Текст книги "Кремлевские жены"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kremlevskie-zheny-217258.jpg)
Автор книги: Лариса Васильева
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Подруги и противницы
Несколько минут, часов, дней Октябрьской революции решили судьбу России, а с ней судьбы миллионов и каждого человека. Явные и невидимые баррикады бесповоротно разделили родственников, знакомых, друзей, подруг.
Но и вся предшествовавшая этим дням жизнь, все отношения между людьми, все разногласия и непонимания – все вело к разрыву.
Что же такое это роковое «ВСЕ»? Отношение к государственному устройству, к монархии и республике, к конституционным нормам, к земле, к войне и миру, к разным слоям общества: дворянам, рабочим, крестьянам, женщинам…
Последние к началу века уже были предметом общественного внимания, выйдя на арену истории, и у них были свои разногласия. Женские противостояния обозначились в 1908 году на Первом всероссийском женском съезде. Тогда кадетские участницы движения за женское равноправие, члены феминистских организаций – «Союза равноправности женщин», «Женской прогрессивной партии», «Русского женского взаимоблаготворительного общества» – выступили с объединительной идеей:
«У всех женщин, независимо от классовой принадлежности, общие интересы: хозяйка и служанка должны понять друг друга в новых исторических условиях, ибо женщины изначально – “угнетенная нация”».
Будь эта идея встречена съездом 1908 года с пониманием, поднимись женское общественное сознание над мужским движением к борьбе «за» и «против», оцени женщина себя не с позиции «что я имею и что имеет она», а с позиции «мы в одной беде», – началось бы осознание женщиной своего и мужского места в жизни, данной человечеству Богом на Шестой День Творения, когда Он создал две равновеликие силы – мужчину и женщину и заповедал им совместно владеть землей.
Случилось иначе.
Жестокую отповедь на женском съезде получили «кадетские дамы». Большевички, горячие сподвижницы Александры Коллонтай, загнали их в угол социальными проблемами: «Нет общих интересов у хозяйки и служанки. Одна – угнетательница, другая – угнетенная».
Правы были те и другие. Не правы те и другие. Если бы они сначала разобрались со своей общностью, осознали ее, прочувствовали, а потом перешли бы к разногласиям социального порядка, стоя на общеженской платформе, то…
Возможно, не было бы через девять лет такой братоубийственной бойни.
Но могли ли они – представительницы разных, враждующих мужских партийных структур, пронизанные духом межпартийной, да и внутрипартийной борьбы, счастливые от того, что наконец-то допущены в святая святых мужского мира? Не могли.
На съезде победили соратницы Коллонтай, а «кадетские дамы» с Октябрьской победой большевиков отошли в тень истории. Сегодня есть смысл вспомнить о них.
* * *
Софья Владимировна Панина. Одна из самых богатых невест России, дочь графа и миллионерши Мальцевой.
Свадьба Паниной и блестящего офицера Половцева, где посаженым отцом был император Александр III, почти до самого скорого развода занимала петербургских сплетников. Разойдясь с Половцевым, графиня вернула себе отцовскую фамилию – факт довольно редкий по тем временам: на это требовалось высочайшее разрешение.
Панина смолоду увлекалась либеральными идеями и благотворительностью.
Она дала средства на постройку Народного дома в Петрограде, где устраивались концерты и разыгрывались пьесы для рабочих.
Во время войны она, не зная усталости, помогала солдатским семьям.
В пору материального кризиса Художественного театра Софья Владимировна вошла в состав его пайщиков.
Выхаживала Льва Толстого на своей даче в Гаспре после его тяжелой болезни.
В 1917 году Софью Владимировну избрали в ЦК кадетской партии, а после октябрьских событий она попала в тюрьму за отказ передать советской власти денежные средства Министерства просвещения, где была на должности товарища министра. Ее хотели освободить, дав денежный залог, она отказалась. 10 декабря 1917 года Панина предстала перед революционным трибуналом и получила от общественного обвинителя Наумова, представителя тех самых рабочих, которым всегда помогала, следующее заключение. «Сейчас перед нами не отдельное лицо, а деятельница партийная, классовая. Она вместе с представителями своего класса участвовала в организованном противодействии народной власти – в этом ее преступление, за это она подлежит суду».
Однако перечень заслуг Паниной перед российским освободительным движением сыграл на суде свою роль – ее выпустили.
Началась кочевая жизнь бывшей владелицы дворцов и поместий.
Осенью 1918 года графиня бежала на Юг, переодетая в крестьянское платье, с единственным грошовым чемоданчиком в руках, но в нем лежали все оставшиеся у графини драгоценности Паниных и Мальцевых. Она везла их Деникину для нужд Белой армии. На одной из станций потеряла свою ношу. Потом был Дон, трагедия Белой армии, эмиграция – Софья Панина дожила до глубокой старости и, забытая Россией, умерла в Америке.
* * *
Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс, уже известная нам школьная подруга Надежды Константиновны Крупской. Красавица. Софью Панину писал Репин. Ариадну Тыркову – Добужинский, который «не мог забыть ее огненных глаз и горячих речей».
Пока Надежда Константиновна в эмиграции не покладая рук трудилась на партию большевиков, вписывая симпатическими чернилами в послания родственникам конспиративные тексты ленинских указов, Ариадна Тыркова участвовала в легальных феминистских организациях, благотворительствовала и все более становилась заметной фигурой в партии кадетов, где научилась властно и решительно смотреть свысока на многих мужчин-кадетов, за что ее ядовито прозвали «единственным мужчиной в кадетском ЦК» – какой мужчина любит такое, для него неестественное, женское превосходство?
Она участвовала во внутрипартийных спорах, недолюбливала «примиренца Милюкова», нередко «вытаскивая его за усы» на острые словесные баталии.
Прелестная Ариадна дважды выходила замуж. Второй ее брак в 1906 году был удачным: Гарольд Вильямс, корреспондент английских газет в Петербурге, надолго застрял в России, полюбив страну и Ариадну. После Октября был аккредитован корреспондентом при Добровольческой армии Деникина. Его материалы всегда освещали события в России с кадетских позиций – Ариадна верховодила не только в партии, но и в семье.
«Кадетские дамы» славились демократизмом. Так, Анна Сергеевна, жена и неизменная соратница главы партии и члена Временного правительства Павла Николаевича Милюкова, не захотела после Февральской революции жить в предоставляемой ее мужу роскошной квартире, и он отказался от этой привилегии. Спустя полтора месяца после Февральской революции, в день Пасхи, Милюковы устроили прием в министерском здании на набережной Мойки с приглашением дипломатического корпуса. Это была складчина. Жены кадетов пришли со своими приготовлениями. Анна Сергеевна суетилась сама, раскладывая угощения, а оказавшиеся не к месту приглашенные поработать царские лакеи молча взирали на эту «студенческую вечеринку».
Ариадна Тыркова, однако, не одобрила таких манер:
– Новые министры изучили все конституции, но они не понимают, что такое власть, ее престиж и авторитет.
Тырковой не пришлось бывать на приемах, устраиваемых позднее победившими большевиками: их царский размах в голодные годы наглядно демонстрировал престиж и авторитет новой власти. Приемы понравились бы ей, не будь они большевистскими…
Фигура этой женщины любопытно возникает в воспоминаниях ее сына от первого брака, Аркадия Бормана:
«Большой зал Соляного Городка в центре Петербурга весь наполнен слушателями, в основном молодежью. Мама в черном платье на председательском месте острым взглядом осматривает аудиторию. В конце зала сидит полицмейстер Шебеко, он в любой момент может закрыть собрание. Сама по себе тема не может вызывать конфликта с властями, но мама видит среди записавшихся ораторов имя Коллонтай – ее выступление может вызвать взрыв.
Моложавая и элегантная Коллонтай поднимается на трибуну. Звонким и уверенным голосом, как настоящая пропагандистка, начинает излагать основные пункты социал-демократической программы.
Шебеко вскакивает:
– Госпожа Тыркова, потрудитесь остановить оратора!
Лишенная мамой слова, Коллонтай покидает трибуну, и собрание продолжается в спокойных тонах.
Мама научилась вести собрания. Скоро поняла, что она не просто женщина, занимающая председательское кресло, а активный председатель, умеющий вести собрания и направляющий их. Тот же Шебеко однажды сказал:
– Когда госпожа Тыркова председательствует, я уверен, что все обойдется благополучно».
Вот как! Кадетка Тыркова, сторонница идеи одинаковых интересов для женщин всех слоев общества, попав в председательское кресло, ведет себя так же, как ее противница большевичка Коллонтай, когда «затаптывает» речи кадеток. Эта зависимость поведения женщины от значительности ее роли в мужской структуре, увы, норма любой политики.
«Мама научилась вести собрания…»
Да, научилась обрывать, лишать слова, противодействовать только потому, что оратор высказывает другие идеи. Принципы партийных противостояний стали сущностью этих феминисток, ушедших в мужскую борьбу.
* * *
Школьные подруги – Ариадна и Надя. Закадычные. Неразлучные.
Девочка из богатой семьи и девочка из бедной. Жена преуспевающего английского журналиста и жена эмигранта-революционера.
Конституционная демократка и социал-демократка. Вдова английского пенсионера и вдова вождя России. Как складывались их отношения в зрелости? Встречались ли они? Могли ли, пользуясь дружбой, изменить хоть что-то в ходе исторического процесса?
Две женщины, объединенные дружеской любовью, Екатерина Великая и Екатерина Дашкова сумели, сговорившись, повернуть колесо истории. Не к худшему.
Те сумели, а эти нет, ибо эти служили не друг другу, не своим отношениям, а своим партиям.
В книге «На пути к свободе» Ариадна Тыркова рассказывает о встрече в Женеве в 1913 году с четой Ульяновых: «Я раньше Ленина не встречала и не читала. Меня он интересовал прежде всего как Надин муж. После ужина Надя попросила мужа проводить меня до трамвая… Дорогой он стал дразнить меня моим либерализмом, моей буржуазностью. Я в долгу не осталась, нападала на марксистов за их непонимание человеческой природы, за их аракчеевское желание загнать всех в казарму. Ленин был зубастый спорщик и не давал мне спуску, тем более что мои слова его задевали, злили…
– Вот погодите, таких, как вы, мы будем на фонарях вешать.
Я засмеялась. Тогда это звучало как нелепая шутка.
– Ну я вам в руки не дамся.
– Это мы посмотрим!»
Ариадна Тыркова не далась им в руки – была прикрыта английским паспортом. А сколько кадетских женщин поневоле дались и погибли?
Она осталась в истории своими воспоминаниями о Крупской.
* * *
Женщины разных революционных движений, отличных от кадетского и большевистского, – эсерки (социалистки-революционерки), меньшевички, следуя за мужчинами, также становились в конфронтацию к женщинам иных политических ориентаций и, каждая по-своему, упорно боролись.
Фигура Марии Спиридоновой характерна для представительниц третьей стороны. Дочь хозяина паркетной фабрики в Тамбове, она с детства показала недюжинные способности: пяти лет уже читала и писала, в гимназии была первой ученицей, пока ее не исключили из восьмого класса за «политическую неблагонадежность». Волчий билет помешал поступить на Высшие женские курсы, и Мария отдала дарования делу революционного террора.
14 января 1906 года, в самый разгар эсеровских террористических актов, на железнодорожной платформе города Борисоглебска Мария Спиридонова стреляла в губернского советника Луженовского, известного своей жестокостью в усмирении крестьянских волнений.
Газеты печатали рассказ Марии о покушении:
«Луженовский ехал последний раз по этой дороге. Надо было убить его именно тогда. Взяла билет второго класса, рядом с его вагоном; одетая гимназисткой, розовая, веселая и спокойная, я не вызывала никакого подозрения. Но на станции он не выходил… Я вошла в вагон и на расстоянии 12–13 шагов, с площадки вагона сделала выстрел в Луженовского, проходившего в густой цепи казаков. Так как я была очень спокойна, то я не боялась не попасть, хотя пришлось метиться через плечо казака – стреляла до тех пор, пока было возможно. Луженовский присел на корточки, схватился за живот и начал метаться по направлению от меня к платформе. Я в это время сбежала с площадки вагона на платформу и быстро, раз за разом, меняя ежесекундно цель, выпустила еще три пули. Всего нанесено пять ран: две в живот, две в грудь и одна в руку».
Четкий, спокойный рассказ о планомерно продуманном убийстве. Розовощекая «гимназистка» хладнокровно совершает противоестественный для женщины, призванной давать, а не прерывать человеческую жизнь, поступок. Да, но она стреляет в человека, который каждый день убивает сам. Или приказывает убивать.
Замкнутый круг, цепная реакция убийств стары как мир.
Доколе? Напрасный вопрос. Было и будет, пока человечество не подойдет к самой опасной черте, и тогда инстинкт самосохранения сработает проникновением в массовое сознание. Не зря получил XX век в руки возможность создания оружия массового уничтожения. Воспользовавшись этой возможностью, мы все чаще говорим о необходимости задуматься над общелюдской проблемой выживания на земле – ищем пути в заколдованном круге противоречий.
* * *
Мария Спиридонова написала письмо – его читала в газетах вся Россия:
«Они велели раздеть меня донага и не велели топить мерзлую и без того камеру. Раздетую, страшно ругаясь, они били нагайками (Жданов) и говорили: “Ну, барышня, (ругань) скажи зажигательную речь”».
Жданов… Разумеется, однофамилец, другой, не большевистский, а царский Жданов, мелкая жандармская сошка, но каково совпадение. Спустя несколько десятилетий не террористку Марию Спиридонову, а великую поэтессу Анну Ахматову другой Жданов будет истязать иным, изысканным способом: через прессу, систему слежек и угроз. Какие пытки страшнее нельзя соизмерить, все они – пытки.
«Один глаз ничего не видел (на всю жизнь глаз остался больным. – Л.В.), и правая часть лица была страшно разбита, – продолжает Спиридонова, – они нажимали на нее и лукаво спрашивали: “Больно, дорогая? Ну скажи, кто твои товарищи?” Я часто бредила и, забываясь в бреду, мучительно боялась сказать что-либо…
Выдергивали по одному волосу из головы и спрашивали, где другие революционеры. Тушили горящую папиросу о тело и говорили: “Кричи же, сволочь!” В целях заставить кричать давили ступни “изящных” – так они называли – ног сапогами, как в тисках, и гремели: “Кричи! (Ругань.) Ты закричишь, мы насладимся твоими мучениями, мы на ночь отдадим тебя казакам”.
– Нет, – говорил Аврамов, – сначала мы, а потом казаки…
И грубое объятие сопровождалось приказом: “Кричи!” Я ни разу не крикнула, я все бредила…
Повезли в экстренном поезде в Тамбов… Поезд идет тихо. Холодно, темно. Чувствуется дыхание смерти. Даже казакам жутко… Гиканье, свист. Страсти разгораются, сверкают глаза и зубы…»
Что напоминает эта, с позволения сказать, картинка? Состояние защитниц Зимнего дворца после Октябрьского переворота: они тоже едут в поездах с солдатами и казаками и боятся быть изнасилованными.
Спиридонова – ненавистница старого режима, девушки из женского батальона – защитницы его. И она, и они заняты глубоко не женским делом, но, увы, лишь в экстремальной ситуации выясняется, что суть их одна, женская, и проблемы у них изначально общие.
Все женщины, прошедшие пытки в тюрьмах и лагерях, более всего мучаются страхом быть изнасилованными. Мария Спиридонова почти спокойно перечисляет пыточные ужасы, но с огромным нервным напряжением говорит о мужских притязаниях своих мучителей:
«Офицер ушел со мной во второй класс вагона. Он пьян и ласков, руки обнимают, расстегивают, пьяные губы гадко шепчут: “Какая атласная грудь, какое изящное тело…” Нет сил бороться, нет сил оттолкнуть, голоса не хватает, да и бесполезно. Разбила бы голову, да не обо что. Да и не даст, озверелый негодяй. Сильным размахом сапога он ударяет мои сжатые ноги, чтобы обессилить их, зову пристава, который спит…
Не спала всю ночь, опасаясь окончательного насилия. Днем офицер предлагает водки и шоколаду, когда все уходят, ласкает. Перед Тамбовом уснула на час. Проснулась, потому что рука офицера была уже на мне. Вез в тюрьму и говорил: “Вот я вас обнимаю”. В Тамбове бред и сильно больна».
За убийство Луженовского Спиридонова была сослана в бессрочную каторгу, откуда ее освободила Февральская революция: более десяти лет прожила в условиях царских тюремных режимов, где были и холод, и полуголод, но случалось ей там и заниматься самообразованием. Каховская, подруга Спиридоновой, вспоминала: «Книги были главным содержанием ее жизни… Мы получали их в достаточном количестве».
Она вышла из Акатуйской тюрьмы вместе с Фанни Каплан в марте 1917 года. Сразу приступила к активной политической борьбе.
После Октябрьской победы Мария Спиридонова некоторое время сотрудничала с большевиками. Надежда Константиновна вспоминала, как в дни Второго съезда Советов Ильич сидел рядом со Спиридоновой, о чем-то тихо и мирно беседуя.
Почему же она не с Крупской беседовала по актуальным вопросам нарождавшейся новой женской жизни? Да потому, что Спиридонова, более других допущенная в мир мужских дел, не собиралась тратить силы на «второстепенное».
С 1919 года, с перерывами, Спиридонова провела жизнь в большевистских тюрьмах.
По иронии судьбы, лишь большевики адекватно отомстили ей за убийство царского чиновника Луженовского – она была расстреляна во дворе Орловской тюрьмы в 1941 году, когда гитлеровские войска стояли у ворот Орла. (Одинаковый почерк: царскую семью большевики тоже расстреляли перед приходом в Екатеринбург чехословаков. Они убирали одних своих политических врагов, «всякую политическую нечисть», чтобы не достались другим врагам. – Л.В.)
* * *
Как видим, карающая мужская рука не щадит женщин разных взглядов, как бы они ни помогали тому или иному мужскому делу, в этих делах они не женщины, а товарищи или враги.
Но они женщины…
Вот и встает вопрос: если бы женщины всех партий сумели договориться между собой и убедить борющиеся стороны?
В чем?
Не бороться, а тоже договориться.
Мне вспоминается Евгений Семенович Молло, эмигрант, специалист по русской милитарии, человек, в ранней юности побывавший и в Белой, и в Красной армиях. Он говорил: «Я думаю, если бы борющиеся партии в 1917 году все вместе сели за один общий стол переговоров, как бы они все вместе преуспели! Ведь у них было одно стремление: сделать Россию богатой, счастливой, процветающей. Одно стремление, понимаете?! Но властные партийные амбиции и уверенность, что только их взгляды верны и неопровержимы, вот что погубило великую возможность».
Если бы! История необратима. Опыт ее ничему не учит и никого не просвещает, пока приманка власти, как живец, влечет к себе «золотых рыбок разных идеологий», выпускающих в толпы мутные хвосты сказок о всенародном счастье и светлом будущем.
Мария Спиридонова, Ариадна Тыркова, Софья Панина, Анна Милюкова, Надежда Крупская, Александра Коллонтай, Вера Фигнер, Вера Засулич – не договорились. Даже не попытались.
А если бы?
Тогда и кремлевские жены были бы несколько иными…
Бездетная мать и вдова фараона
Внутри Кремлевской стены с первых же дней советской власти, сначала незаметно, но все более разрастаясь, пошла своя борьба за ВЛАСТЬ. Внутренняя. Жестокая. И в ней Крупская заняла не последнее место.
Она сразу сумела показать себя не просто женским приложением к Ленину, взяв в руки дело народного образования.
По инициативе Надежды Константиновны во всех школах страны был отменен Закон Божий.
Вспоминая ли свою религиозную мать или в силу некоторого смущения жестокой мерой, Крупская посчитала необходимым в письменной форме объяснить человечеству свое негативное отношение к религии: «Зачем мне нужна была религия? Я думаю, что одной из причин было одиночество. Я росла одиноко, я очень много читала, много видела. Я не умела оформить своих мыслей и переживаний так, чтобы они стали понятны другим. Особенно мучительно это было в переходный период. У меня всегда было много подруг… Но мы общались как-то на другой почве. И вот тут-то мне очень нужен был Бог. Он, по тогдашним моим понятиям, по должности должен был понимать, что происходит в душе у каждого человека. Я любила сидеть часами, смотреть на лампадку и думать о том, чего словами не скажешь, и знать, что кто-то тут близко и тебя понимает. Позже изжитию остатков религиозности мешало отсутствие понимания закономерности явлений общественного характера. Вот почему марксизм так радикально излечил меня от всякой религиозности».
Тут все противоречиво и не слишком убедительно. Непоследовательность слов «росла одиноко» и «всегда много подруг». Склонность к религиозному созерцанию, лишь подмененная марксизмом, очевидна.
Непривлекательна категоричность: далеко не всех, как ее, марксизм мог излечить от религиозности. Зачем же навязывать его всем?
Ее мысль обращена к детям: «Я считаю, что антирелигиозная пропаганда должна начинаться очень рано, еще в дошкольном возрасте, потому что эти вопросы очень рано начинают интересовать теперь детей…»
В работе с детьми ее бездетность, возможно, играла свою роль: искренне любя детей, она не знала их с пеленок, не растила, не проводила над кроватками бессонных ночей, и поэтому в ее воспитательных программах всегда была нежизненность, ирреальность идей, которые она заставляла быть реальными. И все же они были лучше, добрее мужских общеобразовательных циркуляров.
* * *
Глобальная женщина Крупская умела спуститься с идейных высот и выйти к людям. Вот письмо – эхо далеких лет, полученное мною в 1992 году:
«Хочу рассказать о Надежде Константиновне. 1937 год. Моя сестра Лена страдает ревматизмом и болезнью сердца. Ей нужно длительное лечение. Мама в отчаянии. Она живет в деревне Липняги с шестью детьми. Я учусь в Рыбинске и решаюсь написать Крупской. Ответ получаю дней через восемь – десять. А на следующий день меня вызывают в Рыбинский райздравотдел. Выделяют на весь летний сезон бесплатную путевку в санаторий для сестры. Маме выдают денежное пособие на детей…
Сестра жива, слава богу, и сейчас. А я виню себя, что не поблагодарила Надежду Константиновну.
Нина Курицына».
А сколько таких писем получала эта бездетная мать! Скольким помогла! Ни один человек, из тех, кто встречался с нею, не мог сказать ничего дурного. Переключив свое внимание и энергию с революции на общесоюзных детей, она делала для них все возможное и невозможное, строила свою общенародную семью, топя в ее проблемах тоску несбывшегося материнства.
* * *
Крупская совершенно искренне думала: «…библиотекарей и учителей надо подбирать с большой осмотрительностью, ибо главное в библиотекаре и в учителе не талант, не душевные качества, а классовый подход к человеку или книге».
Она всерьез признавалась: «Кто-то в своих воспоминаниях писал, что Владимир Ильич любил Фета. Это неверно. Фет – махровый крепостник, у которого не за что зацепиться даже».
Прочитаешь такое и невольно задумаешься, а если бы в руках Надежды Константиновны волею судьбы сосредоточилась самая большая ВЛАСТЬ, она во многом успешнее Сталина, ибо была более образованна, сумела бы поставить дело культурной инквизиции.
Большая ВЛАСТЬ и Крупская – странная мысль. А нельзя ли ею, как ключом, открыть некую потайную дверь?..
Эйфория счастья и успеха прошла быстро. Жестокие будни съели радость.
Гражданская война.
Голод по всей России.
Борьба с контрреволюцией.
Болезни Надежды Константиновны.
Выстрел Фанни Каплан в Ленина.
Сейчас много версий: Фанни – подруга Сарры, сестры Свердлова, работавшей в секретариате Кремля, точно знала время приезда Ленина на завод Михельсона, пришла и выстрелила; но Фанни была полуслепа и стрелять не умела.
Говорят, что Владимир Ильич просил сохранить жизнь Фанни, и ее сослали в Сибирь. Документы же говорят, что ее поспешно расстреляли 3 сентября 1918 года, через четыре дня после выстрела, без суда.
Внезапная смерть Свердлова.
По слухам, Свердлов умер не своей смертью, а «был нарочно уронен» рабочими, когда они качали его и подбрасывали в революционном воодушевлении. Это была месть за приказ расстрелять семью Романовых.
Думаю, история с выстрелом Каплан имеет прямую связь со слухами о подбрасывании Свердлова, и предполагаю: в Ленина стреляли мстители за Романовых, а не эсерка Фанни, но объявить тогда такое для большевиков было неразумно – убийство царя и его семьи не афишировалось. А борьба с эсерами была актуальна, и представить их злоумышленниками имело политический смысл.
Смерть Инессы Арманд.
Перечислениям неприятностей и ударов в жизни Крупской первых пореволюционных лет несть числа. И все они окрашены тревожной обстановкой внутри партии, разногласиями, взаимными неприятиями, открытой или тайной враждой, сговорами, шепотами, возней.
Над полубездыханным телом России, соединяясь, склоняются люди самые разные, часто совершенно несовместимые, амбициозные и жаждущие доказать свою правоту, а есть и жаждущие просто урвать от пирога ВЛАСТИ.
Если к началу болезни Ленина борьба на фронтах России затихла, то внутри стен Кремля уже пылали свои пожары.
* * *
Внезапное обострение болезни Ленина испугало Крупскую. В ее голове поселилась мысль: что будет без него?
Разговоры о смещении Ленина уже ходили в партийных кругах. Пословица «Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти» прыгала из уст в уста. Доносилось кое-что и до Надежды Константиновны, но она не придавала этому значения, уверенная – кроме Ленина, никто не видит правильного пути.
Но болезнь вождя от ЦК партии большевиков не зависела, и, когда он рухнул, свет померк перед глазами Крупской.
Что бы там ни болтали, ни сплетничали, эта пара была накрепко привинчена жизнью друг к другу. В их дуэте он стал той самой головой, которая поворачивалась, как того нужно было шее. Но она была той самой шеей, которая отлично знала, куда хочет повернуться голова. Сознание, что она отдает ему всю себя – со всеми своими достоинствами и недостатками, с многочисленными талантами, с холодным умением видеть мир и людей насквозь, с циничностью оценок, прикрываемой филистерскими разговорами о деле рабочего класса, которому она, хоть никто не просил ее об этом, отнюдь не филистерски, а искренне и преданно думала, что служила, – это сознание было главной осью ее жизни.
Со своей стороны, он привык к ней и любил ее, как умеют мужчины любить свое «альтер-эго». Более двадцати лет супружества – не шутка. Многолетняя семейная жизнь вообще к сильным страстям не располагает, но сильная, почти кровная привязанность тут несомненна.
Елизавета Драбкина вспоминает рассказ своего друга, курсанта кремлевских курсов Вани Троицкого, как однажды, когда он поздно вечером дежурил на посту у квартиры Ленина в Кремле, Владимир Ильич попросил его, если услышит внизу на лестнице шаги Надежды Константиновны, задержавшейся на каком-то заседании, постучать в дверь и позвать его.
«Ваня вслушивался в ночную тишину. Все было тихо. Но вдруг отворилась дверь квартиры, и быстро вошел Владимир Ильич.
– Никого нет, – сказал Ваня.
Владимир Ильич сделал ему знак.
– Идет, – прошептал он заговорщически и сбежал вниз по лестнице, чтобы встретить Надежду Константиновну: она шла, ступая совсем тихо, но он все же услыхал».
* * *
И вот Ленин сражен приступом болезни в самый разгар очередной внутрипартийной баталии. Крупская по долгу и праву жены сразу же занимает оборону у постели больного. Над больным склоняются лучшие врачи и выносят вердикт: полный покой.
Невежественный в медицине, но именно поэтому глубоко ее уважающий Центральный Комитет ВКП(б) поручает своему генсеку товарищу Сталину ответственность за соблюдение режима, установленного врачами.
А если точнее, сам Сталин берет на себя такую ответственность. С согласия ЦК. Берет не зря. Ему уже потихоньку принесла секретарша Ленина продиктованное ей «Завещание», где больной вождь предупреждает свою партийную машину: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека…»
Неделю спустя после утверждения Сталина ответственным за здоровье вождя, «Владимир Ильич потребовал, чтобы ему разрешили, хотя бы в течение короткого времени, диктовать его дневник, – вспоминает Елизавета Драбкина. – На совещании И. В. Сталина, Л. Б. Каменева, Н. И. Бухарина с врачами решено было предоставить Владимиру Ильичу право диктовать ежедневно пять – десять минут, но так, чтобы это не носило характера переписки и чтобы на записки Владимир Ильич не ждал ответа. Свидания запрещаются. Ни друзья, ни домашние не должны сообщать Владимиру Ильичу ничего из политической жизни, чтобы этим не давать материала для размышлений и волнений».
Люди есть люди, и каждому болевшему понятно: чуть тебе стало лучше – ты, если деятельная натура, тут же берешься за дело. Чаще всего без особого вреда для здоровья. Именно поэтому врачи не настаивали на изоляции Ленина, но она была чрезвычайно необходима его заботливым соратникам. Профессор Ферстер считал, что, если бы Ленина в октябре двадцать второго года и дальше оставляли бы в бездеятельности, он лишился бы последней радости… Работа для него была жизнью. Бездеятельность означала смерть.
Понимая это, Крупская вела себя у постели больного так, как считала нужным: она помогала мужу выжить. 21 декабря он попросил, а она написала под его диктовку письмо Троцкому. По поводу монополии внешней торговли. Ничего особенного.
Письмо? Троцкому? Врагу Сталина? При попустительстве Крупской за спиной Сталина Ленин переписывается с Троцким?
Сталин по телефону не пожалел грубых слов для Надежды Константиновны. В завершение сказал, что она нарушила запрет врачей и он передаст дело о ней в Центральную контрольную комиссию партии.
Сегодня читать такое смешно. Но тогда Крупской было не до смеха. Нервы ее на пределе. Однако она отбивается от сталинских угроз со свойственным ей хладнокровием. Пишет в Контрольную комиссию, предлагая созданной ею машине разобраться в чисто человеческой коллизии: «Я в партии не один день. За все тридцать лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину. Сейчас мне нужен максимум самообладания. О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичом, я знаю лучше всякого врача, так как знаю, что его волнует, и, во всяком случае, лучше Сталина».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?