Читать книгу "Власть лабиринта"

– А какой дух в войске? Как дерутся, что говорят? – спросил Барклай своего отважного адъютанта, выслушав донесение.

– Бранят вас, ваше сиятельство. Говорят, срамно́ задаром, без боя, отдавать неприятелю русские земли. Уж пол-России бегом протопали. Зато, вступив в дело, дерутся, как следует русским, словно причащаются, смывают позор свой.

– Брань и я слышал своими ушами и её не уважаю, – поморщился, будто отдавили ему любимый мозоль, главнокомандующий. – Ежели б я стремился угодить недальнозорким и неглубокомыслым и не радел о пользе и спасении Отечества, давно ввязался бы в сражение на радость Наполеону. Никогда не следует делать того, чего так хочет и неотступно навязывает противник. Никто не хочет этого понимать. Приходится рассчитывать на рассудительность потомков.

Всю ночь не гасили костров. Лагерь неусыпно охранялся пикетами, которых к Витебскому тракту выслали вдвое больше. Армии нужен был отдых, как глоток воздуха утопающему. И сон утомлённых кровавым сражением солдат был свят. Неизвестно ещё, что ждёт их утром. А в лагерь даже ночью прибывали подводы с фуражом и хлебом. Город поддерживал своих защитников.

С рассветом 15-го июля прискакал курьер от Багратиона, князь Меншиков. Багратион сообщал, что пробиться через Могилёв, занятый маршалом Даву, не удалось, что, переправившись через Днепр, 2-ая армия движется к Смоленску, железный маршал направляется туда же.

***

У самого леса, на краю опушки, поставили палатку Наполеона. Вокруг расположилась Старая гвардия. Передовые французские эшелоны всё прибывали, обустраивая лагерь, зажигая ночные костры. Широкая равнина простиралась до города, светящегося огнями, а за городом, где стояла русская армия, император хорошо видел в мерцании костров постоянное движение. Что там происходит? Что задумал Барклай?

Подошёл Мюрат, потом вице-король Евгений и, не решаясь мешать думать императору, молча встали рядом.

– Если русские хотят сражаться, – негромко заговорил император, ни к кому конкретно не обращаясь, уверенный, что каждое его слово будет услышано, – для нас это большое счастье. Мы накануне больших событий, господа. Посмотрим, как они поведут себя на рассвете. Почему они так долго избегают сражения? Судя по арьергардным боям, русские умеют драться. Им не откажешь в стойкости и отваге…

– Бездарное командование? – предположил Мюрат. – Вы говорили, сир, что, кроме Багратиона, у русских нет полководцев, остальные – придворные интриганы и тщеславные глупцы.

Наполеон с монументально-гордым лицом промолчал, лишь искоса взглянул на своего маршала.

К рассвету французский лагерь был полностью обустроен. Четыре большие колонны гвардейской пехоты выстроились в каре, загораживая центр, где раскинулись три палатки – для императора и для свиты. У палаток – караул в двадцать гренадёров, офицер и барабанщик. На соседнем поле раздавали провизию – мясо и хлеб, на кострах готовился завтрак. Генералы и адъютанты сновали между полками и палаткой императора, выслушивая распоряжения и готовясь к решительному делу.

Наполеон в окружении свиты вышел на возвышение с зрительной трубой. Положив её на плечо гренадёра, припавшего на одно колено, он вглядывался в русский лагерь, пытаясь разобраться, что же там происходит. Не похоже было, чтобы русские готовились к сражению. Костры горели, движение в лагере не прекращалось, но смысл его никак не улавливался.

– Завтра! Барклай собирается атаковать завтра! – объявил император и оглянулся на замерших рядом генералов. – Что ж! Отсрочка для нас даже выгодна. Ещё не все наши войска, вышедшие из Бешенковичей, влились в армию. А если и завтра он не проявит решительных действий, мы сами атакуем. Нас ждёт новый Аустерлиц, который превзойдёт Аустерлиц австрийский!

Весь день накануне сражения французы готовились к схватке. С разных сторон то и дело слышалась перестрелка отдельных частей русских и французов, то частая и азартная, то вялая и ленивая. Маршалу Мюрату не сиделось на месте, с небольшим отрядом он ввязывался в мелкие стычки, пока не был отброшен русской кавалерией. Наполеон велел ему прекратить бессмысленные петушиные наскоки: «Завтра они будут наши!» – и заняться изучением боевых позиций генерального сражения, назначенного на пять утра. В каждом полку зачитывали воззвание императора: «Солдаты! Настал, наконец, желанный день! Завтра дадим сражение, которого мы давно дожидались. Надобно покончить поход одним громовым ударом! Вспомните, солдаты, ваши победы при Аустерлице и Фридланде – завтра неприятель узнает, что мы не выродились!». Солдаты слушали с восторгом. Никто не сомневался в победе своего императора. Затянувшиеся марши в погоне за противником, бескормица, много непонятного в этой войне и в этой стране уже начали надоедать. Может быть, завтрашний бой положит конец их мытарствам? На ужин раздали водку. Последние хлопоты и приготовления – и армия погрузилась в сон. Ночь не обещала сюрпризов: в русском лагере, как и накануне, горели огни. Мюрат отправился к аванпостам своей кавалерии, а Наполеон – в палатку.

Утром, ещё в потёмках, одевались в парадную форму, путаясь, не попадая в рукава и ворча под нос ругательства. Слышен был барабанный сигнал – смена императорского караула. К само́й палатке стрелой летел неаполитанский король, объезжавший с рассветом свои аванпосты. Соскочив с коня и оттолкнув караульного солдата, он скрылся под пологом. Сменившийся гренадёр шёл с вытянутым лицом и выпученными глазами, пока его не остановил товарищ:

– Что стряслось?

– Поди, сам послушай.

На правах Старой гвардии, пользующейся особым доверием императора, они вдвоём подошли довольно близко к палатке Наполеона, так что услышали разговор, тем более что его вели на повышенных тонах.

– … ночью. Тихо, лесными дорогами. Русский лагерь пуст, – в голосе Мюрата слышалось потрясение и ожидание бури разгневанного Наполеона.

– Вам было поручено перейти с кавалерией Двину в тыл русским. Не допустить уйти. Почему вы здесь?

– Перейти Двину не представляется возможным, ваше величество. После прошедших ливней вода сильно поднялась. А кроме того, мне нечем накормить лошадей, фуража раздобыть не удалось.

«Генерал Понятовский», – догадались гренадёры.

– По вашей милости исчезла русская армия! – грохотал взбешённый император. – Фуража не раздобыли! В Египте мне случалось делать походы без фуража!

Ярость Наполеона при известии об отступлении 1-ой армии Барклая де Толли была подобна обрушившемуся урагану. Площадные ругательства из лексикона пьяных солдат взрывали воздух, как боевые снаряды при артобстреле. Однако Понятовский не оробел и отвечал смело, хоть и не так громко, как кричал Наполеон:

– Чем вы, ваше величество, кормили там своих лошадей, я не знаю. Только мои лошади не могут обойтись без сена, особенно когда совсем нет подножного корма, который иногда спасает кавалерию. Без фуража я рисковал очутиться в том же положении, в каком очутились вы под Сен-жен-Дакром, где за недостатком лошадей не могли подвезти артиллерию и вы принуждены были снять осаду крепости.

Дерзость Понятовского встретила отпор других генералов, находящихся в палатке, поднялся такой шум, что ничего понять стало невозможно. Лишь один раз прорезался сквозь разноголосый гвалт выкрик проштрафившегося генерала:

– Нет, ваше величество, в этом крае, который мне известен лучше, чем вам, это невозможно, решительно невозможно…

Часовые стали под ружьё – сейчас император выйдет из палатки, больше здесь задерживаться гренадёрам нельзя.

Глава 11
Молево болото

Нагнув голову под низкой притолокой, в горницу вошёл, откинув на плечи светлые волосы и весело сверкнув синими глазами, высокий парень в стёганом полосатом халате с колчаном за спиной.

– А-а! Старый знакомый! – обрадовался Матвей Иванович. – Что ж пропал тогда? Я искал тебя под Миром. Даже имени не успел спросить.

Он узнал его сразу, хотя короткое знакомство состоялось в толчее и суматохе. К тому же теперь и лицо его утратило жёсткость и сосредоточенную решимость, свойственную людям волевым, не раскисающим в моменты внезапной опасности. Не всякий угадал бы в этом тихом, улыбчивом хлопце того стремительного и рискованного рубаку, который поразил даже атамана, видавшего виды. Может, именно потому и запомнил. А ведь, пожалуй, тогда, не подоспей он вовремя, всё могло повернуться иначе…

– Баюр. Вольный воин, – представился он, почувствовав неловкость от горячего радушия генерала.

– О как! С чем пожаловал на этот раз? – смотреть на хлопца, так неожиданно выручившего его под Миром, было приятно. Открытое обаятельное лицо, чуток смущения, но оно его даже красит.

– С башкирами.

Атаман Платов подошёл к окну. Казаки Всевеликого войска Донского обступили живописных степных воинов-кочевников в национальных халатах, войлочных шапках с загнутыми вверх краями, с пиками, луками, колчанами, которые с неменьшим любопытством посматривали на горделивых, видавших большие сражения военных, одетых в нарядные мундиры. Невысокие степные лошадки, выносливые и вёрткие, тянулись мордами к траве, и многие башкиры, соскочив на землю, пустили их к зеленеющей обочине.

– Откуда такие красавцы?

– Под Могилевом встретил старого знакомца Сахиба. Вон, видишь, Матвей Иваныч, рядом с адъютантом твоим Жилиным стоит? – Баюр успел справиться с неловкостью и теперь, возвышаясь над плечом атамана, тоже смотрел в окно. – Поговорили. Он сказал: от Волги идёт отряд доброхотов, его единоверцев. Я объяснил короткий путь, обещал встретить.

– И много их? – Платов пощипывал ус, прикидывая, можно ли извлечь военную выгоду от подобного пополнения. И вообще… имеет ли это племя понятие об армейской дисциплине, приказе командира? Или они годны только для грабительских стихийных налётов? Экие живописные бестии! Что делать-то с ними?

– Двести всадников.

– Ого! Орда!

– Эта орда уже приняла крещение от французов, – начал развеивать сомнения атамана Баюр, не иначе как догадавшись о них. Про себя он тоже их так называл. – Я рассчитывал вас встретить на Пореченской дороге, не знал, что вы в Зарубенке. Идём, значит, вдоль опушки. Смотрим: французы. Гусарский полк. Идут рысью. Вокруг ни души. Только шикнуть успел: «Прячьтесь!», башкиры мои вмиг растворились в лесу. Я глазом моргнуть не успел. А когда кавалеристы поравнялись с нами, вдруг ка-ак выскочат! Без строю, без порядку, с гиканьем, криками, свистом – и полетели тучи стрел. По правде сказать, бой затевать я не собирался, думал: силы неравны – куда им. И их налёта не ожидал. Гусары – тоже. Поначалу остолбенели, потом начали ржать: куда этим лешим пенькам до них, красивых! Но недолго. Башкиры с сорока шагов насмерть разят из лука, а с дюжины саженей – пронзают насквозь даже лошадь. Во время сражения они передвигают колчан со спины на грудь – вот так, – Баюр продемонстрировал приём степных кочевников, да так ловко, что заставил атамана азартно прищёлкнуть языком, – две стрелы держат в зубах, две кладут на лук, мгновенно выпускают их и, пригнувшись, летят на противника, разят пикою. Когда со всех сторон стали валиться гусары с лошадей, французы опомнились, схватились за ружья, да поздно: налётчики уже скрылись. Лошадки у башкир низкорослые, но быстрые и маневренные, для них преград не существует, а ко всему – стрелять по ним неудобно: линию прицела определить трудно. Ну, тут уж не до смеха. Завопили разом: «Скифы!», «Дикая, варварская страна!»…

Довольно расплывшееся лицо атамана вдруг вытянулось, и он недоверчиво спросил:

– По-русски?

– Да нет. На своём картавом.

– И ты понял?

– Ну, – смутился рассказчик. Увлёкся, что поделаешь. – Разумею маленько.

– Да ты, брат, самородок!

Баюр, не желая углубляться в щекотливую тему, поскорее продолжил:

– Гусары стали подбирать раненых, разглядывать стрелы. Нашлись и насмешники, обозвали наших степняков «северными амурами», а дальше – сплошная брань… ну… вроде русского мата, только не такого ядрёного.

– «Нежная» нация! – захохотал атаман и продемонстрировал ядрёный вариант.

– Однако башкиры выровнять колонну им не дали. Снова налетели тучей. Теперь французы уже палили во все стороны, но без большого успеха: такая сверхманёвренность им в диковинку – дикие всадники появляются мгновенно в самых неожиданных местах и так же мгновенно исчезают – поэтому стреляли больше наугад. Пятнадцать раз повторяли атаку и такое произвели расстройство в их рядах, что, развернувшись, они галопом пустились удирать, а башкиры, улюлюкая и осыпая их стрелами, преследовали восемь вёрст, пока я не велел им остановиться… Ну так что? Принимаешь пополнение, господин атаман?

– Придётся, – Платов снова смотрел в окно. Казаки уже примеривались к лукам, башкиры поправляли, объясняя больше жестами, слабо владея русским языком. – Жилин!

В дверях возник резвый поручик. Платов кивнул в сторону окна:

– Как тебе, брат, глянулось пополнение?

– Забавный народец, господин атаман, – глаза адъютанта перебегали с генерала на его гостя, – только что с ним делать?

– Причислим к 1-му Башкирскому полку. Свои-то скорее им всё растолкуют и всему научат. На рассвете выступаем на Рудню, их с собой заберём. Ступай, – потом развернулся к Баюру: – Интересный подарок ты привёз. Значит, орда? Северные амуры? Хм… Надо Мюрата попотчевать этим блюдом. Такого он ещё не видал. А ты, Баюр? Пойдёшь с нами?

– Пойду. Только мне разведать надо дорогу. Ну и… остальное, что получится.

– Это по-нашему, – одобрил атаман. И тут же предложил ему напарника: – Возьми с собой моего адъютанта, Петра Дмитрича. Толковый. Гусар Павлоградского полка.

***

Адъютант генерала Платова оказался дельным и оборотистым. За короткое время он успел передать распоряжения атамана, прикомандировать пополнение, накормить Баюра, который едва заметив его в одном месте, уже слышал, как гогочут казаки над очередной шуткой «правой руки» атамана в другом. При этом казалось, что какое-то весёлое пламя играло в нём, отчего служба его выглядела лёгкой и удачливой. Теперь он ехал рядом с Баюром сквозь лес, избегая дороги, чтобы вызнать обстановку для завтрашнего выступления и, если повезёт, какие-нибудь сведения о противнике, – притихший, подчинившийся человеку с чутьём таёжного охотника, умеющего читать лесные приметы и шорохи, угадывать движение, невидимое глазом.

Пользуясь моментом, пока дорога была спокойной (это легко определялось по лицу нового знакомого), Жилин пересказывал последние вести. Не с тем, чтоб позабавить гостя, коротая время, – атаман велел, дабы разведка приняла прицельный характер, а незнание последних событий не дало упустить важных подробностей.

– Барклай ушёл от Витебска ночью, тайно. Представляю себе, в какое бешенство пришёл Наполеон: русская армия исчезла из-под носа в неизвестном направлении. Где её искать? Из донесений известно, что французы в замешательстве застряли в городе на пять дней. Так что наши успели Пореченской дорогой выйти к Смоленску и соединиться с Багратионом. Как ни пыжились французы, как ни рвались разъединить армии, ничего у них не вышло, окромя конфуза, – Жилин не удержался от довольного хохотка, впрочем, изрядно приглушённого, учитывая ситуацию. Иначе его ржанию позавидовал бы табун лошадей.

Баюр даже не улыбнулся, только укоризненно проворчал:

– Торжествовать рано. Не снявши шкуру зверя, шубой не обогреешься, – пригнулся. Гром находил проход меду стволами деревьев, но о хлещущих по лицу ветвях не заботился. У хозяина своя голова на плечах. – Как ладят главнокомандующие? – услышал адъютант из-за листвяного занавеса и поспешил нырнуть под него. – Не оспаривают первенство? По факту у Багратиона ведь выше звание, и (ни для кого не секрет) он был крайне недоволен тактикой Барклая.

– Поладили, – Жилин про себя хмыкнул. По правде сказать, приказ атамана подчиняться в разведке пришлому человеку да ещё обеспечить его военными новостями поначалу его смущал. Парень на вид – простецкий, что он может разуметь в тонкостях политики, боевой тактике. Или он только хочет казаться таким? Не тот человек Платов, чтоб доверяться абы кому. – Барклай всё же военный министр и ближе к царю: вся дипломатия, сведения, планы идут через него. Да к тому же радость соединения стёрла все разногласия. При встрече обнимались всенародно.

– А что Наполеон? – впереди стало попросторнее, и Баюр прибавил ходу, не оглядываясь на адъютанта, тот тоже подстегнул коня.

– Поразмыслил и пустился искать русских. Для сего манёвра разделил силы в трёх направлениях: на Пореченск, Рудню и Красный. Правда, донесения сбивчивые, куда направит он главные силы – неизвестно. А посему мы и ждём его с трёх сторон. Сегодня, 26 июля, обе армии выдвинулись на Рудню тремя колоннами: Багратион со 2-ой армией – по правому берегу Днепра до села Катань, 1-ая армия двумя колоннами – под началом генерала Дохтурова через Шеломец к Приказ-Выдре и под началом генерала Тучкова 1-го через Жуково и село Ковалевское.

– По частям разбить француза? – идея заманчивая и, похоже, заразная. Противники поменялись ролями. Наполеон, правда, не преуспел, удастся ли русским достичь задуманного?

– Ну да. Такой возможности может больше не представиться.

– А с юга? Даву, помнится, был в Могилёве.

– Дорога из Орши в Смоленск тоже наблюдается. 27-ая Пехотная дивизия генерала Неверовского отправлена в Красный. Там встретит, ежели француз сдуру даст крюк, чтобы обойти с юга. Только вряд ли. Это ж придётся через Днепр переправляться – морока! А потом опять ищи-свищи русскую армию. Не для того ж они за ней так гнались, чтоб, найдя, упустить!

Баюр прислушался, пошёл лёгкой рысью за деревьями, без тропы, выглядывая из-за высоких кустов на открытое пространство. Жилин молча следовал за ним. Когда лицо Баюра снова стало спокойным, Пётр Дмитриевич продолжил разговор:

– Вот ума не приложу, как приспособить башкир, которых ты привёл, – авось и впрямь присоветует что дельное. Голова у парня, вроде, варит. К тому же не ради забавы приволок эту орду. Небось, рассчитывал какую-никакую пользу от этого племени извлечь.

Не всякий бы на месте генеральского адъютанта поделился подобными сомнениями, однако Пётр Дмитрич предпочёл лучше сейчас обнаружить своё недомыслие, нежели подвести атамана в решающий момент сражения. Дельный совет никому не помешает. Говорят, даже Наполеон иногда прислушивается к своим военачальникам. И не пожалел о своём вопросе. Баюр не поскупился поделиться соображениями, не сочтя недоумение поручика невежеством или паче того – солдафонским тупоумием:

– Армия, даже иррегулярная, казачья, привыкла к строю, порядку. Того же ждут и от противника. А значит, могут угадать, просчитать действия друг друга. Башкиры – это стихия, военной наукой не учтённая. У них свои боевые приёмы, сохранившиеся с древнейших времён, отточенные до совершенства. Ни предсказать, ни вычислить их нельзя. Два главных закона: молниеносность и внезапность – от них зависит успех набега. Привести в расстройство и смешать ряды неприятеля, сбить позиции, запутать планы и даже посеять панику – в этом им равных нет. А вид? А луки со стрелами? Дикие, необузданные, неустрашимые! Одно слово – варвары.

– Вот-вот, – обрадовался Жилин поддержке и вспомнил, что не его одного смущали сии варвары. – Перед войной четыре полка сформировали из башкир, калмыков, тептяров, мишаров, да всё не знали, на что их приспособить. 1-й Башкирский полк отдали нашему атаману. Однако эти башкиры уже пообтесались, дисциплину армейскую понимают, но форму не носят. Так и воюют в своей одёже. Даже мы, казаки, хоть и в мундирах, с европейским оружием, для французов – дикари, что уж говорить про башкир.

– Хорошо, что это дикое племя на нашей стороне, а не у французов. Воюют не за страх, а за совесть. Издалёка идут, добровольно. А знаешь, Пётр Дмитрич, почему?

– Ну, скажи, – в голосе разведчика слышались дружеская теплота и доверие, и это располагало к нему лучше всяческих клятв и уверений. Адъютант не любил чванливых и напыщенных своим превосходством советчиков. Военная удача переменчива и порой отдаёт предпочтение отважным и рисковым против осторожных и расчётливых. Так что нечего загодя нос задирать.

– Более всего нестерпимо им, когда святыни поруганы… Тьфу ты! – Баюр отплевывался и отмахивался от комаров, в тучку которых неосмотрительно въехал. Уже вечерело, и зудящие твари всё активнее роились в тенёчке, где как раз пробирались конники. Места вокруг сырые, болотистые. Тут рот не разевай – забьют глотку, не откашляешься, но не упускать же случай для полезных разговоров. Придёт время – заткнутся, только знаками друг дружку будут оповещать. – Не важно, мечети то или православные храмы. А как французы грабят алтарные скрыни, золочёные оклады, кресты святые, серебряные да уряженные самоцветами, как конюшни устраивают в приходах – известно. Такая молва далеко летит. Ну и конечно, за землю родную, за свободу.

– Я смотрю, у тебя тоже колчан. Умеешь стрелы метать?

– А как же. Уменье полезное, особливо когда бесшумно надо да издалека.

– И атаман тоже говорит: учитесь. Воин настоящий должен владеть всеми видами оружия. Сам-то он башкирам не уступит. Когда в Тильзите мир подписывали в 1807-м году, приехали наш царь Александр, Наполеон да Фридрих-Вильгельм, при каждом – свита. Наш Матвей Иваныч тоже там.

– А Багратион? Тоже был?

– Не-а. Заместо себя адъютанта своего отправил – Давыдова. Так вот. По просьбе Наполеона назначили джигитовку. Ихи солдаты, европейские, только красой гордятся, а так не умеют, как наши казаки. Казаки-то джигитовали на седле, на скаку стреляли из-под брюха лошади в цель без промаха, подбирали на земле монеты с седла. А уж иные так ловко вертелись в скачке на лошади, что поди разбери: где руки – где ноги. У зрителей дух захватывало. А уж как Наполеон впечатлился! Вот и говорит нашему атаману, абы подловить его:

– А вы, генерал, умеете стрелять из лука?

Не на того напал! Матвей Иваныч выхватил у башкира, что рядом был, лук – и на́ конь. На всём скаку пустил несколько стрел – все точно в цель. Сам-то Наполеон навряд так умеет (он и лук-то со стрелами хорошо ежли в музее видал!), стал восторги атаману высказывать: благодарю вас, генерал. Вы, дескать, не только замечательный военачальник, но и прекрасный наездник и стрелок. Вы, грит, мне доставили много удовольствия. Я хочу, чтобы у вас обо мне осталась добрая память.

И подаёт Матвею Иванычу золотую табакерку. Платов поклонился, принял подарок и говорит переводчику:

– Передайте его величеству моё казачье спасибо. У нас, донских казаков, есть дедовский обычай: подарки отдаривать. Простите, ваше величество, у меня с собою нет ничего такого, что обратило бы ваше внимание. Но быть в долгу я не привык и хочу, чтобы у вас также осталась память обо мне. Прошу принять в подарок от меня сей лук со стрелами.

Наполеон принял, заулыбался:

– Оригинальный подарок. Хорошо, мой генерал, ваш лук будет напоминать мне, что от стрелы донского атамана даже маленькой птичке трудно уберечься. Меткая стрела, мол, всюду её настигнет.

А Платов ответил:

– Глаз у меня намётанный, зоркий и рука твёрдая. Не только мелкой, но и крупной птице надобно опасаться моей стрелы.

Намёк был до того дерзкий, что толмач в точности перевести не посмел. Смекнул, бестия, что дымом запахло, сгладил.

Гром фыркнул и стал.

Жилин открыл было рот, чтобы продолжить, но осёкся, ибо Баюр поднял руку, прекращая разговор, спрыгнул с седла. Адъютант последовал его примеру. Дальше шли молча, ведя в поводу лошадей и прислушиваясь. Где-то впереди за деревьями слышалась приглушённая возня. Жилин не успел глазом моргнуть, как Баюр выхватил лук и пустил стрелу в сплошную завесу листвы. Послышался стон, и прыткий разведчик молнией исчез за деревьями. Жилин рванулся за ним, но потерял из виду. Если бы не треск веток, возня и сопение пополам с рычанием за высоким плотным кустарником, так и промчался бы мимо.

На крошечном островке в гуще поросли (удобно, кстати, прятаться, засаду устраивать) он увидел встрёпанную светловолосую голову своего охотника, оседлавшего поваленного в траву французского пехотинца и связывающего ему за спиной руки. Тот рычал и вырывался. Пётр Дмитрич не долго думая огрел сопротивляющегося по затылку эфесом сабли, валявшейся тут же поблизости, чтоб не рыпался. Пленный затих, обмяк.

– С ума спятил, – зашипел Баюр. – Это ж язык!

– Не боись, – тоже шёпотом отозвался напарник. – Угомонил на время, не впервой. А ты вяжи, вяжи, не отвлекайся. Для твоего ж удобства старался.

Рядом были ещё двое: казак с засохшими на виске кровавыми потёками, скрученный по рукам и ногам, но живой, только оглушённый, и второй француз – с выпученными неподвижными глазами, спиной упёршийся в ствол дерева и вытянувший ноги. В руке, откинутой на колено, зажата стрела, вся в кровище. Из раны у ключицы, пузырясь, толчками плескало. Это ж надо было так попасть! За листвой! На звук! Жилин схватил за ноги мёртвого француза, оттащил за деревья в ложбинку и завалил сушняком и прелыми листьями. С бесчувственными телами пришлось повозиться. Живые всё-таки, за ноги не потащишь – окочурятся. А здоровенные оба. Так что пыхтели вдвоём, пряча в других кустах, подальше, а рядом оставили коней.

Потом разведчики бегом устремились по лесу, без тропинок, напролом, сквозь хлещущие по лицу ветви. Адъютант едва успевал дышать и старался не упустить из виду мелькающих сапог приятеля – где уж тут следить за дорогой. Ясно было лишь, что они бегут в сторону деревни, к Молеву болоту. Наконец Баюр дал знак остановиться. Они залегли возле опушки в густой поросли, откуда хорошо просматривалась дорога и окраина села.

Вечер был на исходе. Хмурые сумерки опускались на землю, уменьшая расстояние видимости. Баюр бросил лук с колчаном в высокую траву под кустами, скинул сапоги, оставшись босым, распоясал рубаху. Не поднимаясь в рост, ползком стал собирать валявшиеся поблизости сухие ветки, увязывать их ремешком. Пётр Дмитрич сначала с недоумением взирал, как его товарищ разувался, освобождался от лишних одёжек, которые разоблачали его воинственную суть, как он на глазах преображался, становясь простым деревенским увальнем, пока не догадался, что тому пришло в голову. Опасливо оглянулся на деревню:

– Ты что? Хочешь… да как же? А я?

– Жди меня здесь, – он перекинул на плечо ремешок, стянувший охапку ломаных сучьев, и выбрался на дорогу.

Жилин из засады долго смотрел в спину деревенскому босому пареньку с вязанкой хвороста за плечами, который вразвалку шёл в село. Распоясанный, вялый, недотёпистый. Пока тот не скрылся из виду. Темнота густела, и вот уже стало не видно домов, а только редкие огни в окошках да по другую сторону от леса, за околицей – ночные армейские костры. Много костров. Слышно было, как заливались собаки, перекликаясь из конца в конец села, как вдалеке кричали и смеялись французы и даже начали выводить какой-то французский куплет, но быстро сбились. Вот на отшибе от деревни, где-то в конце дороги застучали копыта, забряцало железо. Тьма заколыхалась и скоро выплюнула чёрные движущиеся комья, которые то сливались, то расплёскивались врозь и быстро росли, приближались. Всадники. Пятеро. Врассыпную дорысили до леса, остановились перед носом распластавшегося в траве разведчика. И хотя видеть его не могли, тот плотнее вжался в землю и перестал дышать. Дозорные потоптались, переговариваясь, и направились вкруг села. О чём говорили, Жилин не понял, ибо похвалиться знанием французского не мог, да и раздражала его их салонная картавость.

Позади в траве зашевелилось:

– Уходим, – чуть слышный шёпот оглушил Петра Дмитрича, как громовой раскат.

«Баюр. Чёрт! Стыдно признаться, но ведь не слышал же, как появился. Да ещё со спины».

Как бежали обратно, Жилин вообще не понял – в кромешной темноте, словно с выколотыми глазами, он только выставил над лицом локоть, чтоб в самом деле глаз не лишиться. Его спутник, успев в засаде лишь натянуть сапоги, всё остальное нахлобучивал на себя уже на бегу. Благо теперь он уже не гнал с такой скоростью, что накануне, иначе бы Пётр Дмитрич точно за ним не поспел. Либо ноги переломал. Как он сам умудрялся что-то видеть и не плутать – умом не понять. Видно его не было, но хотя бы слышно (и на том спасибо) – теперь таиться не имело смысла, да и вряд ли он собирался бросить здесь напарника. Вот если б был один да за ним гнались французы… скрылся бы. Как пить дать. Ха! Ну-ка, покажите мне такого отчаянного иноземца, что ринется в незнакомом ночном лесу искать иголку с закрытыми глазами!

Лошади стояли, где их оставили, и мирно хрупали лесную траву, не обращая внимания на сваленных кулём возле их копыт и огрызающихся друг на друга людей. Француз и казак пришли в себя и тихо перебранивались каждый на своём языке. Казака развязали, и он вторым всадником устроился за спиной Жилина. Француза Баюр посадил на Грома, привязав к себе ремнём. Тот что-то выкрикивал, грозил, а Баюр только усмехался:

– Охотилась мышка на кошку, да не учла остроту её зубов.

В Зарубенку прибыли глубокой ночью. Платов их ждал, не ложился. В его избе был приготовлен ужин для разведчиков, и он без церемоний усадил их за стол. Выслушав Баюра, атаман задумался:

– Значит, в Молевом болоте…

– Корсиканский генерал Орас Себастиани привёл 2-ю лёгкую кавалерийскую дивизию. На его квартиру в Молево болото маршал Мюрат шлёт приказы, но… добраться до бумаг не вышло.

Платов в удивлении вскинул брови: отважен хлопец. За один вечер вызволить из плена казака, привести языка-француза, разведать расположение неприятеля с подробностями. И ставит в вину себе, что не добрался до секретных документов.

– Всё! Отдыхать! В четыре утра выступаем, – Платов встал, поторапливая уставших разведчиков. – Жилин! Француза ко мне.

***

Едва засветлелась дорога, от Молева болота по узкому дефиле в сторону Зарубенки направились пять кавалерийских и один пехотный полк. Утро выходило им навстречу неспешно, зябко поёживаясь и не торопясь убирать пуховые перины тумана, расстеленные в низинках. Оттуда тянуло сыростью, прелой листвой, застоявшейся гнилью, будто там разлагалась какая-то дохлятина. Солдаты зевали, ещё толком не проснувшись, согревались ходьбой и по сторонам особенно не озирались. До русских пикетов ещё шагать и шагать, а снять их – дело фланкеров, которые уже высланы вперёд.

Лес, обступивший дорогу, то ли дремал, ожидая, когда первые лучи дотянутся до него, проденут горячие пальцы в зелёные вихры и пощекочут макушки, то ли затаился, выслеживая движущееся иноземное войско. Только изредка налетавший ветер шелестел косматыми кронами, да беспокойные сороки трещали, мелькая тут и там чёрно-белым оперением.