Читать книгу "Последний день года"

– Единственное, что женщина должна, – это всегда быть красивой! – заявила Женя, картинным жестом откидывая назад огненно-рыжие волосы.

– То есть если женщина, например, одевается не так, как хочет ее мужчина, то она уже не выполняет свою часть сделки? – тут же ухватился за это утверждение Марк.

Вероника промолчала, только поднесла к губам бокал. Их они взяли с собой, хотя почти никто уже не пил. Так, каждый цедил что-то для вида.

Женя явно почувствовала, что ее аргументы разваливаются, а потому решила немного сместить фокус и втянуть в спор нового человека:

– Олег, а ты что думаешь? Что мужчина и женщина должны друг другу в браке?

У Морозова не было ни малейшего желания вступать в этот спор, поэтому пару секунд он просто молчал, но потом все же ответил:

– Я думаю, что брак, в котором дело дошло до составления списков, кто кому и сколько должен, обречен. И, по большому счету, не имеет смысла.

Олеся громко хмыкнула, хотя до того момента казалось, что она вообще не слушает, Женя рассмеялась, а Дарья похвалила, касаясь своим бокалом его:

– Отлично сказано!

– Господи, да оставь ты уже в покое телефон! – раздался следом приглушенный, но все же достаточно громкий и заметно раздраженный голос Марка. – Сколько можно ей писать? Поздно уже!

– Но Викуля в сети, – попыталась оправдаться Вероника, машинально потянувшись за отобранным мужем смартфоном. – Я волнуюсь и хочу убедиться, что у нее все в порядке.

– Перестань над ней трястись, – все с тем же раздражением отозвался Марк. – Она уже не маленькая.

– Она впервые без нас в Новый год, – возразила Вероника дрогнувшим голосом. – Среди чужих людей…

– Это новогодний лагерь для детей ее возраста! – напомнил Марк. – Дорогой, кстати! У них там куча развлечений.

– Но там нет никого из ее друзей, – на этот раз голос Вероники прозвучал едва слышно. – А она такая закрытая девочка…

– Вот и нужно учиться открываться, – отрезал Марк. – Нечего всю жизнь сидеть под мамкиной юбкой.

На этот раз Вероника промолчала, только сделала еще один глоток вина. Морозову показалось, что рука ее сильно дрожит. Она прятала глаза, словно не хотела, чтобы кто-то видел в них слезы.

– Ника, правда, не переживай, – попыталась поддержать ее Дарья. – У меня руки тоже так и чешутся Альке написать, но я не хочу ее лишний раз дергать.

– Да ты у нас вообще мать года, – тихо и неожиданно ядовито заметила Олеся.

– Алина со своим родным отцом, – несколько хрипло добавила Вероника. – Это не то же самое. Если бы Глеб взял Викулю с собой, я бы тоже не дергалась.

– Ну, для их компании Вика еще маловата, – заявил Григорий. – Как и Алина. Через пару годков подрастут – и будут все вместе веселиться, как и мы.

– Тут лучше не торопиться, – мрачно прокомментировала Олеся, в очередной раз пересекая комнату от окна к камину.

– Наши старшие дети тоже очень дружны и в последние годы собираются вместе на многие праздники, все чаще отдельно от нас, – с улыбкой пояснила Морозову Дарья. – Старший сын Марка Глеб, моя старшая дочь, сын Гриши и Жени, а также дочь и сын Валеры. И, конечно, их пары, приятели и бог знает кто еще.

– Олег, а у тебя есть дети? – поинтересовался Григорий.

– Да, сын, ему двадцать два. В этом году он впервые отмечает Новый год со своей девушкой, а не со мной.

– Кто знает, может, к следующему Новому году и они вольются в компанию наших? – бодро предположила Женя, многозначительно глядя на Дарью.

Та ничего не ответила, только несколько смущенно рассмеялась. Морозов тоже промолчал. К счастью, разговор прервал глухой гул удара, который потом повторился еще одиннадцать раз, привлекая внимание к вычурным, сделанным под старину стрелочным часам, висящим на стене.

– Они что, каждый час так делают? – удивился Марк.

– Нет, в одиннадцать точно такого не было, – возразила Женя.

– Наверное, только в полночь и в полдень, – предположил Морозов. – Чтобы не сводить хозяев с ума.

– Точно! – поддержала его Дарья.

– Так, значит, уже тридцать первое? – обрадовался вдруг Григорий и потянулся к бутылке виски, стоявшей на столике рядом с диваном. – Пора выпить за уходящий год?

– Да рано еще! – одернула его жена. – Старый год ближе к новогодней полуночи провожают, а не за сутки до нее.

– А по мне, никогда не рано начать провожать такой год, – заметил Марк с ухмылкой.

– Да ладно, этот был еще не из худших, – мягко возразила Дарья, ненавязчиво обнимая Морозова за плечи и улыбаясь ему.

– У кого как, – буркнула Олеся.

В комнате мгновенно стало как-то очень тихо. Настолько, что стало отчетливо слышно, как тикают недавно пробившие полночь часы. Однако неловкое молчание не задержалось надолго, Олеся сама же его и нарушила:

– Давайте выпьем за последний день! В смысле, последний день года… Пропади он пропадом!

– Тост не хуже других, – хмыкнула Женя. – С последним днем года вас, ребята!

Глава 4

Окончательно угомонились они только к часу ночи. Первой ушла Олеся, еще в половину первого, а остальные приняли решение отправиться на боковую одновременно. Григория к тому моменту так сильно развезло, что на второй этаж ему помогали подниматься жена и Марк. К слову, до этого он довольно долго держался молодцом и выглядел куда трезвее своего друга, хоть и пил больше. Однако потом он словно пересек невидимую черту, за которой весь выпитый этим вечером алкоголь сказался на нем за пару минут.

Примечательно, что сам Марк к финалу посиделок, напротив, словно бы немного протрезвел. Во всяком случае, глаза его уже не так косили и речь стала достаточно четкой.

В итоге Григорий, судя по всему, уснул мертвым сном, едва рухнул на кровать. Марк с Вероникой удалились в свою привилегированную спальню, а Морозов пропустил в ванную обеих дам и только потом отправился в душ сам, порадовавшись, что прихватил с собой не только сменную одежду и туалетные принадлежности, но и пару полотенец. Лазить в шкафах неизвестного ему мужчины не хотелось, это остальные могли позволить себе подобные вольности в отсутствие хозяина.

Когда он вернулся в спальню, там лишь тускло светились маленькие лампы, стоящие на прикроватных тумбочках. Постель была разобрана, край одеяла с одной стороны откинут, но Дарья еще не легла. Она стояла у окна в темно-синей атласной ночной сорочке на тонких бретелях, доходившей ей до колен, и неторопливо размазывала по рукам крем, глядя во двор. Услышав, как Морозов прикрыл за собой дверь, она полуобернулась, улыбнулась и прокомментировала:

– Просто конец света! Снег валит и валит… Повезет, если завтра мы сможем выйти из дома. Представляю, какой дурдом творится сейчас в Москве. Хорошо, что мы уже здесь.

Он повесил влажное полотенце на спинку кровати, бросил несессер обратно в сумку и подошел к Дарье. Яркий свет фонаря позволял разглядеть происходящее за окном даже при наличии в комнате освещения. И картина эта заставила Морозова цокнуть языком.

– М-да, если утром по дороге не пройдет трактор, ваш Демин просто не доберется сюда.

– Да уж… Интересно, что такого могло случиться, что он вот так сорвался и уехал?

– Мне тоже очень интересно, – не удержался Морозов. – Все это довольно странно, ты не находишь? Я хочу сказать… Хорошо, предположим, ему позвонили и что-то такое сказали, что он все бросил и уехал. Предположим, закрывать дом и калитку, как и выключать свет, он не стал, потому что знал, что мы уже подъезжаем. Но камин! Оставлять горящий огонь без присмотра – довольно рискованное дело. К тому же он не на пять минут его оставил: мы не встретили его по пути сюда, хотя дорога тут, насколько я понимаю, одна. Значит, он даже по местному шоссе проехал раньше, чем мы на него свернули. Иначе мы друг друга как минимум заметили бы: оно довольно пустынное, всего-то несколько машин нам навстречу успело проехать. И полосы всего две: в одну сторону и в другую. Я не знаю, на чем ездит ваш друг, но остальные-то наверняка знают, правильно? Значит, он уехал… минут за пятнадцать, а то и все двадцать до нашего приезда. Вот буквально почистил снег, собрался и поехал. И оставил полыхающий камин. Причем сильно полыхающий, потому что иначе к нашему приезду за полчаса он бы почти прогорел, значит, дров было много.

Дарья повернулась к нему, глядя удивленно и слегка недоверчиво.

– Слушай, а ты свой режим следователя отключаешь когда-нибудь? – насмешливо поинтересовалась она.

Морозов смущенно улыбнулся в ответ и качнул головой.

– Это очень сложно. Профессиональная деформация, понимаешь?

– Понимаю. И да, соглашусь: оставить дом в таком состоянии, ничего не написать в чат, долго молчать в ответ на наши звонки и сообщения – это странно. Но правда в том, что Валера в последние месяцы постоянно ведет себя странно. Он стал очень рассеянным. Часто все забывает, иногда словно бы выпадает из разговора. Я бы сказала, что на него так повлияло расставание с Наташей, но, по-моему, это началось, когда они еще были вместе. Может, она потому его и бросила? Не знаю…

– Наташа – это его жена?

– Нет, Наташа – это та, ради кого он бросил жену, с которой прожил больше двадцати лет. Знаешь, как бывает? Вроде неплохо жили, растили двоих детей, вместе наживали всяческие материальные блага. Надька даже была из тех жен, что сквозь пальцы смотрят на незначительные интрижки мужа на стороне. А у Валеры они случались, кажется, примерно всегда. Где-то просто флирт и платонические ухаживания, где-то дело заходило дальше, но обычно ничего серьезного или длительного. Он называл это походом в ресторан.

Морозов слегка нахмурился, не сразу уловив смысл. Дарья закатила глаза, посмеиваясь над его растерянностью.

– В том смысле, что, как бы ни нравилась домашняя еда, иногда тянет на необычную или высокую кухню – и тогда разнообразия ради идешь в ресторан. Но то ли Наташа оказалась девушкой цепкой, то ли Валера дозрел до того, чтобы поменять старую супругу на новую, с меньшим пробегом, так сказать, да только два с лишним года назад затеял он развод. Мы ему говорили: не глупи, она почти на двадцать лет тебя моложе, ближе к твоим детям по возрасту, чем к нам, бросит… А он весь такой: «Вы ничего не понимаете! Это настоящая любовь, я с ней сам молодым становлюсь». Только вот никто на самом деле не молодеет. Полагаю, она из него выжала, что смогла, и рукой помахала. Этот дом он тоже ради нее купил: это Наташа хотела красивой жизни, как в кино. Только, полагаю, она имела в виду более цивильное место, поближе к городу или с хорошей инфраструктурой, а не эту глушь. Но тут уж на что Валере денег хватило.

– Ну, может, теперь он помирится с Надей, если уж она такая… понимающая, – предположил Морозов. – Может, это она его позвала?

– Сомневаюсь, – вздохнула Дарья. – Одно дело интрижки, которые он скрывал от широкой общественности, только самые близкие и знали. Другое дело – развод и официальный уход к даме намного моложе. Это оскорбление, которое Надя вряд ли простит. А жаль… Она мне нравилась. А с тех пор, как они с Валерой расстались, она с нами не общается.

– Интересно… По какому принципу у вас кто-то остается в компании, а кто-то уходит? – заинтересовался Морозов. – Олеся ведь тоже в разводе, а ты и вовсе два раза в разводе…

Она звонко рассмеялась.

– О, это просто! Мы впятером дружим еще с института: я с Олесей, Гришка с Марком, а Валера нас всех объединил в одну компанию. Вот с тех пор мы так и общаемся, а с нами – наши пары. Но, конечно, мы не только такой компанией собираемся. Если ты пригласишь меня к своим друзьям, я тоже с удовольствием приду.

Это была определенно не случайно оброненная фраза, а тонкий намек, который Морозов, безусловно, уловил, но развивать эту тему ему не захотелось. Поэтому он коснулся рукой обнаженного плеча Дарьи и спросил, искусно меняя тему:

– Тебе не холодно? Мне кажется, здесь не настолько жарко, чтобы чувствовать себя комфортно в такой одежде.

«Или, скорее, настолько раздетой», – мысленно добавил он, но произносить вслух не стал.

Улыбка Дарьи немного изменилась, стала манящей, дразнящей. Она склонила голову набок, шагнула к нему, ее руки скользнули вокруг его талии, тело тесно прижалось к его телу.

– А что? – понизив голос, поинтересовалась Дарья. – Ты хочешь меня согреть? Если что, я не против.

И она коснулась губами его губ, целуя, как всегда, нежно, без нажима, дразня и предлагая, но никак не требуя. Морозов на поцелуй ответил и даже обнял Дарью за плечи, согревая их своим теплом, но и эту тему развивать не стал, через какое-то время отстранившись.

– Я бы с удовольствием, но здесь столько народа… А качество звукоизоляции вызывает вопросы.

– О, надо же! – протянула она, умиляясь так, словно увидела крошечного котенка. – Я и не знала, что ты такой стеснительный…

Он и сам этого не знал. И не совсем понимал, в чем на самом деле проблема: в усталости, алкоголе или новой обстановке? Так или иначе, а сегодня Дарью он совершенно не хотел.

Морозов не обманывал себя и прекрасно понимал, что не любит ее, но в его положении желать красивую женщину – вполне естественно. И чаще всего именно так и было: Дарья действительно нравилась ему. Да, сердце не екало в груди, когда он смотрел ей в глаза, не было того трепета, что сопровождал первые годы знакомства с женой, но ему уже и не двадцать лет. Странно ждать сейчас аналогичных чувств. Достаточно и того, что ему приятно смотреть на нее, прикасаться к ней и ласкать, целовать и обнимать, получать все то же самое в ответ.

Однако сегодня почему-то ничего этого не хотелось.

– Возможно, я просто недостаточно здесь освоился, – с нотками извинения и обещания исправиться ответил он. – Или устал.

– Что ж, тогда надеюсь, что ты этой ночью как следует отдохнешь, а завтра окончательно освоишься, – снова приглушенным, томным голосом произнесла Дарья и еще раз поцеловала его, то ли надеясь, что он передумает, то ли просто давая понять, что именно он упускает. – Давай спать.

И она первой нырнула под одеяло и выключила лампу на своей прикроватной тумбочке.

– Вот и славно, – пробормотал Морозов.

Он снял джинсы, кинул их на кресло и тоже лег. Дарья сразу прижалась к нему, устраивая голову у него на плече. Отстраняться он не стал, лишь тоже погасил свет.

Шторы оставались частично раздвинуты, поэтому в комнату лился свет уличного фонаря. За стенами дома ныл и завывал ветер, то и дело обрушиваясь на них и словно прокатываясь от угла дома к другому углу. Снег продолжал сыпаться с неба, время от времени едва слышно шелестя по стеклам.

Морозов закрыл глаза, прислушиваясь к звукам бури за окном. В голове мелькали, торопливо сменяя друг друга, моменты прошедшего дня. Разнокалиберные треугольники на полях записной книжки, напряженный Васин, вереница красных огней застрявших в пробке машин, черный внедорожник, поджимающий сзади после каждого сдвига, огни заправки и испуганные серо-голубые глаза, точка на карте с надписью: «Сибиреязвенный скотомогильник» и табличка с названием деревни. Последним внятным образом, посетившим его сознание прежде, чем Морозов провалился в сон, было одинокое окно, светящееся где-то вдалеке за пеленой кружащегося снега.

Он не знал, сколько прошло времени с того момента и что именно его разбудило, но проснулся Морозов в одно мгновение с бешено колотящимся в груди сердцем и ощущением ужаса. Лицо покрывала испарина, на душе скреблись кошки размером с леопарда, во рту было сухо.

Фонарь за окном все так же ярко горел, снег больше не шел, но ветер еще бесновался. Возможно, очередной его порыв, ударивший в стену, стал причиной столь резкого пробуждения. Или же дурной сон… После похорон время от времени такое случалось. Теперь все реже, но все же…

Окончательно проснувшись, Морозов понял, что причиной пробуждения стал не ночной кошмар и не шум ветра. Тревожащие звуки доносились сверху: приглушенный грохот, чьи-то шаги.

Кто-то посреди ночи бродил по мансардному этажу.

Глава 5

Сон слетел окончательно, Морозов напряженно прислушался, но звуки шагов уже стихли. Однако ощущение того, что наверху кто-то есть, не отпустило.

Он осторожно потянулся к тумбочке, на которой оставил смартфон, стараясь не разбудить Дарью: та безмятежно сопела рядом, а ее рука лежала поперек его груди.

На экране высветилось время: 3:21. Интересно, кому и что понадобилось в мансарде посреди ночи? Как вообще туда попадают? Морозов только сейчас понял, что лестница, по которой они поднимались на второй этаж, там и заканчивалась, значит, на самый верх вела отдельная. Где же она находится?

Любопытство и не унимавшаяся тревога требовали немедленно разобраться в происходящем, все выяснить. Морозов осторожно снял с себя руку Дарьи. Та нахмурилась во сне и заворочалась, но лишь перевернулась на другой бок, так и не проснувшись. Тогда он выбрался из-под одеяла и нашел оставленные на кресле джинсы: разгуливать по чужому дому в одних трусах, пытаясь выяснить природу подозрительных звуков, казалось ему не лучшей идеей.

Смартфон он взял с собой, предполагая, что в какой-то момент ему может понадобиться фонарик, но в холле за дверью оказалось достаточно светло: на ночь остались гореть бра на стенах. Морозов сам же и не стал их выключать, полагая, что кому-нибудь еще, например, проснувшемуся Григорию, может понадобиться свет, чтобы найти дорогу в санузел и не ошибиться по пути дверью. То ли после него в холл никто не выходил, то ли оставил свет, руководствуясь той же логикой.

В основном все двери на этаже были закрыты, лишь одна распахнута настежь – в спальню Злотников, а, насколько Морозов помнил, они ее закрывали. И поскольку санузел у них свой, даже если бы кто-то посреди ночи захотел в туалет, открывать дверь комнаты ему не пришлось бы. Значит, вполне возможно, что кто-то из них как раз и бродит по мансарде? Но зачем?

Впрочем, нельзя было исключать и того, что тот же Марк, как и он сам, сперва проснулся от шума наверху, а потом пошел посмотреть, в чем дело. Спальня Злотников больше попадала под уменьшенный мансардный этаж, поэтому шум у них наверняка стал слышен раньше.

Где же чертова лестница, которая ведет наверх?

Та нашлась за санузлом в небольшом закутке. Прямая и довольно крутая, она упиралась не в дверь, а в люк в потолке, который сейчас был закрыт крышкой. Морозов уже поставил ногу на нижнюю ступеньку, собираясь вскарабкаться наверх, когда снова услышал шум. На этот раз это были не шаги, а какой-то шорох, за которым последовали вздох и стон.

Морозов замер, а через пару мгновений, когда охи, вздохи и стоны стали более ритмичными, и вовсе смущенно отступил на несколько шагов. По всей видимости, наверху происходило романтическое свидание. Вероятно, не ему одному пришло в голову, что межкомнатная звукоизоляция здесь недостаточно хороша для этого. Что ж, это можно считать достаточно уважительной причиной покинуть ночью свою привилегированную спальню.

Морозов торопливо отошел еще на несколько шагов и уже собирался вернуться к себе, когда сухость во рту и горле напомнила о себе. Раз уж встал, можно спуститься в кухню и попить.

Смартфон он за ненадобностью сунул в задний карман: даже со второго этажа было видно, что на первом освещения хватает. Свет точно горел в гардеробной, откуда лился в просторный холл, и где-то еще. При ближайшем рассмотрении оказалось, что нижнее освещение включено в комнате, где ночевала Олеся: там дверь была с полупрозрачной вставкой, пропускавшей тусклое свечение. Морозов задался вопросом, спит ли эта женщина при свете или же ей просто не спится. Конечно, заглядывать к ней, чтобы узнать это, он не стал.

Как выяснилось чуть позже, свет, причем верхний, горел и в кухне, над кухонным островом, что частично освещало и гостиную. А заодно превращало задний двор, куда выходили несколько окон и дверь, ведущая на веранду, в непроглядную тьму: там уличного освещения не было, за забором возвышалась плотная стена древних сосен, а свет уличного фонаря с другой стороны дома сюда не долетал, поэтому любое освещение внутри дома затемняло окна.

Нырнув в арку между гостиной и той частью кухни, что служила столовой, Морозов невольно вздрогнул и от неожиданности даже брякнул:

– О, вы здесь!

Осознав, как это могло прозвучать, он откашлялся и поправил сам себя:

– В смысле, я не думал, что здесь кто-то есть.

Вероника, как раз заливавшая кипятком чайный пакетик в кружке, только грустно улыбнулась в ответ. Кажется, ему не удалось обмануть ее, и она поняла, что он полагал, будто она на мансардном этаже с мужем. Однако ответила Вероника на его последнюю реплику, принимая правила игры:

– Мне не спалось, решила выпить чаю. Присоединитесь? Могу сделать и вам тоже: я нашла весьма разнообразную коллекцию пакетиков. Вы какой предпочитаете в четвертом часу утра?

– Я лучше просто воды попью, – отмахнулся Морозов, заставляя себя отмереть и подойти к кухонным шкафчикам, чтобы достать себе стакан или чашку.

Вероника только пожала плечами, поставила чайник на место, пару раз макнула чайный пакетик в кипяток и выкинула его. Взяв кружку, она обогнула остров и села на один из табуретов, стоявших вдоль его внешней части.

Чувствуя странную нервозность и неловкость, Морозов не без труда нашел себе чашку и наполнил ее водой из-под маленького крана, подключенного к фильтру. Сделал несколько жадных глотков, поглядывая на Веронику. Она была закутана в теплый халат, надетый, по всей видимости, поверх ночной рубашки. Выглядела немного уставшей и самую малость грустной, но при этом довольно спокойной. Не казалось, что она готова заплакать. Или злится. Или хотя бы ревнует.

Может быть, он ошибся и на мансардном этаже Столяровы? Григорий вполне мог протрезветь так же внезапно, как и опьянел. Возможно, он проснулся и его потянуло на… романтику. В конце концов, Морозов видел только распахнутую дверь спальни Злотников, а остальное додумал, ведь пустую постель он не видел. Дверь могла открыть и Вероника, которой действительно просто не спится. Например, из-за тревоги за отправленную в новогодний лагерь дочь. А Столяровы, отправляясь наверх, дверь свою могли и закрыть.

«А ты свой режим следователя отключаешь когда-нибудь?» – прозвучал у него в голове насмешливый вопрос Дарьи, и Морозов невольно улыбнулся. А потом покосился на Веронику: та склонилась над смартфоном, что-то читала.

– Вам удалось связаться с дочерью? – поинтересовался Морозов, чем удивил сам себя.

Ему-то какое дело? Он даже не знает ее дочь и толком не знаком с самой Вероникой. Но что-то заставляло его искать повод задержаться на кухне и снова услышать ее голос.

Она оторвалась от созерцания экрана и посмотрела на него. Большие серо-голубые глаза казались удивленными и смотрели слегка недоверчиво, словно Вероника искала в его словах подвох. А у него в груди вдруг что-то екнуло. Кажется, то самое сердце, которое уже не могло ни замирать, ни биться, как в двадцать лет.

Или все же могло? Если да, то оно крайне неудачно выбрало причину для волнения: вот только увлечься сейчас замужней подругой своей спутницы ему и не хватало для полного счастья!

– Она написала, что у нее все в порядке, – наконец сообщила Вероника. – Правда, к тому моменту, когда я смогла это прочитать, она уже с полчаса была не в сети.

Морозов кивнул, словно очень надеялся это услышать, и налил себе еще воды, хотя первой чашки вполне хватило, чтобы утолить жажду. Но ему все еще не хотелось уходить отсюда.

– Вы тоже считаете, что я чрезмерно опекаю дочь?

Он пожал плечами, подходя ближе к кухонному острову, но оставаясь с его противоположной стороны. Поставил чашку, уперся руками в столешницу, глядя на Веронику.

– Я не знаю. В том смысле, что у меня никогда не было дочери, только сын. И за него я никогда сильно не переживал, поскольку он с детства умел постоять за себя, но при этом почти всегда со всеми ладил. Да и мальчикам проще, а девочки… это совсем другое. К тому же я совсем не знаю вашу дочь, сколько ей лет…

– Ей четырнадцать, – торопливо сообщила она, словно почувствовала, что в его лице может обрести понимающего собеседника. – Вика очень закрытая, домашняя девочка. Тяжело сходится с людьми, зато может часами сидеть с музыкой в наушниках и что-нибудь рисовать. Она не хотела ехать в этот лагерь, Марк настоял. Все потому, что Валера предложил такой формат вечеринки – без детей. Его-то уже выросли. И в любом случае после того, как он ушел от их матери, они бы не стали отмечать с ним.

Она замолчала, задумчиво глядя на смартфон. Морозов видел, что включился экран блокировки, на который было установлено фото, но со своего места разглядеть его в подробностях не мог.

– В прошлом году было легче, – вздохнула Вероника. – Старшие, конечно, отмечали своей компанией, но с нами были Викуля, Дарьина Аля и Олесин Кирилл… В этом году Аля с отцом, а Кирилл…

Она запнулась и немного испуганно посмотрела на него, как будто запереживала, что сболтнула лишнего. Морозов поспешил ее успокоить:

– Я знаю, что с ним случилось. Ужасная трагедия…

Вероника кивнула. А потом вдруг протянула ему смартфон, демонстрируя фото, на котором парень лет двадцати обнимал девочку помладше. Оба улыбались, но даже при такой позе и кажущейся веселости между ними чувствовалась отстраненность. Из-за возраста? Или причина в другом?

– Это Глеб, да? – уточнил Морозов, разглядывая фото. Вероника кивнула. – Он сын от первого брака Марка?

Ее брови удивленно взметнулись вверх.

– Нет, он мой сын! Неужели настолько не похож?

Морозов смутился, возвращая ей смартфон, и попытался перевести свою оплошность в комплимент:

– Просто вы не похожи на мать двадцатилетнего парня.

Она улыбнулась, на щеках даже зажегся румянец смущения.

– Ему девятнадцать, – уточнила Вероника, словно это в корне меняло дело. – А замуж я вышла рано, в двадцать лет, и сразу забеременела. Даже не доучилась…

Она подавила вздох как человек, привыкший скрывать свои сожаления и разочарования.

– Просто Даша еще назвала его старшим сыном Марка, – добавил Морозов, чувствуя не совсем уместное любопытство. Все-таки следователь действительно всегда остается следователем. – Вот я и подумал, что он только его сын.

Между бровей Вероники пролегла то ли тревожная, то ли печальная складка, и она очень тихо заметила: