Текст книги "Филипок. Сказки, басни, были и рассказы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/filipok-skazki-basni-byli-i-rasskazy-140439.jpg)
Автор книги: Лев Толстой
Жанр: Сказки, Детские книги
Возрастные ограничения: +6
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Косточка
Купила мать слив и хотела их дать детям после обеда.
Они лежали на тарелке. Ваня никогда не ел слив и всё нюхал их. И очень они ему нравились. Очень хотелось съесть. Он всё ходил мимо слив. Когда никого не было в горнице, он не удержался, схватил одну сливу и съел.
Перед обедом мать сочла сливы и видит, одной нет. Она сказала отцу.
За обедом отец и говорит:
– А что, дети, не съел ли кто-нибудь одну сливу?
Все сказали:
– Нет.
Ваня покраснел, как рак, и сказал тоже:
– Нет, я не ел.
![](i_042.png)
Тогда отец сказал:
– Что съел кто-нибудь из вас, это нехорошо; но не в том беда. Беда в том, что в сливах есть косточки, и если кто не умеет их есть и проглотит косточку, то через день умрёт. Я этого боюсь.
Ваня побледнел и сказал:
– Нет, я косточку бросил за окошко.
И все засмеялись, а Ваня заплакал.
![](i_043.png)
Черёмуха
![](i_044.png)
Одна черёмуха выросла на дорожке из орешника и заглушала лещиновые кусты. Долго думал я – рубить или не рубить её: мне жаль было. Черёмуха эта росла не кустом, а деревом, вершка три в отрубе и сажени четыре в вышину, вся развилистая, кудрявая и вся обсыпанная ярким, белым, душистым цветом. Издалека слышен был её запах. Я бы и не срубил её, да один из работников (я ему прежде сказал вырубить всю черёмуху) без меня начал рубить её. Когда я пришёл, уже он врубился в неё вершка на полтора, и сок так и хлюпал под топором, когда он попадал в прежнюю тяпку. «Не́чего делать, видно, судьба», – подумал я, взял сам топор и начал рубить вместе с мужиком.
Всякую работу весело работать; весело и рубить. Весело наискось глубоко всадить топор, и потом напрямик подсечь подкошенное, и дальше и дальше врубаться в дерево.
Я совсем забыл о черёмухе и только думал о том, как бы скорее свалить её. Когда я запыхался, я положил топор, упёрся с мужиком в дерево и попытался свалить его. Мы качнули: дерево задрожало листьями, и на нас закапало с него росой, и посыпались белые, душистые лепестки цветов.
В то же время, точно вскрикнуло что-то, – хрустнуло в средине древа; мы налегли, и как будто заплакало, – затрещало в средине, и дерево свалилось. Оно разодралось у надруба и, покачиваясь, легло сучьями и цветами на траву. Подрожали ветки и цветы после падения и остановились.
– Эх! Штука-то важная! – сказал мужик. – Живо жалко!
А мне так было жалко, что я поскорее отошёл к другим рабочим.
![](i_045.png)
Жилетка
Один мужик занялся торговлей и так разбогател, что стал первым богачом. У него служили сотни приказчиков, и он их всех и по имени не знал.
Пропало раз у купца двадцать тысяч денег. Стали старшие приказчики разыскивать и разыскали того, кто украл деньги.
Пришёл старший приказчик к купцу и говорит:
– Я вора нашёл. Надо его в Сибирь сослать.
Купец говорит:
– А кто украл?
Старший приказчик говорит:
– Иван Петров, сам признался.
Купец подумал и говорит:
– Ивана Петрова надо простить.
Приказчик удивился и говорит:
– Как же простить? Этак и те приказчики то же будут делать: всё добро растаскают.
Купец говорит:
– Ивана Петрова надо простить: когда я начинал торговать, мы с ним товарищами были. Когда я женился, мне под венец надеть нечего было. Он мне свою жилетку дал надеть. Ивана Петрова надо простить.
Так и простили Ивана Петрова.
![](i_046.png)
Медведь на повозке
![](i_047.png)
Поводырь с медведем подошёл к кабаку, привязал медведя к воротам, а сам вошёл в кабак выпить. Ямщик на тройке подъехал к кабаку, закрутил коренную и тоже вошёл в кабак. А в телеге у ямщика были калачи.
Медведь учуял в повозке калачи, отвязался, подошёл к повозке, влез и стал шарить в сене. Лошади оглянулись и шаркнули от кабака по дороге. Медведь ухватился лапами за грядки́ и не знает, как ему быть. А лошади что дальше, то пуще разгораются. Медведь держится передними лапами за грядки и только голову поворачивает то на ту сторону, то на другую. А лошади оглянутся-оглянутся – ещё шибче катят по дороге, под гору, на гору… Проезжие не успевают постораниваться.
Катит тройка вся в мыле, на телеге сидит медведь, держится за грядки да по сторонам оглядывается. Видит медведь, что дело плохо – убьют его лошади; начал он реветь. Ещё пуще лошади понеслись. Скакали-скакали, прискакали домой в деревню.
Все смотрят, что такое скачет? Уткнулись лошади в свой двор, в ворота. Хозяйка глядит, что такое? Не путём прискакал хозяин – видно, пьян. Выходит на двор, а с телеги не хозяин – медведь лезет. Соскочил медведь, да в поле, да в лес.
Солдаткино житьё
Рассказ мужика
Мы жили бедно на краю деревни. Была у меня мать, нянька (старшая сестра) и бабушка. Бабушка ходила в старом чупруне и худенькой панёве, а голову завязывала какой-то ветошкой, и под горлом у ней висел мешочек. Бабушка любила и жалела меня больше матери. Отец мой был в солдатах. Говорили про него, что он много пил и за то его отдали в солдаты. Я как сквозь сон помню, он приходил к нам на побывку. Изба наша была тесная и подпёртая в середине рогулиной, и я помню, как я лазил на эту подпорку, оборвался и разбил себе лоб об лавку. И до сих пор метина эта осталась у меня на лбу.
В избе были два маленькие окна, и одно всегда было заткнуто ветошкой. Двор наш был тесный и раскрытый. В середине стояло старое корыто. На дворе была только одна старая кособокая лошадёнка; коровы у нас не было, были две плохонькие овчонки и один ягнёнок. Я всегда спал с этим ягнёнком. Ели мы хлеб с водою. Работать у нас было некому; мать моя всегда жаловалась от живота, а бабушка – от головы и всегда была около печки. Работала только одна моя нянька, и то в свою долю, а не в семью, покупала себе наряды и собиралась замуж.
Помню я, мать стала больнее, и потом родился у ней мальчик. Мамушку положили в сени. Бабушка заняла у соседа крупиц и послала дядю Нефёда за попом. А сестра пошла собирать народ на крестины.
![](i_048.png)
Собрался народ, принесли три ковриги хлеба. Родня стала расставлять столы и покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат с водой. И все сели по местам. Когда приехал священник, кум с кумой стали впереди, а позади стала тётка Акулина с мальчиком. Стали молиться. Потом вынули мальчика, и священник взял его и опустил в воду. Я испугался и закричал:
– Дай мальчика сюда!
Но бабушка рассердилась на меня и сказала:
– Молчи, а то побью.
Священник окунул его три раза и отдал тётке Акулине. Тётка завернула его в миткаль[2]2
Миткаль – суровая тонкая хлопчатобумажная ткань (прим. ред.).
[Закрыть] и отнесла к матери в сени.
Потом все сели за столы, бабушка наложила каши две чашки, налила постное масло и подала народу. Когда все наелись, вылезли из-за столов, поблагодарили бабушку и ушли.
Я пошёл к матери и говорю:
– Ma, как его зовут?
Мать говорит:
– Так же, как тебя.
Мальчик был худой; ножки, ручки у него были тоненькие, и он всё кричал. Когда ни проснёшься ночью, он всё кричит, а мамушка всё баюкает, припевает. Сама кряхтит, а всё поёт.
Один раз ночью я проснулся и слышу – мать плачет. Бабушка встала и говорит:
– Что ты, Христос с тобой!
Мать говорит:
– Мальчик помер.
Бабушка зажгла огонь, обмыла мальчика, надела чистую рубашечку, подпоясала и положила под святые. Когда рассвело, бабушка вышла из избы и привела дядю Нефёда. Дядя принёс две старенькие тесинки и стал делать гробик. Сделал маленькое домови́ще и положил мальчика туда. Потом мать села к гробику и тонким голосом стала причитать и завыла. Потом дядя Нефёд взял гробик под мышку и понёс хоронить.
Только у нас и было радости, как мы няньку отдавали замуж. Приехали к нам раз мужики и принесли с собой ковригу хлеба и вина. И стали подносить своё вино матери. Мать выпила. Дядя Иван отрезал ломоть хлеба и подал ей. Я стоял подле стола, и мне захотелось хлебушка. Я нагнул мать и сказал ей на ухо. Мать засмеялась, а дядя Иван говорит:
– Что он, хлебца? – и отрезал мне большой ломоть.
Я взял хлеб и ушёл в чулан. А нянька сидела в чулане. Она стала меня спрашивать:
– Что там мужики говорят?
Я сказал:
– Вино пьют.
Она засмеялась и говорит:
– Это они меня сватают за Кондрашку.
Потом собрались играть свадьбу. Все встали рано. Бабушка топила печку, мать месила пироги, а тётка Акулина мыла говядину.
![](i_049.png)
Нянька нарядилась в новые коты[3]3
Коты – тёплая женская обувь (прим. ред.).
[Закрыть], надела сарафан красный и платок хороший и ничего не делала. Потом, когда истопили избу, мать тоже нарядилась, и пришло к нам много народу – полная изба.
Потом подъехали к нашему двору три пары с колоколами. И на задней паре сидел жених Кондрашка в новом кафтане и в высокой шапке. Жених слез с телеги и пошёл в избу. Надели на няньку новую шубу и вывели её к жениху. Посадили жениха с невестой за стол, и бабы стали их величать. Потом вылезли из-за стола, помолились Богу и вышли на двор. Кондрашка посадил няньку в телегу, а сам сел в другую. Все посажались в телеги, перекрестились и поехали. Я вернулся в избу и сел к окну ждать, когда свадьба вернётся. Мать дала мне кусочек хлебца; я поел, да тут и заснул. Потом меня разбудила мать, говорит:
– Едут! – дала мне скалку и велела сесть за стол.
Кондрашка с нянькой вошли в избу и за ними много народа, больше прежнего. И на улице был народ, и все смотрели к нам в окна. Дядя Герасим был дружкою[4]4
Дружка – распорядитель свадьбы со стороны жениха (прим. ред.)
[Закрыть]; он подошёл ко мне и говорит:
– Вылезай.
Я испугался и хотел лезть, а бабушка говорит:
– Ты покажи скалку и скажи: а это что?
Я так и сделал. Дядя Герасим положил денег в стакан и налил вина и подал мне. Я взял стакан и подал бабушке. Тогда мы вылезли, а они сели.
Потом стали подносить вино, студень, говядину; стали петь песни и плясать. Дяде Герасиму поднесли вина, он выпил немного и говорит:
– Что-то вино горько.
Тогда нянька взяла Кондрашку за уши и стала его целовать. Долго играли песни и плясали, а потом все ушли, и Кондрашка повёл няньку к себе домой.
После этого мы стали ещё беднее жить. Продали лошадь и последних овец, и хлеба у нас часто не было. Мать ходила занимать у родных. Вскоре и бабушка померла. Помню я, как матушка по ней выла и причитала:
– Уже родимая моя матушка! На кого ты меня оставила, горькую, горемычную? На кого покинула свое дитятко бессчастное? Где я ума-разума возьму? Как мне век прожить?
И так она долго плакала и причитала.
Один раз пошёл я с ребятами на большую дорогу лошадей стеречь и вижу – идёт солдат с сумочкой за плечами. Он подошёл к ребятам и говорит:
– Вы из какой деревни, ребята?
Мы говорим:
– Из Никольского.
– А что, живёт у вас солдатка Матрёна?
А я говорю:
– Жива, она мне матушка.
Солдат поглядел на меня и говорит:
– А отца своего видал?
Я говорю:
– Он в солдатах, не видал.
![](i_050.png)
Солдат и говорит:
– Ну, пойдём, проводи меня к Матрёне, я ей письмо от отца привёз.
Я говорю:
– Какое письмо?
А он говорит:
– Вот пойдём, увидишь.
– Ну, что ж, пойдём.
Солдат пошёл со мной, да так скоро, что я бегом за ним не поспевал. Вот пришли мы в свой дом. Солдат помолился Богу и говорит:
– Здравствуйте! – Потом разделся, сел на конник и стал оглядывать избу и говорит: – Что ж, у вас семьи только-то?
Мать оробела и ничего не говорит, только смотрит на солдата. Он и говорит:
– Где ж матушка? – а сам заплакал.
Тут мать подбежала к отцу и стала его целовать. И я тоже взлез к нему на колени и стал его обшаривать руками. А он перестал плакать и стал смеяться.
Потом пришёл народ, и отец со всеми здоровался и рассказывал, что он теперь совсем по билету вышел.
Как пригнали скотину, пришла и нянька и поцеловалась с отцом. А отец и говорит:
– Это чья же молодая бабочка?
А мать засмеялась и говорит:
– Свою дочь не узнал.
Отец позвал её ещё к себе и поцеловал и спрашивал, как она живёт. Потом мать ушла варить яичницу, а няньку послала за вином. Нянька принесла штофчик, заткнутый бумажкой, и поставила на стол. Отец и говорит:
– Это что?
А мать говорит:
– Тебе вина.
А он говорит:
– Нет уж, пятый год не пью; а вот яичницу подавай!
Он помолился Богу, сел за стол и стал есть. Потом он говорит:
– Кабы я не бросил пить, я бы и унтер-офицером не был, и домой бы ничего не принёс, а теперь слава Богу.
Он достал в сумке кошель с деньгами и отдал матери. Мать обрадовалась, заторопилась и понесла хоронить.
Потом, когда все разошлись, отец лёг спать на задней лавке и меня положил с собой, а мать легла у нас в ногах. И долго они разговаривали, почти до полуночи. Потом я уснул.
Поутру мать говорит:
– Ох, дров-то нет у меня!
А отец говорит:
– Топор есть?
– Есть, да щербатый, плохой.
Отец обулся, взял топор и вышел на двор. Я побежал за ним.
Отец сдёрнул с крыши жердь, положил на колоду, взмахнул топором, живо перерубил и принёс в избу и говорит:
– Ну, вот тебе и дрова, топи печь; а я нынче пойду – приищу купить избу да лесу на двор. Корову также купить надо.
Мать говорит:
– Ох, денег много на всё надо.
А отец говорит:
– А работать будем. Вон мужик-то растёт! – Отец показал на меня.
Вот отец помолился Богу, поел хлебца, оделся и говорит матери:
– А есть яички свежие, так испеки в золе к обеду. – И пошёл со двора.
Отец долго не ворочался. Я стал проситься у матери за отцом. Она не пускала. Я хотел уйти, а мать не пустила меня и побила. Я сел на печку и стал плакать. Тут отец вошёл в избу и говорит:
– О чём плачешь?
Я говорю:
– Я хотел за тобой бечь, а мать меня не пустила, да ещё побила, – и ещё пуще заплакал.
Отец засмеялся, подошёл к матери и стал её бить нарочно, а сам приговаривал:
– Не бей Федьку, не бей Федьку!
Мать нарочно будто заплакала, отец засмеялся и говорит:
– Вот вы с Федькой какие на слёзы слабые, сейчас и плакать.
Потом отец сел за стол, посадил меня с собой рядом и закричал:
– Ну, теперь давай нам, мать, с Федюшкой обедать: мы есть хотим.
Мать дала нам каши и яиц, и мы стали есть. А мать говорит:
– Ну, что же, – иструб?
А отец говорит:
– Купил: восемьдесят целковых, липовый, белый, как стекло. Вот дай срок, мужикам купим винца, они мне и свезут воскресным делом.
С тех пор мы стали хорошо жить…
![](i_051.png)
Собака Якова
![](i_052.png)
У одного караульщика была жена и двое детей – мальчик и девочка. Мальчику было семь лет, а девочке было пять лет. У них была лохматая собака с белой мордой и большими глазами.
Один раз караульщик пошёл в лес и велел жене не пускать детей из дома, потому что волки всю ночь ходили около дома и бросались на собаку.
Жена сказала:
– Дети, не ходите в лес, – а сама села работать.
Когда мать села работать, мальчик сказал своей сестре:
– Пойдём в лес, я вчера видел яблоню, и на ней поспели яблоки.
Девочка сказала:
– Пойдём.
И они побежали в лес.
Когда мать кончила работать, она позвала детей, но их не было. Она вышла на крыльцо и стала кликать их. Детей не было.
Муж пришёл домой и спросил:
– Где дети?
Жена сказала, что она не знает.
Тогда караульщик побежал искать детей.
Вдруг он услыхал, что визжит собака. Он побежал туда и увидал, что дети сидят под кустом и плачут, а волк сцепился с собакой и грызёт её. Караульщик схватил топор и убил волка. Потом взял детей на руки и побежал с ними домой.
Когда они пришли домой, мать заперла дверь, и они сели обедать.
Вдруг они услыхали, что собака визжит у двери. Они вышли на двор и хотели впустить собаку в дом, но собака была вся в крови и не могла ходить.
Дети принесли ей воды и хлеба. Но она не хотела ни пить, ни есть и только лизала им руки. Потом она легла на бок и перестала визжать. Дети думали, что собака заснула; а она умерла.
Как мальчик рассказывал про то, как его в лесу застала гроза
![](i_053.png)
Когда я был маленький, меня послали в лес за грибами. Я дошёл до лесу, набрал грибов и хотел идти домой. Вдруг стало темно, пошёл дождь и загремело. Я испугался и сел под большой дуб. Блеснула молния, такая светлая, что мне глазам больно стало, и я зажмурился. Над моей головой что-то затрещало и загремело; потом что-то ударило меня в голову. Я упал и лежал до тех пор, пока перестал дождь. Когда я очнулся, по всему лесу капало с деревьев, пели птицы и играло солнышко. Большой дуб сломался, и из пня шёл дым. Вокруг меня лежали оскрётки от дуба. Платье на мне было всё мокрое и липло к телу; на голове была шишка и было немножко больно. Я нашёл свою шапку, взял грибы и побежал домой.
Дома никого не было, я достал в столе хлеба и влез на печку. Когда я проснулся, я увидел с печки, что грибы мои изжарили, поставили на стол и уже хотят есть. Я закричал:
– Что вы без меня едите?
Они говорят:
– Что ж ты спишь? Иди скорей, ешь.
![](i_054.png)
Как тётушка рассказывала бабушке о том, как ей разбойник Емелька Пугачёв дал гривенник
![](i_055.png)
Мне было лет 8, и мы жили в Казанской губернии, в своей деревне. Помню я, что отец с матерью стали тревожиться и всё поминали о Пугачёве. Потом уж я узнала, что появился тогда Пугачёв-разбойник. Он называл себя царём Петром III, собрал много разбойников и вешал всех дворян, а крепостных всех отпускал на волю. И говорили, что он с своим народом уже недалеко от нас. Отец хотел уехать в Казань, да побоялся нас, детей, везти с собой, потому что погода была холодная и дороги дурные. Было это дело в ноябре, и по дорогам опасно было. И собрался отец ехать один с матерью в Казань и оттуда обещался взять казаков и приехать за нами.
Они уехали, а мы остались одни с няней Анной Трофимовной, и все жили внизу, в одной комнате. Помню я, сидим мы вечером, няня качает сестру и носит по комнате: у неё животик болел, а я куклу одеваю. А Параша, девушка наша, и дьячиха сидят у стола, пьют чай и разговаривают; и всё про Пугачёва. Я куклу одеваю, а сама всё слушаю, какие страсти дьячиха рассказывает.
– Помню я, – рассказывала она, – как к соседям нашим за сорок вёрст Пугачёв приходил и как он барина на воротах повесил, а детей всех перебил.
– Как же они их, злодеи, убивали? – спросила Параша.
– Да так, матка моя. Игнатыч сказывал: возьмут за ножки да об угол.
– И, будет вам страсти рассказывать при ребёнке, – сказала няня. – Иди, Катенька, спать, уж пора.
Я хотела уже собираться спать, вдруг слышим мы – стучат в ворота, собаки лают и голоса кричат.
Дьячиха с Парашей побежали смотреть и сейчас же прибежали назад: «Он! Он!»
Няня забыла и думать, что у сестры животик болит, бросила её на постельку, побежала к сундуку, достала оттуда рубашку и сарафанчик маленький. Сняла с меня всё, разула и надела крестьянское платье. Голову мне повязала платком и говорит:
– Смотри, если спрашивать будут, говори, что ты моя внучка.
Не успели меня одеть, слышим: наверху уже стучат сапогами. Слышно, много народа нашло. Прибежала к нам дьячиха, Михайла-лакей.
– Сам, сам приехал! Баранов бить велит. Вина, наливок спрашивает.
Анна Трофимовна говорит: «Всего давай. Да смотри не сказывай, что барские дети. Говори, все уехали. А про неё говори, что моя внучка».
Всю ночь эту мы не спали. Всё к нам заходили пьяные казаки.
Но Анна Трофимовна их не боялась. Как придёт какой, она говорит: «Чего, голубчик, надо? У нас про вас ничего нет. Малые дети да я, старая».
И казаки уходили.
К утру я заснула, и когда проснулась, то увидала, что у нас в горнице казак в зелёной бархатной шубе, и Анна Трофимовна ему низко кланяется.
Он показал на мою сестру, говорит: «Это чья же?» А Анна Трофимовна говорит: «Внучка моя, дочернина. Дочь с господами уехала, мне оставила».
– А эта девчонка? – Он показал на меня.
– Тоже внучка, государь.
Он поманил меня пальцем.
– Поди сюда, умница.
Я заробела.
А Анна Трофимовна говорит:
– Иди, Катюшка, не бойся.
Я подошла.
Он взял меня за щёку и говорит:
– Вишь, белолицая какая, красавица будет. – Вынул из кармана горсть серебра, выбрал гривенник и дал мне.
– На тебе, помни государя, – и ушёл.
Погостили они у нас так 2 дня, всё поели, попили, поломали, но ничего не сожгли и уехали.
Когда отец с матерью вернулись, они не знали, как благодарить Анну Трофимовну, дали ей вольную, но она не взяла и до старости жила и умерла у нас. А меня шутя звали с тех пор: Пугачёва невеста. А гривенник тот, что мне дал Пугачёв, я до сих пор храню; и как взгляну на него, вспоминаю свои детские годы и добрую Анну Трофимовну.
Как дядя Семён рассказывал про то, что с ним в лесу было
Поехал я раз зимою в лес за деревами. Срубил три дерева, обрубил сучья, обтесал, смотрю – уж поздно, надо домой ехать. А погода была дурная: снег шёл, и мело. Думаю: «Ночь захватит, и дороги не найдёшь». Погнал я лошадь. Еду, еду – всё выезду нет. Всё лес. Думаю: «Шуба на мне плохая, замёрзнешь». Ездил, ездил – нет дороги, и темно. Хотел уж сани отпрягать да под сани ложиться, слышу – недалеко бубенцы погромыхивают. Поехал я на бубенчики, вижу – тройка коней саврасых, гривы заплетены лентами, бубенцы светятся, и сидят двое молодцов.
– Здоро́во, братцы!
– Здоро́во, мужик!
– Где, братцы, дорога?
– Да вот мы на самой дороге.
Выехал я к ним, смотрю: что за чудо – дорога гладкая и не заметённая.
– Ступай, – говорят, – за нами, – и погнали коней.
Моя кобылка плохая, не поспевает. Стал я кричать:
– Подождите, братцы!
Остановились, смеются.
– Садись, – говорят, – с нами. Твоей лошади порожнём легче будет.
– Спасибо, – говорю.
Перелез я к ним в сани. Сани хорошие, ковровые. Только сел я, как свистнут:
– Ну, вы, любезные!
Завились саврасые кони так, что снег столбом. Смотрю: что за чудо? Светлей стало, и дорога гладкая, как лёд, и палим мы так, что дух захватывает, только по лицу ветками стегает. Уж мне жутко стало. Смотрю вперёд: гора крутая-прекрутая, и под горой пропасть. Саврасые прямо в пропасть летят. Испугался я, кричу:
– Батюшки! Легче, убьёте!
Куда тут, только смеются, свищут. Вижу я – пропадать. Над самой пропастью сани. Гляжу, у меня над головой сук. «Ну, – думаю, – пропадайте одни». Приподнялся, схватился за сук и повис. Только повис и кричу:
– Держи!
А сам слышу тоже – кричат бабы:
– Дядя Семён! Чего ты? Бабы, а бабы! Дуйте огонь. С дядей Семёном что-то недоброе, – кричат.
Вздули огонь. Очнулся я. А я в избе, за полати ухватился руками, вишу и кричу непутёвым голосом. А это я – всё во сне видел.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.