Читать книгу "Змея в доме на счастье"

Глава 3

***

Просыпаюсь от ощущения, что меня переехал грузовик.

И не один.

Сначала грузовик ехал вперёд, потом водитель решил, что не до конца выполнил рабочий план, сдал назад и для верности припарковался на моей голове.

Открывать глаза не хочется. Да и шевелиться тоже. Существовать – под вопросом.

Я лежу на боку, уткнувшись носом во что-то тёплое и твёрдое. Под щекой медленно и размеренно стучит сердце.

Так. Это не подушка.

Подушки обычно не дышат. И не пахнут дорогим мужским парфюмом, который даже после душа умудряется въесться в кожу.

Медленно поднимаю голову.

Орлов спит на спине. Одна рука закинута за голову, вторая лежит у меня на талии. Лицо расслабленное, но даже во сне этот мужчина выглядит так, будто контролирует курс валют, правительство и моё местоположение.

Последнее особенно возмутительно.

Опускаю взгляд ниже.

Одеяло прикрывает нас примерно настолько, чтобы воображение окружающих не заскучало. На груди Максима несколько красных полос от моих ногтей.

Красиво. Даже художественно. Можно назвать композицию «Не буди во мне пресмыкающееся».

А вот воспоминания возвращаются не сразу, а отдельными кадрами. Ну, впрочем, я вела себя прилично. Даже платить никому не пришлось. Разве что собственной совестью, которая сейчас ещё спит примерно в той же позе, что и этот Орёл.

Но хорош же, зараза. И не только потому что проявил себя, а что он умеет делать со змеиной частью человечества. Боже, он просто машина. И мои совершенно неприличные стон, который, надеюсь, утонул в шуме душа вчера, тому подтверждение.

Хотя потом была кровать, и снова душ. А где-то между этими перемещениями, мой мозг окончательно признал поражение и ушёл, хлопнув дверью.

– Мамочки, – шепчу я.

– Не думаю, что она поможет, – раздаётся над ухом хриплый голос.

Замираю и медленно поднимаю взгляд. Серые глаза смотрят на меня слишком внимательно.

– Ты не спишь, – обвиняю его.

– Уже нет, – невозмутимо отвечает Орлов.

– И давно?

– Достаточно.

– Что это значит?

– Успел узнать, что во сне ты не разговариваешь.

– И тебя это расстроило?

– Скорее удивило. Впервые с момента знакомства ты молчала дольше пяти минут.

Сбрасываю его руку со своей талии и пытаюсь отодвинуться. Тело сразу протестует. Почти всё.

Некоторые особенно предательские его части, наоборот, требуют вернуть Орлова на место и продолжить эксперимент.

Замолчите! Всем спасибо. Исследование завершено.

Поднимаюсь на локте и замечаю, что он смотрит на мою грудь.

– Глаза выше, большой мальчик, – приказываю раздражённо.

– Я здесь уже всё видел, – всё тем же тоном говорит он.

– А воспитание ты вчера снял вместе с рубашкой?

– Ты сама предложила мне расширить кругозор.

– И как? Расширился?

Его взгляд медленно возвращается к моему лицу.

– Существенно.

Вот сейчас он меня похвалил или сообщил, что я занимаю много места?

Невыносимый мужчина. Он даже комплименты говорит так, будто подписывает акт приёма-передачи. Идиотское сравнение, но самое логичное.

– Я рада, что внесла вклад в твоё развитие, – отвечаю сладко. Пора сматываться, Янка. – Но образовательная программа закончена. Где моё платье?

– В гостиной, – лениво кивает он в сторону нужной комнаты.

– А трусики?

Максим слегка приподнимает бровь.

– Это вопрос?

– Нет, Орлов. Я решила обсудить с тобой состояние текстильной промышленности.

Он усмехается. Едва заметно, но я вижу.

– Ты их сняла в ванной.

– Ты снял, – поправляю эту птичку.

– Возможно.

– Орлов, где они?

– Не знаю.

– Удивительно. Ты производишь впечатление человека, который знает всё.

– Не всё.

– Значит, ночь прошла с пользой для нас обоих. Ты узнал, что умеешь улыбаться, а я – что твои сверхспособности переоценены.

Сажусь. Одеяло соскальзывает к талии.

Орлов снова смотрит.

На этот раз даже не пытается делать вид, что его интересует исключительно моя богатая внутренняя организация.

– Прекрати.

– Что именно?

– Пялиться.

– Ты в моей кровати.

– И?

– Без одежды.

– Это временное обстоятельство. Не привыкай.

Пытаюсь подняться, но его ладонь обхватывает моё запястье.

Он не дёргает, не тянет назад. Просто удерживает.

Я перевожу взгляд на его пальцы, затем на лицо.

– Отпусти.

Он отпускает сразу, и вот это в нём странное.

Вчера, когда я сказала убрать руки в коридоре, он тоже сделал это без спора. Не пытался доказать, что лучше знает, чего я хочу. Не хватал снова. Не называл мой отказ кокетством.

А в душе спрашивал. Дважды. Последний шанс передумать.

Чёрт. Это почему-то отзывается внутри сильнее, чем все его прикосновения. Хотя прикосновения тоже были…

Нет. Не вспоминаем! Иначе я точно никуда не уйду.

Спускаю ноги с кровати и встаю. Голова кружится, но я успеваю ухватиться за спинку кресла.

Максим сразу приподнимается.

– Сядь.

– Даже не начинай.

– У тебя голова кружится.

– Это от осознания масштаба вчерашней ошибки.

– Ошибка длилась несколько часов.

– Я основательно подхожу к провалам.

– Вижу.

Нахожу на кресле его рубашку и надеваю. Она доходит почти до середины бедра. Пахнет им, что совершенно не помогает вернуть мозг в рабочее состояние.

Максим садится, прислонившись спиной к изголовью.

И вот теперь мне становится совсем нехорошо.

Взъерошенные тёмные волосы. Щетина. Обнажённый торс. Спокойный взгляд. Одеяло на бёдрах.

Это неприлично. Мужчина не имеет права так выглядеть с утра. Особенно если женщина рядом напоминает незаконнорождённую дочь домовёнка и похмелья.

– У тебя есть кофе? – спрашиваю я.

– Сейчас закажу, – сразу же отвечает.

– Не нужно.

– Ты только что спросила.

– Я передумала.

– За три секунды?

– Я гибкая личность.

– Это я тоже заметил.

Щёки начинает жечь. Вот ведь скотина. Говорит почти без эмоций, а я не понимаю, он намекает или просто констатирует факт.

– Орлов, – произношу предупреждающе.

– Змея, – отвечает он тем же тоном.

Ах да, моя мысленная заметка, выяснить кто он такой, и откуда знает меня. Хотя после того, как я ему вчера сама объясняла, что мои змеиные афоризмы связаны на прямую с моей фамилией, он даже бровью не повёл.

– Не называй меня по фамилии.

– Почему?

– Когда это делаешь ты, звучит так, будто нашёл редкий биологический вид и теперь решаешь, стоит ли препарировать.

– Не стоит.

– Брезгуешь?

– Хочу оставить живой.

Я замираю. И он тоже. Несколько секунд в комнате стоит странная тишина. А у меня опять непонятное чувство: меня сейчас послали или похвалили?

Или это уже я заразилась его манерой разговаривать так, чтобы окружающие потом ещё полдня пытались понять, что произошло?

– Очень благородно, – говорю наконец. – Но можешь не волноваться. Я покину твой унылый заповедник добровольно.

– Я отвезу.

– Нет.

– Почему?

– Потому что не хочу.

– Сильный аргумент.

– Пользуйся. Иногда помогает избежать нежелательного отцовства и уголовной ответственности.

Максим отбрасывает одеяло и встаёт.

Я отворачиваюсь.

Не потому, что смущаюсь. Просто уже всё видела. Много раз. Со всех доступных ракурсов. И вообще, я занята. Очень внимательно рассматриваю серую стену, которую вчера уже успела оскорбить.

– Ты можешь смотреть, – произносит он за спиной.

– Чего я там не видела?

– Могу напомнить.

– Не сомневаюсь, что ты уже составил график презентаций.

Слышу его шаги. Он проходит слишком близко, задевает моё плечо и скрывается в ванной.

Дверь остаётся открытой.

Ну разумеется. Меня, моим же оружием. Быстро учишься, Орёл. Воспитанный, самоуверенный, скучный и очень красивый.

Звук воды заставляет тело отозваться горячей волной.

Ой Нет. Нет-нет-нет!

Душ у нас уже был. И второй тоже. Третий будет выглядеть не как случайная ночь, а как заявка на абонемент. Мне это не нужно.

Нахожу платье в гостиной. Оно лежит там же, где я его бросила. Поднимаю с пола, осматриваю. Помятое, но целое. А это уже достижение.

Телефон и сумочка остались у Сашки. Туфли нахожу возле двери. Одна лежит на боку, вторая каким-то чудом оказалась под журнальным столиком.

А трусиков нет. Ах да, они же снимались в ванной. Зараза.

Возвращаюсь в комнату и застаю Максима уже в дверях ванной. На бёдрах полотенце, волосы мокрые, по груди стекают капли воды.

Ненавижу его. Уважительно, страстно и с возможностью повторения. Но всё равно ненавижу.

Ну нельзя так выглядеть с утра! Между нами нет ни единого живого диалога, но воздух в комнате начинает потрескивать от напряжения. Я в его рубашке, он в одном полотенце.

– Всё нашла? – спрашивает лениво Орлов.

– Почти, – отвечаю и наблюдаю, как он подходит ближе.

Слишком близко. Я остаюсь на месте исключительно из принципа. Не потому, что ноги внезапно отказались выполнять команды.

– Яна, – он произносит моё и без насмешки, низко и почти ласково, будто пробуя на вкус.

Вот только сокращённо меня можно называть только близким. А этот экземпляр к этой категории не относится.

Сердце сбивается, и я злюсь. На себя, разумеется. Он-то что? Стоит. Красуется. Воду на ковёр капает.

– Что? – огрызаюсь я.

– Останься на завтрак.

Вот теперь действительно страшно. Мозг вопит дурниной. Мигая всеми оттенками красного.

Секс – это просто. Секс мне понятен. Взаимное желание, несколько приятных часов, душ и расставание без лишних вопросов.

Завтрак – уже опасная территория.

На завтраках разговаривают. Смотрят друг на друга при дневном свете. Запоминают, кто какой пьёт кофе. Иногда обмениваются телефонами, а затем начинают писать бессмысленное «как ты?».

Не люблю «как ты?».

Если я захочу рассказать, как я, люди об этом пожалеют.

– Нет, – отвечаю я.

Максим молчит, но не отходит.

– Почему?

– Потому что я не завтракаю с мужчинами, с которыми случайно оказалась в постели.

– Часто оказываешься?

– Началась статистика? Тогда доставай таблицу. Я подумаю, какие показатели тебе предоставить.

Его лицо становится жёстче. Не понравилось птичке. Но почему-то это приносит удовольствие.

– В таком случае я вызову машину.

– И это не нужно.

– Телефона у тебя нет.

– Язык есть. Договорюсь на ресепшене.

– В этом я не сомневаюсь.

Обхожу его. С каждым шагом чувствую взгляд между лопаток. А войдя в ванную, больше не совершаю вчерашнюю ошибку. Дверь закрываю за собой да ещё и замок проворачиваю.

Пока натягиваю платье, замечаю в углу возле душевой кабины чёрное кружево. Нашлись. Поднимаю трусики двумя пальцами.

Мокрые. Надевать точно не буду. Несколько секунд смотрю на них, а затем на своё отражение. Волосы спутаны, на губах не осталось помады, на шее краснеет след.

Орлов, зараза. Прикрываю метку волосами. А вот трусики можно выбросить. Или…

Улыбка появляется сама.

Вытираю их полотенцем и возвращаюсь в комнату. Максим уже надел брюки, но пока без рубашки. Стоит у окна и разговаривает по телефону.

– Подготовь полный отчёт к понедельнику, – говорит он холодно. – Меня интересуют все связанные компании и движение денег за последние три года. Особенно филиалы на юге.

Деловой Орлов, оказывается, совсем другой человек.

Вчерашний мужчина из душа исчез. Теперь передо мной расчётливый бизнесмен, рядом с которым хочется проверить, умеет ли он вообще терять контроль.

Умеет. Я свидетель.

Максим поворачивает голову и наши взгляды встречаются.

Я поднимаю руку, показываю, что ухожу. Он хмурится и делает шаг ко мне, но собеседник в телефоне что-то спрашивает.

И я мысленно посылаю этого спаситель тысячу сердечек в карму.

Выхожу в гостиную, нахожу гостиничный блокнот и ручку. Пишу несколько строк, складываю лист пополам.

Кладу его на подушку, а сверху оставляю чёрные трусики.

Смотрю на композицию и довольно киваю.

Красиво, содержательно и запоминающе. Надеюсь, он оценит.

Быстро надеваю туфли и выхожу из номера. Дверь закрывается бесшумно.

Только в лифте полностью осознаю, что на мне нет белья. Ткань платья скользит по коже при каждом движении, напоминая обо всём, что было ночью.

Прекрасно, Янка. Просто великолепно. Так я ещё не заканчивала ночные приключения. Ну а если встречу кого-то знакомого, скажу, что это новая система вентиляции. Но пока я добираюсь до номера Сашки, никого не встречаю и это успокаивает.

Сашки в номере уже нет. Но это к лучшему. Я не готова сейчас отвечать на вопросы подруги. Да её сейчас не до меня. Беру сумку с вещами и быстро переодевшись, иду на выход.

Я вообще не могу сообразить, что меня так напрягает. Но оставаться сегодня здесь нет желания. Можно успеть съездить домой. У меня же законный выходной. Потискаю племянников и заодно придумаю, как ещё скоротать отпуск.

Ох, знала бы, что меня ждет через несколько часов, я бы пересмотрела приглашение Орлова.

Глава 4

***

Заканчиваю разговор через несколько минут. Оглядываю пустую спальню, затем замечаю листок на подушке и её кружевные трусики. Подхожу, беру белый лист и разворачиваю.

«Орёл оказался не курицей. Можешь считать это положительным отзывом.

P. S. Трусики оставляю в качестве чаевых. Не благодари – тебе идут трофеи.

Янина Змея».

Перечитываю записку дважды, перевожу взгляд на чёрное кружево и медленно улыбаюсь. А ещё впервые за долгое время утро не кажется повторением предыдущего.

Открываю файл с досье на Янину и снова чувствую, как губы слегка приподнимаются.

С экрана на меня смотрит строгая, женщина. Волосы убраны в гладкий хвост, белая блуза, тёмный жакет. И взгляд такой, словно фотограф только что предложил ей скидку на собственное достоинство.

Совсем не такая, какой я видел её несколько минут назад.

Не растрёпанная, не смеющаяся, не обнажённая. Не та, что кусала мои губы и смотрела в глаза, когда я входил в неё под горячими струями воды.

Мать твою. Закрываю фотографию и отбрасываю телефон на кровать. Но это нихрена не помогает.

Память охотно подсовывает детали, которые мне сейчас совершенно не нужны. Запах её мокрых волос. Зелёные глаза. Сбитое дыхание. Тихий смех, сменившийся стоном. И то, как она ушла.

Без номера телефона, без попытки задержаться, без обычного утреннего спектакля. Не попросила вызвать машину. Не оставила контакты. Даже завтрак восприняла почти как оскорбление.

Оставила трусики и записку. Как будто это я был ночным развлечением.

Совершенно не свойственно для себя провожу пальцем по экрану, снова открыв фотографию, и тихо произношу:

– До понедельника, Змея.

Но отделаться от её реакции не получается. Когда я предложил позавтракать, в её глазах мелькнуло не отвращение и даже не раздражение. На секунду появилась растерянность. Почти испуг. И только потом вернулся привычный холод, обильно приправленный ядом.

И это странно. Секс её не испугал. Незнакомый мужчина в клубе не испугал настолько, чтобы она позволила кому-нибудь это заметить. Даже когда пальцы дрожали, Змея продолжала смотреть на всех так, словно выбирала, кого из присутствующих казнить первым.

А обычный завтрак заставил её закрыться.

Я привык к отношениям другого рода. Взрослым, понятным и заранее ограниченным. Ужин. Ночь. Иногда несколько встреч, если обоих всё устраивает. Без завтраков, звонков и вторжения в жизнь.

И сам не понимаю, зачем её позвал. Вероятно, хотел проверить, какой Янина бывает после кофе. Или не хотел, чтобы она уходила.

От последней мысли становится неуютно.

Всего одна ночь. Даже не ночь – несколько часов. А эта женщина уже заставляет меня анализировать выражение её лица и гадать, почему она отказалась от завтрака.

Мобильный снова оживает входящим вызовом. На экране высвечивается имя, от которого напряжение слегка отпускает.

Глеб. Нажимаю на принять.

– Доброе утро, Максим Сергеевич, – в трубке звучит подозрительно весёлый голос.

– Когда ты начинаешь говорить со мной таким тоном, моя задница сжимается до неприлично маленьких размеров.

– Главное, чтобы член не сжимался, – ржёт Авдеев. – В твоём возрасте это уже тревожный симптом.

– Зачем звонишь?

– Узнать, понравилась ли тебе информация по Змее.

И вот вроде бы я должен спокойно ответить, но что-то неприятно скребёт в груди. Не нравится, что он говорит о ней так свободно. Хотя ещё вчера я сам потребовал поднять всё, что возможно.

Глеб выполнил работу. Но сейчас мне неожиданно хочется закрыть от него файл вместе с самой Яниной. И это уже не просто паршиво. Это тревожный диагноз.

– Вполне, – отвечаю односложно.

– Ух ты, – присвистывает друг. – И всё? А где твои обычные умозаключения? «Объект перспективный, эффективность высокая, эмоциональная устойчивость сомнительная». Ты же каждого человека разбираешь на детали быстрее, чем я новый ноутбук.

– Ноутбук хотя бы молчит.

– А Змея, судя по характеристике, не умеет?

– Не замечал.

В трубке повисает тишина. Короткая и слишком опасная. Для меня.

Но я уже знаю Глеба достаточно, чтобы понять: механизм запущен. Сейчас он соберёт в одну картину каждую интонацию, паузу и неосторожно произнесённое слово.

– Ты её видел, – заключает он, и не спрашивает.

– Видел, – нет смысла что-то скрывать. Тем более, этот идиот может узнать всё и сам.

– Когда?

– Вчера.

– Где?

– В клубе.

– В каком смысле – в клубе? – голос Глеба становится слишком любопытным.

– В прямом, Авдеев. Это заведение, где люди пьют, общаются и периодически принимают решения, о которых утром предпочитают не вспоминать.

Глеб снова замолкает. Затем слишком медленно и очень довольно произносит:

– Макс, а ты сейчас где?

– В гостинице.

– Один? – ещё один вопрос, а я перевожу взгляд на записку.

– Уже да.

Тишина становится почти осязаемой.

– Твою мать, Орлов! – наконец взрывается Глеб. – Ты трахнул Змею?

– Выбирай выражения, – слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать.

Авдеев тоже это замечает.

– О-о-о, – тянет он. – Всё даже хуже, чем я подумал.

– Замолчи.

– Нет, подожди, – не унимается Глеб. – Ты попросил меня срочно собрать информацию по дочери нового клиента. Я собрал. Потом ты случайно встретил её в клубе, после чего проснулся в гостинице и теперь рычишь на меня за слово «трахнул». Орлов, ты не просто оценивал будущего партнёра. Ты провёл собеседование с практической частью.

– Я оценивал товар лицом.

Цинично. Жёстко. Неуместно. Но лучше так, чем объяснять, почему чёрное кружево до сих пор лежит рядом с моей рукой, а записку я не выбросил сразу.

– И как товар? – хмыкает Глеб.

Взгляд снова прикипает к фотографии на экране. В пальцах появляется почти физическое желание прикоснуться. Только не к бездушному стеклу, а к бархатистой коже Змеи.

– Качественный, – отвечаю холоднее, чем необходимо.

– А если она услышит, как ты её называешь?

– Не услышит.

– Жаль. Я бы посмотрел, как она вырывает тебе язык. Или что-нибудь другое, чем ты вчера пользовался активнее.

– Авдеев.

– Всё-всё, молчу. Почти.

Я поднимаю с кровати её трусики и несколько секунд рассматриваю кружево.

Выбросить.

Разумный поступок взрослого человека. Но вместо этого открываю ящик прикроватной тумбы и кладу их туда вместе с запиской.

Мать твою!

– Так, – голос Глеба меняется. Веселье остаётся, но становится тише. – Что не так?

– Ничего.

– Ты же знаешь, что мне не обязательно находиться рядом, чтобы понять, когда ты врёшь?

– Поэтому ты до сих пор не женат?

– Нет. Я не женат, потому что уважаю женское разнообразие и не хочу обижать остальных одним окончательным выбором.

– Благородно.

– Я стараюсь.

Подхожу к окну. Внизу город уже проснулся. Машины тянутся по проспекту, люди спешат по своим делам. Обычное утро. Только внутри всё не так. Слишком много движения для человека, который давно научился ничего лишнего не чувствовать.

– Ты опять не спал? – спрашивает Глеб, и вся идиотская лёгкость исчезает так, будто её и не было.

Происходящее снова обретает своё привычное очертание внутренней пустоты и ледяного спокойствия.

– Спал, – и я не вру.

Впервые за четыре года я заснул в эту ночь. А проснулся из-за того, что рядом было слишком тепло и… приятно.

Чувствую себя конченным предателем, но ничего не могу поделать.

– Я не про эту ночь, – слышу уточнение от Глеба и смотрю на собственное отражение в стекле.

– Не начинай.

– Я и не начинал. Просто сегодня дата… – но Глеб не договаривает, а мои пальцы сильнее сжимают телефон.

Знал, что он вспомнит. Глеб всегда помнит. Иногда мне кажется, он хранит мою жизнь в своей голове лучше, чем я сам.

Четыре года. Прошло ровно четыре года с того утра, когда я очнулся в больнице и первым увидел Авдеева. Не врачей. Не родителей. Не полицейского.

Глеб сидел на пластиковом стуле возле окна. В разорванной рубашке, испачканной кровью. Моей и Лериной.

Я тогда ещё не знал, что её уже нет. Только и спросил, где жена.

А он промолчал. Второй раз спросил.

Он подошёл, положил ладонь мне на плечо и впервые за всё время нашего знакомства не нашёл ни одной своей идиотской шутки.

Потом я увидел его глаза. И всё понял.

– Я помню, – произношу глухо.

– Знаю.

– Тогда зачем напоминаешь?

– Потому что ты последние четыре года в этот день либо напиваешься, либо работаешь до состояния клинической смерти. А сегодня проснулся с женщиной.

– Это ничего не значит.

– Возможно, – слишком уклончиво произносит Глеб, и не спорит.

Он редко спорит со мной о Лере. Знает: если надавить сильнее, я просто отключусь. Не телефон – себя.

А это намного хуже.

– Возможно? – переспрашиваю я.

– Возможно, ничего не значит, – спокойно продолжает Глеб. – А возможно, твоя голова впервые за четыре года решила не устраивать тебе персональный филиал ада.

– Ты слишком много говоришь.

– Зато ты слишком мало. Мы прекрасно дополняем друг друга.

– Не льсти себе, – отрезаю холодно.

– Я не себе льщу, а нам. Мы с тобой почти идеальная пара, если не учитывать, что ты мне не даёшь и готов убить за каждую попытку проявить заботу.

– Авдеев.

– Да понял я. Не продолжаю, – о он действительно замолкает.

Ненадолго, разумеется. Глеб физически не способен долго находиться в тишине. Но эти несколько секунд нужны нам обоим.

Четыре года назад он не просто сидел возле моей больничной койки. Он нашёл меня первым.

Вытащил из машины, когда я ещё пытался дотянуться до Леры. Остановил кровь. Дождался спасателей. Потом поехал в больницу и три дня почти не уходил, пока врачи решали, останусь ли я в живых.

Я узнал об этом позже. Сам Глеб никогда не рассказывал.

Сказал только:

– Ты был мне должен слишком много денег. Не мог же я позволить тебе так безответственно сдохнуть.

Денег я ему не был должен. Зато жизнь – да. И мы оба об этом никогда не говорим.

– Ты сегодня поедешь туда? – спрашивает он наконец.

Мне не нужно уточнять куда. Это единственный путь, который я повторяю с маниакальной регулярностью каждый год.

– Поеду.

– Хочешь, составлю компанию?

– Нет.

– Я так и думал. Поэтому приеду сам.

– Тогда зачем спрашивал?

– Проверял, не стал ли ты с возрастом более дружелюбным. Но нет. Стабильность – признак мастерства.

– Глеб. Не приезжай, – прикрываю глаза и медленно произношу.

– Поздно. Я уже договорился с твоей матерью, что прослежу, чтобы ты сегодня хотя бы поел, – он упоминает маму, а я снова вспоминаю, что не звонил ей два дня. – Она обещала мне пирог.

– Продажный предатель, – хмыкаю я, но уже обречённо.

– У каждого есть цена. Моя с вишней и хрустящей корочкой, – и даже вижу, как друг нагло облизывается, а в уголке губ снова появляется улыбка.

А это плохо. Слишком часто за одно утро. Да ещё в такой день.

Я смотрю на прикроватную тумбу. За закрытой деревянной панелью лежат записка и чёрное кружево. Два доказательства того, что прошедшая ночь мне не приснилась.

Воспоминание о Янине должно вызывать раздражение. Я допустил ошибку. Переспал с женщиной, с которой через несколько дней предстоит вести сложный проект. Создал ненужную переменную в и без того непростом уравнении.

Но вместо раздражения внутри возникает странное тепло. Неправильное. Почти забытое. И именно сегодня это ощущается предательством. Будто я не имею права думать о другой женщине в годовщину гибели жены.

– Макс, – тихо произносит Глеб. – Прекрати наказывать себя за то, что сегодня утром тебе было не так паршиво, как обычно.

Сжимаю челюсти. Иногда я ненавижу его способность слышать то, что я не произношу вслух.

– Ты не знаешь, о чём я думаю.

– Конечно, знаю. Ты очень предсказуемый, когда пытаешься убедить всех, что у тебя вместо сердца квартальный отчёт.

– Оно сгорело.

– Нет, – неожиданно жёстко отвечает Глеб. – Сгорело бы – ты не тащился к памятнику каждый год. Не хранил её вещи. Не просыпался от кошмаров. И не смотрел на любого человека, который пытается к тебе приблизиться, как на потенциальную угрозу.

– Решил сменить профессию?

– Нет. Психологом я бы умер от голода. Ни одна нормальная женщина не станет платить мне за то, что я и так отлично делаю бесплатно.

– Что именно?

– Лезу в душу и раздражаю. Вторая часть особенно хорошо получается.

– Тут даже не поспоришь, – беззлобно хмыкаю.

– Вот и славно. Значит, сегодня в шесть у входа.

– Я сказал, что поеду один.

– А я сказал, что буду у входа. Можешь сделать вид, что мы встретились случайно.

– На кладбище в годовщину смерти моей жены?

– Совпадения иногда происходят.

Взгляд снова цепляется за тумбу. Иногда происходят не только совпадения.

Например, можно совершенно случайно встретить будущего делового партнёра в стриптиз-клубе. Совершенно случайно пойти следом за ней в коридор. А потом так же случайно проснуться с её ногтями на собственной груди.

– Что ещё ты узнал о Змее? – спрашиваю я.

– Мы закончили разговор о твоём психическом состоянии?

– Мы его не начинали, – и лучше быть в таком состоянии, чем переживать личный ад раз за разом.

– Хорошо. Запишем как ремиссию.

Слышу шелест и щёлканье клавиш. Глеб, вероятно, уже открыл собранные материалы.

– Янина Маратовна Змея, тридцать лет, – начинает он нарочито официальным тоном. – Дочь Марата Сергеевича Змеи. Мать – Алевтина Романовна. Старший брат – Иван Маратович, женат на Надежде, есть дети. Семья дружная, финансово обеспеченная, скандалов почти нет. Сама Янина не замужем, официальных длительных отношений за последние два года не обнаружено.

– Я читал досье.

– Тогда зачем спрашиваешь?

Хороший вопрос.

Мне нужна информация не о её образовании, счетах или опыте работы. Это всё уже есть в файле. Мне хочется понять её.

Почему она позволяет незнакомому мужчине приблизиться к себе, но пугается предложения позавтракать? Почему подставляет под удар тело, но прячет любую слабость за язвительностью? Почему дочь одного из богатейших людей региона лично ездит по филиалам и вытаскивает их из кризиса, хотя могла бы всю жизнь заниматься благотворительностью, одеждой и поиском подходящего мужа?

И почему в семейных фотографиях она почти всегда стоит немного в стороне?

– Что известно о её отношениях с отцом? – спрашиваю я.

Щёлканье клавиш прекращается.

– Нормальные.

– Это не ответ.

– Потому что вопрос странный. Ты просил деловое досье, а не расшифровку семейных травм.

– Глеб.

– Хорошо. С отцом отношения близкие, но рабочие. Она с двадцати двух лет в структурах семьи. Марат Сергеевич регулярно отправляет дочь в проблемные филиалы. В удачные проекты чаще ставит сына.

И вот теперь я хмурюсь.

– Почему?

– Официально – потому что у Ивана больше опыта в стратегическом управлении. Неофициально… – Глеб делает паузу. – Янина эффективнее в кризисе. Она быстро принимает решения и умеет заставить людей работать, когда все остальные уже составляют списки виноватых.

– Значит, её используют как антикризисного управляющего.

– Или доверяют самое сложное. Зависит от того, с какой стороны смотреть.

Именно.

Для Марата Сергеевича это может быть проявлением доверия.

Для его дочери – постоянным доказательством, что ей достаётся только то, что остальные уже сломали.

– Кто входит в ближайшее окружение семьи? – спрашиваю я.

– Орлов, ты сейчас собираешься работать с фирмой или жениться на её владелице?

– Собираюсь понять, кто может влиять на решения Змеи, – произношу то, что меня сейчас волнует.

Но почему, я разберусь позже.

– На решения старшего или младшей?

– Обоих.

– Ладно, сделаю вид, что поверил тебе, – хмыкает Глеб. – Есть один человек, который может оказаться полезным. Виктор Андреевич Корнеев. Старый партнёр Марата Сергеевича, крёстный Янины. Вхож в дом, присутствует почти на всех семейных мероприятиях. С Маратом они знакомы больше тридцати лет.

Имя кажется смутно знакомым.

– Чем занимается?

– Всем и ничем. Был строительный бизнес, потом логистика, позже вкладывался в гостиницы. Пару раз выходил в хороший плюс, но в последние годы его компании держатся на честном слове, старых связях и кредитах.

– Связан с фирмой Седова?

– Прямо – нет.

– А косвенно?

– Проверяю.

– Проверь глубже.

– Уже. Есть ещё кое-что, – эта способность и есть самой ценной в Глебе, он всегда находит то, что могут не найти другие.

– Корнеев несколько лет назад пытался зайти в один из проектов Седова через подставную фирму. Сделка сорвалась. Следы слабые, документы старые, но связь есть.

– Почему этого нет в основном отчёте?

– Потому что я только сейчас нашёл. У меня, в отличие от некоторых, тоже случилась ночь. И не с финансовой отчётностью.

– Завидую женщине.

– Не нужно. Она осталась крайне довольна.

– Ты у неё спросил?

– Такие вещи мужчина чувствует.

– Тогда соболезную ей, – подкалываю его, а Глеб фыркает.

– Всё, что найду по Корнееву, пришлю отдельно. Но там может ничего не быть. Пересечения в бизнесе – обычное дело.

– Знаю.

И всё же имя я запоминаю.

Не потому, что считаю крёстного Янины виновным в проблемах новой фирмы. Для этого нет оснований.

Просто опыт научил: случайности чаще всего оказываются плохо изученными закономерностями.

– И ещё, – добавляет Глеб. – В документах Седова есть несколько платежей через южные филиалы. Деньги уходили на компании-однодневки. Владельцы номинальные. Один умер, второй исчез, третья – пенсионерка, которая думает, что владеет цветочным киоском.

– Подними всю цепочку.

– Уже поднимаю. Но быстро не будет. Кто-то хорошо подчистил следы.

– Насколько хорошо?

– Настолько, что мне стало интересно, – а вот это многое меняет.

Глеб любит сложные задачи. Если он говорит, что следы подчистили хорошо, значит, работал не бухгалтер Седова и не случайный мошенник.

Кто-то заранее понимал, что фирму будут проверять.

– К понедельнику дай мне предварительную схему.

– Постараюсь.

– Не постарайся. Сделай.

– Как же приятно снова слышать родного властного мудака. А то после твоей ночи со Змеёй я уже решил, что ты стал человеком.

– До вечера, Глеб.

– В шесть. И поешь, – отвечает друг, а я отключаюсь.

Несколько секунд стою у окна, затем возвращаюсь к кровати и открываю тумбу. Записка лежит сверху. Поднимаю её ещё раз.

«Орёл оказался не курицей».

Абсурд. И я должен выбросить. Но вместо этого складываю лист аккуратнее и убираю во внутренний карман пиджака.

Трусики оставляю в ящике. Не потому, что собираюсь хранить их как трофей. Просто выброшу позже.

Когда вернусь.

Вот только самому себе верится с трудом.