Читать книгу "Дерзкий. #плохая_девочка"

Лина Мак
Дерзкий. #плохая_девочка

Глава 1

Хорошие девочки должны спать в час ночи. Они уже смотрят десятый сон и дают уставшему организму отдохнуть, потому что завтра будет снова день, снова обязанности, снова работа и…

– Лёля, – хрипловатым голосом тянет эта наглая рожа, что сидит сейчас развалившись в кресле.

Он прикрывает глаза всего на мгновение и слишком наигранно откидывает голову на подголовник, будто пробуя на вкус моё имя. Ноги широко расставлены, на голове короткий ёжик волос. Тело спортивное, даже очень, но он и не качек.

Вся комната пропитана его запахом и чем-то ещё опасным. От таких парней, хорошие девочки должны держаться подальше. От них всегда одни проблемы. Но я не могу уйти. Не имею ни малейшего права!

– Мышка, которая пришла в пасть льва для того, чтобы спасти… кого, малышка? – спрашивает он, растягивая каждое слово с такой ленцой, что будто ему всё равно.

Но от его голоса у меня по спине пробегает мороз, который поднимается к волосам на затылке и покалывает кожу головы, неприятно царапая все нервные окончания.

Я слишком хорошо знаю таких парней. Это не та масса, которая любит казаться крутой, но только начинает касаться чего-то серьёзного, как они превращаются в сыночек-корзиночек и сразу же прячутся за юбки. А потом удивляются, почему в нашем мире у девушек яйца больше.

Это та порода от которых ты получаешь самое большое удовольствие в жизни, и талантливо, даже филигранно, разбитое сердце. Которое потом не соберёшь никогда.

Но сейчас не об этом. Я же воспитанная. Я всегда старалась держаться на расстоянии от всего этого дерьма. Но это я, а у меня есть ещё братик, чтоб ему пусто было!

– Я пришла сюда за братом, – отвечаю спокойно, будто снова попала на практику в психиатрическую клинику и общаюсь с буйным пациентом.

Главное же что? Правильно! Не провоцировать.

– Да? – он вскидывает бровь и снова осматривает меня слишком придирчиво.

Да, выгляжу я простенько для этого места. Но лучше уж так, чем светить своими прелестями.

Худи оверсайз, под которой спрятан спортивный топ, джинсы трубы, волосы собраны в небрежный пучок, чтобы не мешали, и никакого макияжа.

– И кто же твой братик? – спрашивает он издевательски, хотя прекрасно знает кто. – А знаешь, я придумал. Давай я сегодня побуду твоим братиком. И ты меня спасешь.

От его расслабленности не осталось и следа. Он быстро, но так грациозно встаёт с низкого кресла, что я невольно сглатываю от усиливающегося напряжения.

Колючий взгляд слишком светлых, голубых глаз, проходится по мне снова, задержавшись на губах, которые так позорно пересохли в моменте.

Майка натянулась на его напряжённом теле, а в свете красных приглушённых ламп этой комнаты он напоминает мне настоящего демона.

Костяшки сбиты, на губе запёкшаяся кровь, а на предплечье виден приличный такой синяк, но он будто не чувствует этого всего.

Он делает всего один шаг. Не больше. А мне хочется отступить на три. Но я не отступаю. Потому что хорошие девочки, может, и спят в час ночи, но плохие вещи с ними случаются именно тогда, когда они начинают пятиться.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спрашиваю ровно совершенно не то, что должна.

Голос не подводит, и это радует. Хоть что-то во мне сегодня работает по инструкции.

– А мне понравилось, – он наклоняет голову набок, разглядывая меня, как медсестра разглядывает вену перед проколом. – Лёля. Ласково так. Прямо малышка.

– Меня зовут Алёна.

– Мне не Алёна нужна была, – он усмехается разбитой губой, и в этой усмешке нет ни капли веселья. – Твой Митька, когда ему рёбра считали, орал не «мама». Он орал: «Лёлю не трогайте».

И вот тут у меня внутри что-то обрывается. Тихо, без звука. Как нитка на шве.

Потому что до этой секунды я ещё держалась за версию, что мой девятнадцатилетний идиот просто влез в долги. Что сейчас я заплачу, отвешу ему подзатыльник, привезу домой, и мама даже не узнает.

Но фраза «когда ему рёбра считали» заставляет меня замереть.

– Где он? – я слышу свой голос со стороны, и он мне не нравится.

– Заинтересовалась, – довольно тянет этот. – А то стояла тут, как отличница у доски. Даже скучно стало.

– Где мой брат?

– Идём.

Он разворачивается и идёт к двери – вот так просто, будто мы договорились, будто я уже согласилась на что-то, о чём мне ещё не сказали. И я иду за ним.

Умница, Алёна. Пятёрка по глупости. Автоматом.

Коридор узкий, бетонный, с гудящей за стеной толпой. Гул живой, плотный. Так гудит только большая масса людей, которая пришла посмотреть, как кому-то будет больно. Пахнет потом, железом и дешёвым антисептиком, и от этого запаха у меня в голове щёлкает переключатель: приёмник, ночная смена, каталка.

Так проще. Пусть будет смена. Пусть будет работа.

– Осторожно, тут ступенька, – не оборачиваясь, бросает он.

– Спасибо, я вижу, – отвечаю на автомате.

– Ты много чего сейчас увидишь, мышка. Держись за мою руку, если что, – дерзко хмыкает он и протягивает в мою сторону руку.

А я даже не сразу соображаю, что сравнение у меня пришло такое, что в пору захохотать. Да только не смешно. Но это я узнаю позже. А пока…

– Обойдусь.

– Как знаешь, – и теперь я замечаю оскал на его губах, как только он толкает дверь и чуть поворачивает в голову в мою сторону.

И вся моя ночная смена, весь мой профессиональный тон, вся моя выдержка – всё это сыпется на пол одним движением.

Митя сидит на полу у стены. Мой Митя. С которым мы делили одну комнату двенадцать лет. Который в семь лет клялся, что женится на мне, потому что «другие девочки дуры». Который вчера писал мне «Лёль всё норм не парься».

Ну что! Зашибись у него «всё норм». Левый глаз заплыл так, что не открывается. Губа рассечена. Футболка на груди тёмная, и я очень надеюсь, что это не то, чем кажется. Он держится за бок – правой рукой, локоть прижат, дышит мелко, поверхностно, короткими глотками.

Так дышат, когда рёбра повреждены.

– Лёль, – сипит он и пытается улыбнуться. – Ты чё… ты чё тут…

– Молчи.

Я уже на коленях рядом. Уже держу его лицо в ладонях, поворачиваю к свету, и руки у меня – я вижу это со стороны, как чужие – совершенно спокойные.

Спасибо, кафедра. Спасибо, три ночных смены в неделю. Внутри меня орёт двадцатидвухлетняя девчонка, а руки работают сами по себе, засовывая эту истеричку подальше.

– Смотри на меня. За пальцем следи. Тошнит? – быстро произношу каждое слово.

– Не-а…

– Голова кружится?

– Лёль, я норм… – пытается сопротивляться Митька, но я вижу его норм. И знаю чем он заканчивается.

– Я спросила: кружится?

– Немного, – сдаётся он.

– Дыши. Только не глубоко, не надо. Вот так, спокойно, – быстро отдаю четкие команды.

Задираю футболку. Слева, по восьмому-девятому ребрам уже растекается гематома. Пальпирую ребро, он шипит и дёргается, но характерного похрустывания нет, что уже хорошо. Живот мягкий. Очень хорошо.

– Пить давали?

– Нет.

– И не давайте, – говорю в пустоту, потому что не готова сейчас обернуться и посмотреть в глаза этому животному. – Если внутреннее кровотечение – оперировать на полный желудок нельзя.

Но за спиной – тишина. Ни ржача, ни шуточек, ничего, что я уже мысленно жду. Оборачиваюсь и натыкаюсь на его внимательный взгляд.

Он стоит в дверях, прислонившись плечом к откосу, руки в карманах, и смотрит на меня так, как никто и никогда на меня не смотрел.

Без наглости. Без насмешки. Но с таким интересом, с каким смотрят на инструмент, который случайно оказался ровно тем, что нужно.

И вот от этого взгляда мне становится по-настоящему страшно. Куда страшнее, чем от всего предыдущего. Неприятные ощущения снова прошивают сознание, но уже поздно сдавать назад.

– Ему нужна больница, – говорю я. – Сейчас. Ушиб рёбер, возможно, сотрясение.

– Не нужна, – лениво отвечает он.

– Ты врач?

– Нет, – он отталкивается от откоса. – Я тот, кто решает, поедет он куда-нибудь или нет.

– Он поедет со мной.

– Полтора.

– Что? – не понимаю я его слова.

– Полтора миллиона, Лёля, – говорит он спокойно, без нажима, и от этого спокойствия у меня холодеют пальцы. – Твой братик держал кассу на ставках. Один вечер. Один. И решил, что если поставит чужое на себя – станет большим мальчиком.

– Врёшь, – шепчу я и снова убеждаюсь, что моё предчувствие не подвело.

– Мить, – не отводя от меня глаз, зовёт он. – Я вру?

Тишина. Очень длинная тишина, в которой я слышу, как за стеной толпа взрывается ором – там кто-то кого-то избивает, и людям хорошо.

– Митя. – Я не оборачиваюсь, потому что таких хищников нельзя выпускать из поля зрения, но у голосе проскальзывает мольба: – Скажи, что он врёт.

– Лёль…

Одно слово и вся моя жизнь, аккуратная, расписанная по часам, с ординатурой в планах и маминым «главное – не лезь, куда не просят», складывается пополам и рвётся по сгибу.

Я закрываю глаза. Делаю вдох. Считаю до трёх. Открываю.

– Хорошо, – говорю я и поднимаюсь.

– Хорошо? – он вскидывает бровь и смеётся. – Ты сейчас скажешь, что у тебя нет полутора миллионов. – и это не вопрос.

– Ты сам знаешь, что нет.

– Знаю.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Я не спрашиваю, – он подходит, и теперь между нами всего полшага, и я чувствую его жар, адреналин, кровь. И мне надо смотреть ему в лицо снизу вверх, а это, чёрт возьми, страшно неудобная позиция для разговоров о жизни моего брата: – но мне нравится, как ты держишь спину, когда врёшь.

– Я не вру.

– Врёшь, – довольно тянет Дерзкий будто получает удовольствие от всей этой ситуации. – Ты трясёшься.

– Я не трясусь.

Он медленно поднимает руку и обхватывает мою кисть двумя пальцами. За запястье. Прямо там, где радиальная артерия, где я сто раз в день считаю чужой пульс.

И я понимаю, что мой заходится под его пальцами так, что стыдно.

– Сто двадцать, – говорит он тихо. – Или больше. Ты же считать умеешь, доктор.

Я выдираю руку. Он отпускает – сам, легко, как будто ему и не нужно было держать.

– Это адреналин, – цежу я. – Стрессовая тахикардия. Нормальная физиологическая реакция на угрозу.

– Ага, – соглашается он. – Хорошие обозначение. Я – угроза. Запомни.

– Уже запомнила, – огрызаюсь на автомате.

И тут он улыбается. По-настоящему. И на разбитой губе снова выступает кровь, и в красном свете это выглядит так, что у меня в голове окончательно перегорает пробка приличия.

– Ты мне нравишься, Лёля.

– А мне плевать, – с меня вырывается раньше, чем я прикусываю себе щеку изнутри.

– Я знаю. И это самое интересное.

Он отходит, берёт со стола бутылку воды, отпивает, вытирает тыльной стороной кисти губу, а я снова отмечаю сбитые костяшки, свежая ссадина под большим пальцем, а он оглядывает меня с ног до головы. Уже иначе. Будто прикидывая что-то в голове.

– Ставка, – говорит он. – Полтора ляма. Пацан не отработает – он у нас теперь бегает медленно.

– Не смешно, – вздрагиваю от его слов.

– Не смешно, – соглашается он. – Так что отработаешь ты.

– Я – что?

Мой голос звучит совершенно не так, как я себя чувствую. А чувствую я себя… да не чувствую. У меня паническая атака начинается. Дыхание становится затруднённым, от чего мозг начинает улавливать ложные сигналы, что я задыхаюсь. Желудок стягивает в тугой ком. Ещё несколько спазмов и меня стошнит. Благо я ничего так толком и не поела.

Но это внутри. Внешне я продолжаю стоять между младшим братом и тем, который рассматривает меня, как новую зверушку в своём питомнике.

– У меня каждую пятницу и субботу – восемь боёв. Иногда двенадцать. Разбитые брови, вывихи, сломанные пальцы, отключки. Знаешь, что мы с этим делаем?

– Ничего. Судя по нему, – и машинально указываю в сторону Митьки.

– Мы едем в травму, где сидит хмырь, которому надо платить и который потом стучит куда следует. – Он ставит бутылку. – А теперь у меня будет свой доктор.

– Я не доктор, – говорю я и слышу, какая это жалкая фраза. – Я на шестом курсе.

– Ты сейчас за две минуты сделала больше, чем этот хмырь за год.

– Это называется первичный осмотр, а не «сделала».

– Мне без разницы, как это называется. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Пятница и суббота теперь будут мои. Полгода. И братик твой чист, и никто никогда не узнает, что он вообще тут был. Ни мать, ни бабка, ни мусора.

Бабка. Он и про бабушку знает. Я стою в подвале, в котором пахнет чужой кровью, и очень отчётливо понимаю: обо мне уже собрали информацию.

– Ты давно за нами следишь? – тихо спрашиваю я.

– С того вечера, как подвозил твоего братика домой, – отвечает он без паузы, чуть склоняя голову набок, заглядывая мне в глаза уже под другим углом: – Ты, кстати, спишь мало. Свет в кухне до двух горит.

Меня прошибает так, что я едва удерживаю лицо.

– Ты больной.

– Я аккуратный, – поправляет он. – Больной – это мой брат. С ним ты бы сейчас разговаривала иначе. Точнее, вообще не разговаривала бы.

– И что мне, спасибо сказать?

– Было бы приятно.

– Обойдёшься.

– Ладно, – легко соглашается он. – Тогда просто скажи «да».

Митя за моей спиной сипит:

– Лёль, не надо. Я сам…

– Заткнись, – шиплю я обречённо. – Пожалуйста.

Оборачиваюсь и смотрю на него – на своего дурака, на своего мальчика с заплывшим глазом – и понимаю, что уже всё решила. Ещё в тот момент, когда увидела его на этом полу.

Просто теперь придётся произнести это вслух.

Я возвращаю взгляд на него и только сейчас осознаю, что мне конец.

– Условия мои, – говорю ровно. – Первое: он едет в больницу. Сегодня. Со мной. Рёбра надо снять, и если там гемоторакс, ты будешь искать себе не доктора, а адвоката.

Он молчит секунду, но кивает.

– Второе: я лечу. Я не смотрю, не слушаю, не помню лиц. И я не пишу ничего, что можно предъявить.

– Разумно.

– Третье. – Я делаю вдох. – Ты меня не касаешься. Я здесь только доктор.

Вот тут он замирает. А потом делает шаг. Тот самый, которого я ждала весь этот разговор.

Медленно наклоняется – так близко, что я чувствую его дыхание у виска, его странный, слишком подавляющий запах, и не двигаюсь, потому что если сейчас отшатнусь, то проиграла.

– Лёля, – почти шёпотом. – Я тебя и так не касаюсь.

– Отойди.

– Ты дрожишь.

– Ты меня пугаешь.

– Нет. – Он выпрямляется, и в светлых глазах у него плещется нездоровый азарт. Чистый, злой, мальчишеский. – Пугал бы тебя я – ты бы уже плакала. Ты дрожишь по другой причине, малышка. И тебе это очень не нравится.

– Как. Тебя. Зовут? – выговариваю я по слогам, потому что мне надо хоть за что-то держаться.

– Ден.

– А там? – я киваю на дверь, за которой ревёт зал, где кто-то только что выкрикивал одно и то же слово, пока я щупала рёбра брата.

– А там – Дерзкий.

Ну конечно. А как ещё.

– Пятница, – говорит он, отступая и открывая передо мной дверь. – В девять. За тобой приедут.

– Я сама.

– За тобой приедут, – повторяет он тем же ленивым тоном, каким тянул моё имя в начале. – И, Лёля…

Я оборачиваюсь. И только сейчас понимаю, что зря.

Потому что он смотрит на меня так, будто уже прочитал всё, что я собираюсь скрывать от него следующие полгода.

– К третьему условию мы ещё вернёмся, – говорит Дерзкий. – Обещаю.

_____________________

Дорогие мои читатели, добро пожаловать в мою новую историю, которая пишется в рамках литмоба «#Хэштегнутые».

Дерзкие, опасные, отбитые и совершенно плохие парни, которые никого не оставят равнодушными!

Присоединяйтесь к этим наивняшкам) Будем их воспитывать... ну или он и нас! Как получится.

А вот и на ДЕРЗКИЙ!!!

Глава 2

***

Она уходит с братом под руку – маленькая, злая, с прямой спиной, – и я стою в этом сраном коридоре, как школьник, и смотрю ей вслед.

Двенадцать лет тут ошиваюсь. Видел, как ломаются мужики вдвое старше и втрое здоровее. Как плачут, как торгуются, как сдают своих быстрее, чем я успеваю задать второй вопрос.

А эта встала на колени в чужую кровь и спросила, давали ли ему пить.

– Ты чё, дебил? – Олег отклеивается от стены. Он всё это время стоял там, в темноте, курил и слушал. Красавчик, чтоб его. – Ты нам медсестру нанял?

– Врача.

– Ты нанял бабу, которая знает, где мы, кто мы, и как выглядят наши пацаны без масок.

– Она не сдаст.

– Откуда, – очень спокойно спрашивает мой брат, – ты, Ден, это знаешь?

Я вытираю губу. Кровит, зараза.

– Она за брата пришла. Одна. В час ночи. В такое место.

– И?

– Такие не сдают, Олег. Такие ложатся сверху и терпят.

Он затягивается. Смотрит на меня долго, и я знаю этот взгляд – так на меня смотрят с четырнадцати лет. Отец так смотрит. Мол, младший, дурной, лезет в костёр за красивым.

– Батя узнает – снимет шкуру с обоих.

– Не узнает.

– Ден.

– Что?

– Ты на неё так смотрел, – говорит Олег, – что я даже за тебя испугался.

И уходит. А я остаюсь. И думаю о том, что она сказала «ты меня не касаешься» голосом отличницы, а пульс у неё под моими пальцами был – сто двадцать.

Наивная, злая девочка Лёля с вдёрнутым носик и глазами оленёнка.

У меня будет полгода и двадцать шесть пятниц.

Я тебя научу быть плохой девочкой. Я в этом мастер.

_________________

Нуууу... мы ещё посмотрим, кто и в чём мастер!

А пока... ЖМЁМ СЮДА и идём читать истории, которые уже стартовали в рамках этого литмоба!!!

Однажды в их жизни появится самый настоящий ред флаг. И тогда встанет выбор: оттолкнуть его или податься.

Глава 3

***

Приёмник в третьей городской в три часа ночи – это чистилище.

Я знаю тут всё. Знаю, что автомат с кофе жуёт сотки и не отдаёт сдачу. Знаю, что на рентгене по ночам сидит Валерка, который поставит вне очереди, если попросить и принести шоколадку. Знаю, где лежат чистые пелёнки, а где – те не стоит брать.

Я тут своя. И именно поэтому мне так противно врать.

– Упал, – говорю я ровным голосом. – С лестницы. У подъезда.

Дежурный травматолог, Пал Саныч, смотрит на Митю. На рассечённую бровь. На заплывший глаз. На гематому на рёбрах, аккуратную, как отпечаток. Потом смотрит на меня, а у меня во рту горечь собирается от мерзкого вранья.

– С лестницы, – повторяет он и сводит кустистые брови вместе.

– С лестницы, – подтверждаю, да ещё и киваю для убедительности.

Только кого убедить хочу? Пал Саныча или себя?

– Солодова, – его голос звучит предупреждающе.

– Пал Саныч, – обречённо вздыхаю я, но больше ничего не добавляю.

И он понимает. Не дурак, да и видел такое не раз, и даже не пять. Он знает меня три года. Он писал мне характеристику. Он однажды при всей смене сказал, что у меня «руки на месте, а голова – тем более».

И сейчас, ровно в эту минуту, я уронила уровень его доверия к себе ниже дна, которое пробилось в эту ночь. Потому что с той стороны постучал один Дерзкий, сволочь!

– Снимок, – говорит он наконец. – И мочу на кровь. И чтобы через час я его тут не видел.

– Спасибо, – выдыхаю я, чувствуя будто с плеч не брата снимаю, а бетонную плиту скидываю.

– Не благодари, – он отворачивается. – Мне за это стыдно.

Мне тоже, Пал Саныч. Мне тоже. Но я этого не говорю, а только ниже опускаю голову и веду Митьку на рентген.

Снимок чистый. Трещины нет, ушиб. Гемоторакса тоже нет. Почки целы. Сотрясения нет – зрачки в порядке, тошноты нет, координация в норме. Мой брат отделался тем, что я в конспектах бесстрастно записываю как «повреждение мягких тканей».

Я сижу на кушетке рядом с ним в пустом коридоре и держу его за руку. Митька смотрит в пол и дышит через раз. Не потому, что ему больно, хотя это я не исключаю. Ему стыдно. Вот это намного точнее.

И мне стыдно. А ещё страшно. И ещё… так стоп, Лёля! Вот здесь остановись и не думай дальше. Останавливаемся на стыдно. Остальное – адреналин.

– Лёль, – тихо зовёт Митька, и я неожиданно вздрагиваю от его голоса.

– Молчи, – прошу брата.

Нет ни сил, ни желания слушать его. И вот вроде должно с возрастом становится легче. Мы же растём, начинаем разбираться во многом, набираемся ума.

Но сейчас я чётко понимаю, что кто-то набирает этого самого ума, а к кому-то возраст приходит без него. И это просто задница какая-то. Особенно, если этот кто-то, твой родной брат.

– Лёль, я отдам, – не унимается Митька, чем только злит меня.

– Чем? – не выдерживаю и смотрю на его потерянное выражение лица.

– Я… я найду.

– Тебе девятнадцать, – говорю я тихо, хотя хочется кричать. – Ты учишься на бюджете, потому что мама три года не покупала себе ничего. Ты работаешь курьером за двадцать пять тысяч. Где ты найдёшь полтора миллиона, Митя? Продашь почку? Я тебе даже цену скажу, у меня по урологии пятёрка.

И тут он всхлипывает. Мой брат, метр восемьдесят два, всхлипывает, как в семь лет, когда упал с гаражей, но прибежал не к маме, а ко мне.

И вся моя злость – вся, до последней капли – вытекает из меня, как из проколотой вены.

– Иди сюда, – говорю я и притягиваю его дурную башку к своему плечу. – Тихо. Перестань. Ребро болеть будет.

– Я думал, я смогу, – гундосит он мне в худи. – Я думал, один вечер и будет всё круто. Я видел, как парни поднимают за ночь бешеные бабки…

– А потом видел, как они лежат в этом коридоре? – тихо, но настойчиво перебиваю, чтобы дать понять всё степень идиотизма и этих самых бешеных бабок.

– Нет, – выдыхает Митька.

– Вот и не смотри больше туда, понял? – вроде и спрашиваю, но не останавливаюсь. – Смотри и запоминай. И больше никаких бешеных бабок, Митя. Никаких!

Он только кивает и молчит.

– Мама не узнает, – говорю я. – Ты понял? Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ты упал с лестницы, был в травме, я тебя привезла. Всё.

– А ты? – он поднимает лицо. Глаз заплыл, из-под опухшего века блестит. – Лёль, что он тебе сказал? Что ты будешь…

– Не твоё дело.

– Лёля!

– Не. Твоё. Дело, – чеканю каждое слово, потому что и сама не знаю, что будет уже в пятницу.

И вот в этот момент я впервые за ночь чувствую что-то, кроме страха. Хочу отогнать это странное, тёплое и вибрирующее ощущение, но не выходит.

Мы сидим ещё какое-то время с Митькой молча, а у меня в голове полный раздрай и только одна дорожка светиться яркой полосой. Дорожка, на которую я решила ступить. Всё решила сама, за всех, и я это вытяну. Я же всегда всё вытягиваю. И в этот раз справлюсь. Вот только странное ощущение не покидает меня. А стоит прикрыть глаза, как перед ними сразу всплывает нахальная улыбка и слишком светлые, голубые глаза.

Домой мы попадаем в половине шестого утра.

Я захожу в квартиру, как в операционную – на цыпочках, придерживая дверь, чтобы не щёлкнула. Надеюсь, что будет тихо и никто не узнает, что произошло раньше, чем нужно, но на кухне горит свет.

За столом сидит бабушка. В цветастом халате, в бигуди, с кружкой горячего чай и ремнём.

Настоящим. Отцовским, кожаным, с латунной пряжкой. Он висит у нас на гвозде в кладовке лет двадцать пять – как музейный экспонат, как символ, как напоминание о том, кто однажды ушёл и не вернулся. Им никого не били с тех пор, как Митя в шесть лет поджёг занавеску.

А сейчас он лежит на столе, свёрнутый в кольцо. И как-то сразу понимаешь всё степень собственного идиотизма. Радует только то, что мама ещё на работе и её точно нет дома.

– Заходите, – говорит бабушка. – Оба.

– Ба… – мямлит Митька, но лучше бы молчал и стоял за мной, как мышь.

И меня снова передёргивает, уже который раз за ночь. Только теперь от этого идиотского слова «мышь».

– Дмитрий. Свет, – чётко отдаёт приказ бабуля и Митя делает шаг в кухню.

И вот понимаешь, что спорить нет никакого смысла, так что он машинально нажимает на выключатель и свет падает ему на лицо.

Бабушка смотрит на него секунд десять. А потом молча берёт со стола ремень, встаёт и бьёт им о столешницу так, что у меня внутри всё подпрыгивает.

– Ты, – говорит она очень спокойно, – бессовестная сволочь, Дмитрий.

– Ба… – виновато тянет Митька опуская голову ниже.

– Молчи. Я тебя, поганца, растила. Я тебе сопли вытирала. Я твоей матери говорила: не трогай его, он мальчик, он ищет себя. Он нашёл, Лёля? Он себя нашёл?

Но я молчу. Что я ей должна сказать? Да и есть ли смысл говорить что-то бабушке? У меня иногда складывается такое ощущение, что у неё везде есть глаза и уши.

– Сколько? – спрашивает бабушка.

– Что «сколько»? – тупо переспрашиваю я стараясь сделать самое невинное выражения лица, хотя вот чую, сейчас я этим самым ремнём отхвачу, как и столешница.

– Внученька. – Она смотрит на меня своими выцветшими голубыми глазами, в которых за семьдесят восемь лет чего только не отражалось. – Я твоего деда двадцать лет из таких историй вытаскивала. Я по одному твоему лицу вижу, что здесь не очередная сказка, что с лестницы упал. Я сама такие истории сочиняла на лету. Сколько он должен?

Я открываю рот. И понимаю, что вру уже третьему человеку за ночь, и у меня заканчивается воздух.

Наверное, бабушка, это единственный человек, кому я не могла соврать никогда. И сейчас тоже не выходит.

– Полтора, – говорю я на выдохе.

Бабушка медленно садится, держась за спинку стула.

– Тыщи? – с надеждой спрашивает она, а я зажмуриваюсь, потому что так хочу, чтобы это действительно были просто «тыщи».

– Миллиона, – отвечаю ещё тише.

В кухне становится очень тихо. Гудит холодильник. За окном едет первый троллейбус и даже слышно, как кто-то в соседней квартире шаркает тапочками по полу.

– Господи, – говорит бабушка и креститься. – Господи, Митя.

– Я отдам, – шепчет мой брат.

– Заткнись, – говорим мы с бабушкой одновременно.

Вот только бабушка зло, а я уже обречённо. И она поднимает на меня глаза.

– А ты, – говорит она медленно, – чем платить собралась?

И вот тут, впервые за эту чёртову ночь, у меня начинают трястись руки. По-настоящему. Не как тогда, под его пальцами. По-другому.

– Работой, – говорю я. – Я буду… я буду им лечить бойцов. По пятницам и субботам. Полгода.

– Кому «им»?

– Ба.

– Кому. Им, – спрашивает она жёстко, а я не могу открыть рот.

Я вообще не понимаю, как могла встрять за одну ночь в дерьмо из которого выбираться придётся теперь долго.

Поэтому просто молчу. Бабушка смотрит на меня. А потом делает то, чего я вообще не ожидаю.

Встаёт, подходит и берёт моё лицо в свои сухие тёплые ладони. Как я час назад брала Митькино.

– Смотри на меня, – говорит она. – Он тебя трогал? – и от её вопроса внутри всё леденеет.

– Нет, – отвечаю быстро, хотя понимаю, что это и не совсем так.

– Точно? – уточняет она.

– Ба!

– Я спрашиваю, потому что я знаю таких, – говорит она очень тихо, чтобы Митя не слышал. – Твоего деда так же однажды за горло взяли. И знаешь, чем расплачивалась я? Не работой, Лёлечка.

У меня внутри всё обрывается от её слов, а по спине снова пробегается противный озноб.

– Ба… – вырывается у меня, а в памяти всплывают моменты, когда бабушка могла долго сидеть у могилы дедушки и просто смотреть на его выцветшую фотографию пустыми глазами.

И почему-то только сейчас приходит осознание её слов и понимание той угнетающей тишины.

– Слушай меня. – Пальцы у неё жёсткие, цепкие. – Ты пойдёшь. Раз слово дала – пойдёшь, у нас в роду слово держат. Но ты пойдёшь туда врачом. Не бабой. Врачом! А если полезут, то стой на своём. У них есть свои бабы для всего, а ты врач. Поняла?

Я быстро киваю, как болванчик.

– И вот ещё что. – Она отпускает моё лицо. – Матери – ни слова.

– Я и не собиралась, – сразу же отвечаю.

– Ты не поняла, – Бабушка возвращается к столу, берёт кружку, отпивает. И я вижу, как у неё руки трясутся. – Мать твоя от страха дурная. Она узнает и сразу же пойдёт в полицию. А в полиции у таких людей своя полиция. И тогда никого и ни что не спасет.

Митя издаёт какой-то звук: не то всхлип, не то стон.

– Иди спать, – не оборачиваясь, говорит ему бабушка. – И ремень с собой забери. Повесь на место. Он тебе ещё пригодится, когда морда заживёт.

Я тоже ухожу за ним, потому что силы в моменте закончились. А семейные тайны, почему-то, никогда не заканчиваются. Лежу в своей комнате, не раздевшись, поверх покрывала, и смотрю в потолок.

Через час прозвенит будильник. А через два у меня лекции начнутся. Через шесть – практика.

И я понимаю, что мне надо спать. Но только я закрываю глаза, как и вижу красный свет, разбитую губу, сбитые костяшки и чувствую два пальца на запястье.

«Сто двадцать. Или больше. Ты же считать умеешь, доктор».

Я резко открываю глаза и сажусь, пытаясь стряхнуть с себя его прикосновения и взгляд.

– Это адреналин, – говорю я вслух пустой комнате. – Стрессовая тахикардия. Нормальная физиологическая реакция.

Но комната молчит. Стены не умеют отвечать, когда мозг слишком воспалён одним Дерзким.

_____________________

А у нас здесь становится всё интереснее и интереснее, мои дорогие!

Но пока вы ждёте продолжение, я приглашаю вас в уже стартовавшую историю от Дианы Зотовой

«Импульс #Ярость»

👆ТЫК СЮДА👆

Моя ярость не знает границ. Я вынужден вернуться в город своего прошлого. Знакомство с обычной девушкой рушит мой мир. Потому что она проникает туда, где живёт только моя ярость.