке, сверху донизу затянутой экзотическими тканями. Во всех углах поблескивали бронзовые и медные Будды калмыцких кумирен и какие-то восточные майоликовые блюда. Белый войлок каспийской кочевой кибитки лежал на полу вместо ковра. На широкой и низкой тахте в изобилии валялись английские книги, соседствуя с толстенным древнегреческим словарем. На фоне сигнального корабельного флага висел наган и старый гардемаринский плащ. На низком восточном столике сверкали и искрились хрустальные грани бесчисленных флакончиков с духами и какие-то медные, натертые до блеска, сосуды и ящички, попавшие сюда, вероятно, из тех же калмыцких хурулов. (Это были скромные трофеи, доставшиеся от волжского похода. – Л.В.) Лариса одета была в подобие халата, прошитого тяжелыми золотыми нитями, и если бы не тугая каштановая коса (цвет волос все воспоминатели называют разный: черный, каштановый, золотистый, русый – поди пойми, какого же цвета были волосы у Ларисы Рейснер? – Л.В.), уложенная кольцом над ее чистым и строгим пробором, сама была похожа на какое-то буддийское священное изображение».
Ох уж этот невинный, без желания разоблачить, разоблачающий взгляд поэта!
Эклектика обстановки, в которой живет прославленный комиссар, вдруг свидетельствует о том, что железная революционерка, прежде всего и самое главное, – женщина, в изысканности вкуса обнаруживающая поиск духовных устремлений – к Востоку, к покою, к умиротворению.
А что – нельзя?
Но разве взятые в боях в качестве добычи священные предметы чужого быта и религии могут принести умиротворение человеку с душой и высоким интеллектом?
Рождественский рассказывает, что Лариса в тот вечер выразила желание пойти на маскарад в «Дом искусств». Она тянулась к миру поэтов, столь милому ее романтической натуре, и хотела появиться там совсем не в костюме морского офицера.
С подсказки Рождественского взбрело ей в голову нарядиться в бесценный, известный всем костюм работы художника Бакста из балета «Карнавал». Это платье было подлинной театральной драгоценностью. Директор государственных театров Экскузович держал возле него целую команду портных и гардеробщиц. Для охраны. Это подзадорило Ларису, и она обещала трем поэтам, что будет на маскараде в платье Бакста.
И она была! И танцевала в наряде Бакста вместе с Рождественским, который так описывал это волнующее событие: «Я увидел только что появившуюся маску в пышно разлетавшемся бакстовском платье. Ее ослепительные, точеные плечи, казалось, тоже отражали все огни зала. Струящиеся локоны, перехваченные лиловой лентой, падали легко и свободно. Ясно и чуть дерзко светились глаза в узкой прорези черной бархатной полумаски. Перед неизвестной гостьей расступались, оглядывали ее с восхищением и любопытством. Она же, задержавшись с минуту на пороге, шуршащим облаком поплыла ко мне…»
Далее Рождественский подробно рассказывает, как Лариса, танцуя, вдруг увидела в дверях зала директора Экскузовича, как сбежала она от него вдвоем с поэтом и вернула в дрожащие руки перепуганной старушки-костюмерши, отвечающей за платье, эту драгоценность, как вернулись поэт с Ларисой на маскарад и наблюдали за взволнованным директором, звонившим по телефону в костюмерную: «Да я сам видел его здесь, десять минут назад. Собственными глазами!..»
Разумеется, огромный коричневый, английский, трофейный автомобиль, принадлежавший Морскому штабу, служил Ларисе не только в часы работы, но и в минуты вот таких развлечений.
Невозможно представить себе, чтобы необычность и смелость разных обликов Ларисы Рейснер, ее праздничная, вызывающая нарядность на фоне нищеты и разрухи не вызывали раздражения и кривотолков. Она же говорила, нисколько не оправдываясь, а утверждая:
«Надо уважать людей и стараться для них. Если можно быть приятной для глаз, почему не воспользоваться этой возможностью?»
При этом как комиссар Морского Генерального штаба имела личного секретаря и множество других атрибутов новой власти.
В 1923 году она внезапно, резко рассталась с Федором Раскольниковым.
Сначала они благополучно уехали в Афганистан, куда он был послан с дипломатической миссией. Лариса и там оказалась, как и следовало ожидать, в центре внимания дипломатического корпуса. Но ничего никому не объясняя, Рейснер через некоторое время сорвалась в Россию бесповоротно, как умела только она. Многие тогда говорили, что это был совершенно мужской поступок. Думаю иначе. Думаю, совершенно женский по своей внешней нелогичности, совершенно женский по неоглядности. Тем более что в Москве ее ждал другой.
Раскольников переживал, писал ей, умолял вернуться: «Конечно, найдется много людей, которые превзойдут меня остроумием, но где ты найдешь такого, кто был бы тебе так безгранично предан, кто так бешено любил бы тебя на седьмом году брака, кто был бы тебе идеальным мужем? Помни, я тебя не только безмерно люблю, я тебя еще беспредельно уважаю».
* * *
Все подвиги и переодевания Ларисы Михайловны происходят на фоне жесточайшего голода, семейных разрух, чудовищного вандализма. Лариса воюет, танцует, отдает приказы, утверждается в своей молодой прекрасной силе, претерпевает болезни во имя революции, а в это время расстреливают царскую семью, уничтожают многих выдающихся людей России, жгут книги. Именем революции. Лес рубят – щепки летят.
Расстреливают царскую семью…
Я долго искала по книгам и документам какую бы то ни было реакцию Надежды Константиновны Крупской на убийство семьи Николая Романова. Ведь Крупская, в сущности, добрая женщина, любящая детей. Как она отнеслась к тому, что были в упор застрелены больной мальчик, юные девушки, женщины?
Может, от нее скрыли кровавую расправу?
Может, она была решительно против нее?
Возможно, и сам Ленин не знал о распоряжении Якова Свердлова – расстрелять царскую семью?
Нашла!!!
В книге воспоминаний Крупской о Ленине сказано:
«Чехословаки стали подходить к Екатеринбургу, где сидел в заключении Николай II. 16 июля он и его семья были нами расстреляны, чехословакам не удалось спасти его, они взяли Екатеринбург 23 июля».
Вот так. И не нужно иллюзий. Расстрел царской семьи для Крупской, созидательницы машины разрушения, был неоспоримо правильным, необходимым, насущным актом.
Примерно месяц спустя после расстрела семьи бывшего царя Лариса Рейснер в составе Волжской военной флотилии идет из Свияжска в Нижний Новгород на бывшей, захваченной большевиками, царской яхте «Межень». И много шутит по этому поводу. Об одной такой шутке вспоминает участник этого похода Л. Берлин: «Лариса Михайловна была в приподнятом настроении. Она по-хозяйски расположилась в покоях бывшей императрицы и, узнав из рассказов команды о том, что императрица нацарапала алмазом свое имя на оконном стекле кают-компании, тотчас найдя этот автограф, озорно зачеркнула его и вычертила рядом, тоже алмазом, свое имя».
Повторяю, это происходит месяц спустя после расстрела Романовых. Откуда алмаз? Может, нашла тут же, в каюте Александры Федоровны?
Или слухи о кольце, взятом в Зимнем на память о революционных днях Октября, не просто сплетни?
Товарищ Л. Берлин ни слова не говорит, откуда в руке Рейснер взялся алмаз.
Неужели царицын? Неужели музейный? А что – нельзя?
Особое время. Разгар революции. Грабь награбленное. Своя революционная нравственность, своя этика, которую новое общество вот уже семь десятилетий не может переварить.
Лариса – хозяйка положения.
Впрочем, мысль о кольце всего лишь догадка. Ничем не доказанная, одна из многих догадок.
Еще есть предположение, странным образом связанное с яхтой «Межень», Ларисой Рейснер и расстрелянным царевичем Алексеем.
В воспоминаниях поэта Владислава Ходасевича о посещении семейства Каменевых в Кремле, где он воочию наблюдал утверждение стиля кремлевских победителей, рассказывается, как Ольга Давидовна Каменева, жена председателя Московского Совета, умилялась своим подростком-сыном: «А какой самостоятельный – вы и представить себе не можете! В прошлом году (то есть в 1918-м. – Л.В.) пристал, чтобы мы его отпустили на Волгу с товарищем Раскольниковым. Мы не хотели отпускать – опасно все-таки, он настоял на своем. Я потом говорю товарищу Раскольникову: “Он, наверное, вам мешал? И не рады были, что взяли?” А товарищ Раскольников отвечает: “Что вы! Да он у вас молодчина! Приехали мы с ним в Нижний. (Как раз в то время яхта «Межень» ждала в Нижнем. Раскольников, Лариса Рейснер и сын Каменева вместе оказались на бывшей царской яхте. – Л.В.) Там всякого народа ждет меня по делам видимо-невидимо. А он взял револьвер, стал у моих дверей – никого не пустил!” Вернулся наш Лютик совсем другим: возмужал, окреп, вырос. Товарищ Раскольников тогда командовал флотом. И представьте – он нашего Лютика там, на Волге, одел по-матросски: матросская куртка, матросская шапочка, фуфайка такая, знаете, полосатая. Даже башмаки – как матросы носят. Ну – настоящий маленький матросик».
«Слушать ее мне противно и жутковато, – пишет Ходасевич. – Ведь так же точно, таким же матросиком, недавно бегал еще один мальчик, сыну ее примерно ровесник: наследник, убитый большевиками, ребенок, кровь которого на руках вот у этих счастливых родителей!
А Ольга Давидовна не унимается:
– Мне даже вспомнилось: ведь и раньше, бывало, детей одевали в солдатскую форму или в матросскую…
Вдруг она умолкает, пристально и как бы с удивлением глядит на меня, и я чувствую, что моя мысль ей передалась. Но она надеется, что это еще только ее мысль, что я не вспомнил еще о наследнике. Она хочет что-нибудь поскорее добавить, чтобы не дать мне времени о нем вспомнить, – и топит себя еще глубже.
– То есть я хочу сказать, – бормочет она, – что, может быть, нашему Лютику в самом деле суждено стать моряком. Ведь вот и раньше бывало, что с детства записывали во флот…»
Увы, боюсь, не передалась Ольге Давидовне Каменевой чуткая мысль Владислава Фелициановича Ходасевича, а ему ее мысль передалась. Похоже, она доподлинно знала, чью матросскую курточку, матросскую шапочку, полосатую тельняшку и даже башмаки получил в подарок от Федора Раскольникова ее сын, примерно ровесник Алексея Романова. Думаю даже, сообщил ей об этом Раскольников, может быть, вместе с Ларисой Михайловной, как говорится, с восторгом упоения.
Почему бы и нет? Романтика революции! Пусть сын пламенного революционера Каменева носит царскую одежду! Так им и надо, проклятому романовскому отродью.
Улыбка революции?
Усмешка?
Гримаса?
Ольга Давидовна, конечно же, отнюдь не смелая Лариса Рейснер, хоть и родная сестра Троцкого. При всем своем стремлении быть кем-то, она обыкновенна. Как бы ни хорохорилась, кого бы из себя ни изображала, ей не только радостно, но и страшно при мысли, что на ее ребенке обноски казненного царевича.
Она прячет страх перед возмездием, не рассказывает о своем страхе, а Ходасевичу почти проговорилась…
Вот такую смесь разных переживаний скорее всего и увидел в лице Ольги Давидовны Владислав Фелицианович, вряд ли знавший подробности жизни на яхте «Межень» летом 1918 года.
* * *
Лариса предъявляла мужчинам высокий счет: глобальность ума, мужественность, нежность, преклонение перед нею, непреклонность. Где взять?
Она подобострастно относилась к Ленину. Признавалась:
– Вы меня знаете, я не робкого десятка, но, когда случается быть вблизи Ильича, я совершенно теряюсь, я становлюсь робкой, как девочка. Это нечто огромное.
Все женские места вокруг Ленина были давно и прочно заняты, тут Ларисе негде было развернуться. Она осталась вне ленинского личного внимания, но служила ему как могла и умела.
Взор Ларисы, упавший после Гражданской войны в поэтическую среду, выхватил самое интересное. «Петербуржцы много злословили в 1920 году по поводу прогулок верхом на вывезенных с фронта лошадях – эти “светские прогулки” Ларисы Рейснер и Блока, в то время когда люди терпели лишения, были неуместны. Жители островов видели всадницу и всадника – пара ехала верхом и вела долгие беседы», – вспоминает писатель Лев Никулин.
О чем они говорили? О революции, о будущем. И уж конечно, о поэзии.
«Стихи Лариса не только любила, но еще втайне верила в их значение, – пишет Надежда Мандельштам в своих “Воспоминаниях”, – в первые годы революции среди тех, кто победил, было много любителей поэзии. Как совмещали они эту любовь с готтентотской моралью: если я убью – хорошо, если меня убьют – плохо?»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?