Читать книгу "Между ушами. Феномены мышления, интуиции и памяти"

Лесные муравьи нашей средней полосы тоже дают достаточно материала для наблюдений. Муравейник средней величины построен из нескольких миллионов хвоинок и веточек, и весь этот строительный материал находится в непрерывном движении. Кипучая суета не замирает ни на минуту. Сотни и тысячи муравьев без конца таскают хвоинки взад-вперед – с поверхности купола вглубь и с нижних этажей снова наверх. Тем самым обеспечивается оптимальный температурный и влажностный режим муравейника, а его купол никогда не гниет и не плесневеет.

Весьма оригинально муравьи решают проблему разогрева муравейника весной. Поскольку теплопроводность его стенок очень мала, естественный прогрев занял бы очень много времени. Муравьи нашли остроумный выход из положения. Когда весеннее солнце начинает основательно припекать, а снег с муравейника сходит, муравьи выбираются наружу и начинают принимать солнечные ванны. На солнце температура тела муравья быстро повышается на 10–15 градусов, и он сразу же спешит обратно, согревая холодный муравейник теплом своего тела. К отопительным работам подключаются тысячи муравьев, и температура внутри муравейника быстро поднимается.

Весьма любопытно, что муравьи не бросают своих погибших собратьев где попало, а погребают их на специальных кладбищах. Феномен захоронения себе подобных сплошь и рядом почему-то считается сугубо человеческим изобретением, хотя очень многие животные заботятся о трупах своих сородичей. Объяснение этого явления лежит на поверхности. Преследуются две совершенно элементарные задачи: во-первых, трупы имеют тенденцию разлагаться, что отнюдь не способствует эпидемиологическому благополучию социума, а во-вторых, они приманивают хищников-трупоедов, что вполне может создать противостояние совсем нежелательного свойства. Аналогичным образом и ритуальный характер трупоположения отнюдь не исключительная прерогатива человека разумного: хорошо известно, что рыжие лесные муравьи не только сносят своих умерших товарищей на импровизированные кладбища, но и строго соблюдают при этом жесткий ритуал. Муравей несет своего безвременно павшего брата вполне определенным образом, старательно удерживая его в точности над своей головой.

Как мы помним, муравьи некоторых видов ведут войны и практикуют рабовладение. Групповая защита территории привела к выделению особой касты солдат, ничем, кроме войны, не занимающихся. В непрерывных войнах оружие все более совершенствовалось и специализировалось. Например, у некоторых термитов и муравьев появились даже солдаты-бомбы. Оказавшись во вражеском окружении, они сильно сокращают мышцы и в буквальном смысле слова взрываются, поражая неприятеля едкой жидкостью. Специализация способна творить чудеса. Так, солдаты пробковых муравьев с бронированным лбом всю свою жизнь торчат на одном месте, «работая» затычками на входах в гнездо. Муравьиный социум вообще высокоспециализирован. Послушаем В.Р. Дольника: «В связи с этим очень интересно образование военных каст у общественных насекомых, когда-то вставших на путь войн и шедших этим путем десятки миллионов лет. У многих из них касты воинов не только сами не желают добывать пропитание, но и разучились самостоятельно принимать пищу, их кормят сестры-рабочие. У некоторых видов воины изменились морфологически, превратившись в живые инструменты для войны. Есть воины-танки, воины-артиллерия, воины-противотанковые средства, воины-химические мины, воины-фортификационные сооружения и т. д. У некоторых видов термитов каста воинов распалась на несколько подкаст, для разных целей войны предназначенных и по-разному выглядящих. Вот до каких крайностей может довести естественный отбор генетические программы вида, вставшего на путь избыточной милитаризации!» Между прочим, раненных в бою товарищей муравьи не бросают. Так, малые лесные муравьи, не щадя живота своего, доставляют пострадавших на поле брани домой в муравейник, где их обеспечат пищей и уходом, чтобы они могли поправиться.

Не все муравьи живут оседло. В тропиках встречаются так называемые бродячие муравьи, которые кочуют огромными колониями. Неумолимое движение сплошной массы муравьиных тел напоминает армию на марше. Этот железный поток сметает все на своем пути, и остановить его невозможно. Звери, гады и насекомые обращаются в паническое бегство, люди снимаются с насиженных мест и, прихватив скарб и домашнюю скотину, покидают свои жилища. Там, где прошли колонны бродячих муравьев, не остается ничего живого, не успевшие убежать или застигнутые врасплох лесные твари оказываются погребенными под живой смертоносной волной. От них остаются только отполированные до слепящей белизны скелеты. Даже ягуар, гроза тропических лесов Южной Америки, поджав хвост, спасается бегством от маленьких свирепых хищников, не знающих пощады.

На марше бродячие муравьи соблюдают строгий порядок. С флангов колонну охраняют муравьи-солдаты с огромными мощными жвалами, а в центре двигаются рабочие муравьи, несущие личинок и куколок. Движение продолжается весь световой день, а на ночь муравьи останавливаются и сбиваются в кучу. Вся жизнь этих неутомимых номадов проходит в непрерывном кочевании; оседлыми они становятся только на период размножения, но строят не муравейник, а гнездо из собственных тел в форме полого внутри шара с несколькими входами. Матка начинает откладывать яйца, а рабочие муравьи за ними ухаживают и выводят из них личинок. Муравьи-фуражиры время от времени покидают гнездо и отправляются в походы за пищей и водой для всей семьи. Оседлая жизнь продолжается до тех пор, пока личинки не подрастут, после чего семья снимается с места и вновь трогается в путь.

Когда читаешь о сложнейшей социальной жизни муравьев, невольно складывается впечатление, что эти крохотные создания, снующие у нас под ногами, наделены разумом. Однако большинство специалистов убеждены, что вся их разнообразная деятельность полностью инстинктивна и управляется жесткими врожденными программами. Правда, отдельные ученые менее категоричны и не спешат с ответом на этот непростой вопрос. Например, В. Р. Дольник, рассказывая об иерархии стадных животных, где нет и тени социального равенства, говорит, что колонии общественных насекомых демонстрируют принципиально иной стереотип поведения. «Знатоки современной этологической литературы, – пишет он, – могут мне возразить, что великолепно организованные семьи муравьев, пчел, ос и шмелей – это своеобразные демократические коммунистические цивилизации, где правят рациональные и справедливые законы, перед которыми все равны и которые все стремятся выполнять честно и ответственно. Более того, там как-то обсуждаются некоторые интересующие всех вопросы, возникает что-то вроде партий, ведется какая-то агитация, вспыхивают и разрешаются «политические» конфликты. Но я уклоняюсь от дискуссии на эту тему, так как мы слишком мало знаем. Горько понимать, что у человечества находятся миллионные суммы на поиски внеземных цивилизаций, а земные цивилизации общественных насекомых, живущие рядом – только выйди в лес и найди ближайший муравейник, изучает горстка лишенных средств энтузиастов».

В наши дни ученые все чаще начинают поговаривать о том, что свести разнообразную деятельность муравейника к голому слепому инстинкту не очень получается. На эту тему в мартовском номере «Науки и жизни» за 2007 год напечатана интересная статья доктора технических наук В. Лугового «Распределенный мозг». Автор пишет, что объем знаний и умений, необходимый муравью, едва ли может быть сведен к автоматическим врожденным реакциям и, во всяком случае, заведомо превосходит потенциальные возможности его нервной системы. Крохотная головенка муравья просто не в состоянии вместить столько бит информации. В. Луговой говорит: «Для оценки сложности «таблицы инстинктивного поведения» посмотрим хотя бы, какие основные операции приходится выполнять муравьям-«животноводам» при уходе за тлями. Очевидно, что муравьи должны уметь отыскивать на листьях «богатые пастбища» и отличать их от «бедных», чтобы вовремя и правильно перемещать тлей по растению. Они должны уметь распознавать опасных для тлей насекомых и знать способы борьбы с ними. При этом вполне возможно, что способы борьбы с разными врагами отличаются друг от друга, и это, естественно, увеличивает необходимый объем знаний. Важно также уметь опознавать самок тлей, чтобы в определенный момент (в начале зимы) переносить их в муравейник, располагать в специальных местах и обслуживать всю зиму. Весною же надо определить места их повторного расселения и организовать жизнь новой колонии».

Понятно, что этот список может быть без труда продолжен, достаточно прочитать написанное выше о поведении муравьев. Какой же выход из положения предлагает автор? В. Луговой предположил, что муравейник как единый организм обладает неким управляющим центром, своего рода коллективным разумом, который распределен между всеми обитателями муравейника. Каждый муравей, помимо собственного набора программ, необходимых ему для выполнения конкретных трудовых операций, дополнительно несет в себе частичку, сегмент этого супермозга. Если сложность задачи превышает возможности отдельно взятого муравья, рассыпанные по муравейнику сегменты объединяются в единое целое, и за дело принимается коллективный разум, в котором растворены «личности» отдельных насекомых. В. Луговой пишет: «Итак, предположим, что сообщество коллективных насекомых управляется распределенным мозгом, причем каждый член сообщества является носителем частицы этого мозга. Другими словами, в нервной системе каждого муравья находится небольшой сегмент центрального мозга, который является коллективной собственностью сообщества и обеспечивает существование этого сообщества как целого. Кроме того, в ней находятся программы автономного поведения («трудовые макрооперации»), которые являются как бы описанием «личности» и которые логично назвать собственным сегментом. Так как объем нервной системы каждого муравья мал, то и объем индивидуальной программы «трудовых макроопераций» тоже получается малым. Поэтому такие программы могут обеспечивать самостоятельное поведение насекомого только при выполнении элементарного действия и требуют обязательного управляющего сигнала после его окончания».

Немедленно возникает вопрос о физической природе связи, посредством которой члены сообщества обмениваются информацией. Автор полагает, что требованиям работы распределенного мозга может удовлетворить только один канал – электромагнитные колебания. И хотя ни у муравьев, ни у пчел, ни у термитов подобные каналы до сего дня не обнаружены, это обстоятельство, по мнению автора, еще не говорит об их отсутствии. Просто-напросто традиционные методики не смогли справиться с этой задачей. Нужно искать новые, более совершенные подходы, и тогда информационные каналы, обслуживающие муравьиную семью, непременно будут обнаружены.

Автор ссылается на прямые наблюдения за муравьями, которые позволяют заподозрить существование управляющих сигналов. Нередко бывает так, что бегущий по своим делам муравей внезапно замирает и после короткой заминки меняет курс. Это весьма похоже на прием управляющего сигнала, поступившего извне. Еще интереснее с точки зрения супермозга феномен так называемых ленивых муравьев. Специалистам известно, что примерно 20 % любой муравьиной семьи не принимают ровным счетом никакого участия в трудовой и прочей деятельности. Причем это не муравьи на отдыхе, которые после восстановления сил вновь включаются в работу. Если изъять из муравейника некоторое количество активно работающих муравьев, то соответствующим образом повысится темп трудовой деятельности оставшихся, а вот ленивые муравьи все равно не включатся в работу. Внятного объяснения этому феномену нет, в ходу у специалистов только два не очень убедительных предположения. Первое объяснение сводится к тому, что ленивые муравьи – это своего рода «пенсионеры», находящиеся на заслуженном отдыхе. Второе объяснение еще проще: это муравьи, не желающие работать. Поэтому В. Луговой справедливо полагает, что имеет право на собственную гипотезу.

Автор рассуждает следующим образом. Для любой распределенной системы обработки информации (а супермозг является именно такой системой) задача номер один – обеспечение высокой надежности. А поскольку программное обеспечение муравейника не собрано в одном месте, но распределено между отдельными особями, достаточно велик риск утраты какой-то его части. Понятно, что средняя продолжительность жизни муравьев сравнительно невелика, а вероятность их случайной гибели весьма высока. Поэтому с необходимостью должно применяться многократное дублирование сегментов супермозга, чтобы он мог исправно функционировать. Однако одного только дублирования в данном случае явно недостаточно, потому что программы программам рознь, и ценность их заведомо не одинакова. Вполне мыслимы такие сбои, которые фатально скажутся на работе системы в целом, например из-за утраты уникальных данных. Чтобы этого избежать, можно помимо дублирования прибегнуть к повышению, так сказать, «физической» надежности некоторых особо важных элементов, где хранятся самые ценные и невосстанавливаемые программы и данные.

В. Луговой пишет: «Исходя из сказанного, можно предположить, что именно «ленивые» муравьи являются носителями специализированных, особо важных сегментов распределенного мозга. Эти сегменты могут иметь различное назначение, например, выполнять функции поддержания целостности мозга при гибели отдельных муравьев, собирать и обрабатывать информацию с сегментов нижнего уровня, обеспечивать правильную последовательность выполнения задач супермозга и т. п. Освобождение от трудовой деятельности обеспечивает «ленивым» муравьям повышенную безопасность и надежность существования». Между прочим, в Стэнфордской лаборатории лауреата Нобелевской премии И. Пригожина был проведен эксперимент, подтверждающий гипотезу В. Лугового о распределенном мозге. В этом опыте муравьиную семью разделили таким образом, что в одну группу вошли только ленивые муравьи, а в другую – только трудяги. Через некоторое время выяснилось, что «трудовой профиль» каждой новообразованной семьи целиком и полностью повторяет «трудовой профиль» семьи исходной. У «лентяев» 80 % популяции немедленно включились в трудовую деятельность, а 20 % продолжали лениться. В семье же «трудоголиков» пятая часть муравьев моментально отошла от дел, а четыре пятых вкалывали по-прежнему. Отсюда, в частности, следует, что ленивые муравьи физиологически ничем не отличаются от своих трудолюбивых собратьев. Просто муравейник, функционирующий как единый организм, в обязательном порядке резервирует пятую часть популяции в качестве носителей особо ценных программ и данных. А в роли такого носителя может выступать любой член муравьиной семьи.

Надо сказать, что идея о построении сложной системы из сравнительно простых элементов особенной новизной не блещет. Природа двинулась по этому пути еще в незапамятные времена, собирая свои творения из взаимозаменяемых элементарных кирпичиков – клеток. Ученые и писатели тоже не единожды фантазировали на эту тему. Например, Станислав Лем в повести «Непобедимый» придумал модель неживой эволюции, которая привела к появлению организмов с уникальными адаптивными возможностями. Экспедиция землян на одной из планет в системе Лиры обнаружила гигантские черные тучи, построенные из миллиардов крошечных металлических кристалликов. Каждый такой кристаллик обладал строгой тройственной симметрией и по форме напоминал букву Y с утолщением в центре. Внутри этих псевдонасекомых располагалась микроскопическая конструкция, нечто вроде автономной нервной системы, которая позволяла кристаллику вспархивать, зависать в воздухе и генерировать слабые электрические и магнитные поля. Одиночный кристаллик толком управлять своим полетом не мог. Каждое «насекомое» посредством своих ответвлений соединялось с тремя другими; вдобавок к его центральной части мог «причалить» еще один кристаллик, и комплекс приобретал многослойное строение. Чем больше кристалликов соединялось между собой, тем выше были их аэродинамические возможности, а большие тучи, кроме того, начинали «вести себя» определенным образом, демонстрируя многочисленные закономерности.

Объем памяти каждого элемента в отдельности был ничтожно мал: она содержала информацию только о том, с какими другими элементами он должен соприкоснуться. Но стоит прозвучать простейшему сигналу типа «Внимание! Опасность!», как миллионы элементов тут же объединяются надлежащим образом, и моментально возникает своего рода «тучемозг», способный к принятию достаточно сложных решений. Чем более трудную проблему предстоит решить, тем больше «насекомых» собирается воедино. Другими словами, металлические тучи вымышленной планеты – это нечто вроде произвольно разрастающегося мозга, который меняет свои размеры в зависимости от размаха начинаний.

Итак, возвращаясь с неба на землю, нам остается констатировать, что гипотеза В. Лугового, безусловно, имеет право на существование, поскольку неплохо объясняет основной парадокс муравейника: неразрешимое противоречие между ничтожно малыми размерами нервной системы отдельного муравья и сверхсложной жизнью муравьиной семьи в целом.

Весьма любопытно, что отдельно взятый муравей, оказывается, тоже не лыком шит. Сравнительно недавно в интересных опытах отечественных мирмекологов было показано, что муравьи, по-видимому, не чураются математики и умеют неплохо считать. Насекомым предлагалось решить лабиринт, в одном из коридоров которого была спрятана приманка. Упомянутый лабиринт представлял собой длинную галерею, от которой под прямым углом отходило двадцать боковых ответвлений, заканчивающихся тупиками. Если смотреть сверху, экспериментальное сооружение больше всего напоминало обыкновенную расческу. В одном из боковых тупиков (предположим, в 17-м) помещалась капелька сладкого сиропа – любимое лакомство муравьев. Первым в лабиринт проникал муравей-разведчик и приступал к методичному исследованию всех без исключения коридоров. Обнаружив корм, он проверял три оставшихся тупика и спешил назад, потому что унести весь сироп в зобике одному муравью было не по силам. Выбравшись наружу, разведчик сообщал о ценной находке своим товарищам, прикасаясь к ним усиками (это обычный способ обмена информацией у муравьев). И вот тут происходила удивительная вещь. Узнавшие о местонахождении корма муравьи не проверяли последовательно один за другим все тупики и не отсчитывали семнадцатый по порядку. Они стремительно проносились по галерее до упора, а потом бежали назад, безошибочно сворачивая в четвертое с конца ответвление. Таким образом, остается предположить, что муравьи не только умеют считать до двадцати, но и способны к элементарным арифметическим действиям в пределах двух десятков. К сожалению, мы не можем утверждать наверняка, что именно муравей-разведчик собственной персоной столь блистательно разрешил задачу. Возможно, для того чтобы справиться с лабиринтом, ему пришлось прибегнуть к совокупному ресурсу распределенного мозга муравьиной семьи (если, конечно, гипотеза В. Лугового верна).

Сегодня мы знаем, что у многих общественных насекомых существуют достаточно сложные системы коммуникации, обеспечивающие слаженную и бесперебойную работу всей семьи. Особенно интересен в этом смысле «танцевальный» язык пчел, расшифрованный немецким этологом Карлом фон Фришем. Обнаружив корм, пчела-разведчица возвращается в улей и начинает танцевать на сотах перед своими товарками, а те внимательно за ней наблюдают. Пчелиный репертуар не слишком велик: они практикуют два варианта танца – круговой и восьмерочный, или серповидный. Однако бедность репертуара – штука обманчивая, ибо, кружась на сотах, пчела передает своим коллегам массу полезной и разнообразной информации. В пчелином танце содержатся все необходимые сведения, чтобы отыскать корм: и направление, в котором нужно лететь, и расстояние до цветка, и даже количество и качество нектара. Круговой танец означает, что пчела нашла богатую нектаром или пыльцой добычу сравнительно недалеко от улья – не более ста метров. А вот серповидный танец, состоящий из сложных фигур, напоминающих наклоненные под определенным углом плоские восьмерки, говорит о том, что лететь придется далеко. Угол наклона соответствует углу между направлением на солнце и на источник корма. Другими словами, это не что иное, как тригонометрическое вычисление адреса, который служит другим пчелам штурманским руководством. Поэтому они могут лететь за кормом без всяких провожатых и сами по солнечному компасу находят нужное место.

Чтобы наглядно проиллюстрировать изощренность пчелиного языка, процитируем известного отечественного энтомолога И. А. Халифмана: «Три точки – положение солнца на небе, место, где стоит улей, и место, где находится добыча, – намечают собой вершины воздушного треугольника, в котором две точки – леток улья и место взятка – являются постоянными, а третья – переменной. Угол, образованный двумя прямыми: первой, соединяющей обе неподвижные вершины треугольника (леток и место взятка), и второй, соединяющей одну неподвижную (леток улья) с подвижной (положение солнца на небосводе), оказывается главным ключом в сигнале. Величина этого угла – его назвали солнечным – и отражается в прямых, соединяющих полукруги, описываемые пчелой в восьмерочном, или серповидном, танце».

Коллективный разум общественных насекомых способен творить чудеса, но и волки-одиночки членистоногого мира на каждом шагу сплошь и рядом демонстрируют завидную сметку. Например, некоторые пауки, как сравнительно недавно выяснилось, проявляют недюжинные умственные способности. Правда, так называемые пауки-кругопряды, плетущие свои тенета под потолком стандартных квартир, выдающимся интеллектом явно не блещут, хотя их паутинное кружево – верх инженерного искусства. Ушлые энтомологи давным-давно установили, что плетение ловчей сети – это насквозь инстинктивная деятельность, совершаемая по раз и навсегда заданной жесткой программе. Однако далеко не все паукообразные – вальяжные бирюки, притаившиеся в запутанном лабиринте, построенном из клейких нитей. Многие из них вовсе не плетут паутины и добывают себе пропитание иначе, полагаясь на собственную резвость и поворотливость. Среди них – среднеазиатские тарантул и каракурт, не говоря уже о гигантском тропическом пауке-птицеяде, который нападает даже на мелких млекопитающих и птиц.

В последнее время специалисты вплотную занялись поведением небольшого паучка Portia labiata, который охотится на других пауков. Больше всего на свете его привлекают пауки-кругопряды, прячущиеся в сердцевине ловчей сети. Чтобы выманить жертву из засады, Порция начинает трясти паутину, как бы это делала попавшая туда муха. Такой охотничий прием сам по себе не уникален, поскольку к нему прибегают многие другие членистоногие, например некоторые бабочки. Однако все они работают на редкость топорно, раскачивая ловчую сеть своей жертвы примитивными и монотонными движениями с фиксированной амплитудой и частотой. Совершенно очевидно, что поведением этих незадачливых охотников управляет негибкая врожденная программа. А вот умница Порция весьма изобретателен: если добычу не удается выманить сильным встряхиванием, он начинает трясти слабее, а если тряска вовсе не дает эффекта – переходит к потягиваниям. Он постоянно разнообразит свои приемы и часто меняет ритм – одним словом, действует методом проб и ошибок, стараясь всеми правдами и неправдами вытряхнуть жертву из укрытия. Обезьяна, старающаяся извлечь вожделенный банан из ящика с хитрым запором, действует точно так же: пробует разные варианты, пока один из них не сработает.

Ученые гоняли сообразительного паучка в хвост и в гриву, все время усложняя опыт, но неугомонный Порция каждый раз с честью выходил из положения. Его пространственное воображение было выше всех похвал. Впрочем, судите сами. Приманку в виде дохлого паука помещали на верхушку металлического шеста таким образом, чтобы Порция мог ее видеть (у него, между прочим, великолепное зрение). Самого же Порцию усаживали на другой металлический шест, который опускался до земли и вдобавок был многократно и прихотливо изогнут, так что спускаясь по нему, Порция неминуемо терял добычу из виду. Сначала охотник долго сидел на месте, внимательно рассматривая приманку и шесты, а потом решительно пускался в дорогу, причем в большинстве случаев выбирал именно тот изгиб, который кратчайшим путем выводил его к намеченной цели. Способности Порции не ограничивались одним только умением правильно проложить маршрут: оказалось, что Порция весьма неплохо разбирается в качестве приманки и почти всегда выбирает ту, которая повкуснее. Интересно, что его мозг только чуть-чуть больше муравьиного и насчитывает всего 600 тыс. нейронов, т. е. почти в два раза меньше, чем у пчелы. Где же все-таки проходит тот роковой мозговой рубеж, за которым начинаются зачатки рассудочного поведения?

Подводя итоги этой главы, мы вынуждены признать, что поведение насекомых (во всяком случае, общественных) невозможно свести исключительно к слепому инстинкту. Спору нет, жесткие врожденные программы занимают изрядную часть их психики, но многие беспозвоночные, вне всякого сомнения, способны кое-чему научиться на протяжении индивидуальной жизни. Более того, как мы помним, к элементарному научению способен даже одиночка сфекс, охотящийся на сверчков. Так что учиться, по-видимому, умеют многие насекомые, и голландскому этологу Нико Тинбергену удалось найти этому блестящее подтверждение в наблюдениях за другим видом роющих ос – Philantus triangulum Fabr., которых в Голландии зовут «пчелиными волками».

В отличие от сфекса, филантус специализируется на медоносных пчелах. Цель у него в точности та же самая: обеспечить потомство вкусной и здоровой пищей, чтобы оно горя не знало на протяжении всей своей личиночьей жизни. Но каким образом филантус выслеживает дичь? Ведь в жаркий летний день над цветущим лугом или полем вьется тьма-тьмущая насекомых тварей, а филантус, понятное дело, разнообразия позволить себе не может – его интересуют только медоносные пчелы. Наблюдения показали, что сначала он издалека, с помощью зрения засекает объект размером с пчелу. По мере приближения к цели в ход пускается обоняние, а затем осязание и так называемое «уточняющее» зрение, после чего следует стремительный бросок и фехтовальный выпад жалом – уже знакомый нам укол зонтиком. Совершенно очевидно, что все его действия подчинены негибкой врожденной программе. Однако и на старуху бывает проруха. Если филантусу случается промахнуться, между осой и пчелой завязывается борьба не на жизнь, а на смерть. Он примеривается к пчеле и так и сяк, пытаясь повернуть ее в положение, удобное для нанесения своего коронного удара. Со стороны все это выглядит довольно неуклюже и бестолково – какие-то тычки и наскоки вместо порядочного боя. От безошибочного автоматизма всеведущего инстинкта не осталось и следа, оса явно действует методом проб и ошибок. И если филантус выходит победителем из такой схватки, он перестает быть неучем. Теперь он намотал кое-что себе на ус и в следующий раз, оказавшись в аналогичной ситуации, будет действовать куда увереннее.

Стоит ли так уж удивляться сообразительности филантуса? Помните, как Фабр рассказывал, что ему попадались иногда «башковитые» осы? Между прочим, и с толковыми жуками-могильщиками ему тоже приходилось иметь дело. Он довольно подробно описывает весьма любопытный опыт. Фабр подвесил на веревке к верхушке прутика мертвого крота, чтобы посмотреть, как жуки выйдут из положения. Веревку жуки перегрызть догадались, а вот с проволокой не справились, из чего Фабр сделал вывод, что они руководствовались слепым инстинктом. Человек, дескать, непременно нашел бы выход из положения. Между прочим, это еще бабушка надвое сказала. В трудной ситуации, требующей принятия нетривиального решения, человек далеко не всегда ведет себя разумно и адекватно. Представьте на минуту, что вам нужно открыть ящик со сложной системой запоров. Смеем заверить уважаемого читателя, что ему придется изрядно попотеть, решая сию головоломку. А ведь задачи подобного типа дают человекообразным обезьянам, и они сплошь и рядом вполне успешно с ними справляются. А если экспериментатор максимально усложнит задачу, заложив в ответ совершенно нетипичное решение? Допустим, вам надо посвистеть или щелкнуть пальцами, чтобы замок открылся. Скажите по совести, много ли на свете найдется людей, которые в разумный срок (эксперимент не может продолжаться вечно) справятся с такой задачей? Между тем жуки трудились не покладая рук: они и трясли бедного крота, и подкапывались под него, и лапку пытались перегрызть, за которую он был подвешен, – одним словом, проявили максимум своего жучиного интеллекта. И тот несомненный факт, что хитрая задачка оказалась им не по зубам, отнюдь не свидетельство их отчаянной тупости. Нельзя же, в конце концов, подходить к жуку с человеческой меркой.

В отличие от Фабра Тинберген уже не сомневался, что филантус запросто может оказаться вполне приличным учеником. Но как это проверить экспериментально? Как сбить насекомое с толку, чтобы вынудить его действовать не по программе? Тинберген обратил внимание, что оса, собираясь на охоту, описывает круги возле норки. Предположив, что таким образом она запоминает местность, он дождался, когда филантус улетит, после чего передвинул все камешки и шишки в окрестностях гнезда. Примерно через час оса вернулась с добычей и сразу же почувствовала себя не в своей тарелке. Подлетев к норке почти вплотную, филантус запаниковал: он метался взад и вперед, вычерчивал круг за кругом, но все было тщетно – гнездо как сквозь землю провалилось. Тогда он бросил пчелу и взялся за поиски более основательно. Терпенье и труд все перетрут, гласит народная мудрость, и в конце концов усердие филантуса было вознаграждено. Удовлетворенное насекомое подхватило брошенную пчелу и радостно нырнуло в норку. Разумное поведение чистейшей воды!

Тинберген провел десятки опытов, в ходе которых выяснилось, что филантусы действительно запоминают ориентиры вокруг своих норок, отдавая предпочтение шишкам. Вместе со своими помощниками он многократно перекраивал рисунок местности, старательно запутывая ориентиры не только возле норки, но и по дороге к ней, и каждый раз филантусы с честью выходили из положения. Наблюдения Тинбергена были продолжены его коллегами, которые обнаружили совсем уже неслыханные вещи. С.М. Иванов так пишет об этих опытах в книге «Отпечаток перстня»: «Наблюдая за поведением ос Ammophila campestris Fur., охотившихся на гусениц, они открыли, что эти осы выкапывают не одну норку, а несколько, причем не все в один день, а постепенно. В одной норке уже живет личинка, в другой еще никого нет, но свежую добычу приходится тащить не в пустую норку, а в первую: прожорливая личинка уже съела гусеницу. Рассказывая об аммофиле, Тинберген не сравнивает ее ни с кем, а просто восхищается этой крошкой, которая хранит в памяти сочетания ориентиров, указывающих на местоположение двух, а то и трех норок, вырытых среди сотен других, и точно знает, каких именно забот требует каждая норка в данный момент. Окажись на месте Тинбергена специалист по проектированию систем «человек и машина», сравнение бы пришло к нему само собой. Да, поведение этой крошки как две капли воды похоже на работу того же диспетчера аэропорта, которому надо постоянно держать в памяти местоположение нескольких объектов и тоже знать, каких забот требует от него каждый объект в данный момент».