Читать книгу "Дерзкий. #плохая_девочка"

Глава 7

***

У Таймановых не болит.

Это первое, что я выучил. Раньше, чем таблицу умножения, раньше, чем читать. Мне было пять, я слетел с турника и рассадил колено до кости, приполз к отцу, а он посмотрел сверху вниз и сказал:

– У Таймановых не болит. У Таймановых заживает.

И ушёл.

Олегу уже было десять тогда, он же и приволок из ванной перекись, вылил мне на ногу полбутылки, замотал своей футболкой и сказал: «Заживёт, Ден». И тоже ушёл. А я встал и пошёл. Тогда уже знал, что слезами я ничего не добьюсь.

Так что когда эта девочка натягивает перчатки и говорит «не двигайся», я почти смеюсь.

– Голову назад, – командует она. – Ещё. На свет.

Я откидываю голову. Лампа бьёт в глаза, мигает раз в минуту, зараза, я эту лампу три года не менял, потому что мне было всё равно, а сейчас мне почему-то стыдно, что у неё тут мигает лампа.

И от этого чувства, меня начинает бомбить сильнее, чем после удара Тахира. Да ещё и эта наша перепалка с малышкой выбивает последние нормальные мысли из головы.

– Смотри вверх и не моргай.

– Ты вообще людей лечила или сразу на мне тренируешься?

Но она не отвечает, только закатывает глаза. И вот тут у меня в башке что-то происходит. Потому что она встаёт между моих колен.

Не думает даже. Просто злится на мои же слова и шагает, будто это нормально – оказаться так близко к отморозку, который только что размазал Тахира по рингу и всё ещё на адреналине. К тому, у кого кровь стучит так, что в ушах шумит.

Я чувствую её запах – этот её сладкий крем и что-то ещё, детское, чистое. Она наклоняется, и я вижу тонкую кожу на шее, где под ней бьётся пульс. Сто двадцать. Или больше.

Лёля касается моего лица. Пальцы в перчатках – прохладные, уверенные. Она обрабатывает бровь, и я чувствую жжение, но не шевелюсь, а только шиплю. И здесь срабатывает больше то, что вместо реальной боли я чувствую, как в штанах становится тесно, а поясницу простреливает желанием.

В голове шум нарастает, и не потому, что больно. Потому что она так близко, что если я сейчас наклонюсь на пять сантиметров вперёд, то уткнусь лицом ей в сиськи, которые она так старательно пытается прятать под своими мешками.

И мне станет легче. Или хуже. Хрен знает уже. И это, сука, бесит!

– У Таймановых не болит, – повторяю на выдохе, хер пойми зачем.

– Что? – она поднимает на меня глаза, и вот тут я вижу: зрачки расширены, губы чуть приоткрыты, и она злится на то, что происходит с ней.

Хорошая девочка Лёля не должна стоять между ног плохого мальчика Дена. Она должна бежать. Но не бежит.

– Ничего, – отвечаю я и снова растягиваю губы в улыбке. – Работай.

Она снова прикладывает тампон, уже к губе, и я чувствую, как её пальцы в холодном латексе касаются моего подбородка.

И вот тут у меня рвётся тормоз. Я старался держать себя в руках.

Хотя нет! Вру! Не старался и нахер всё!

Я кладу руку ей на бедро. Левой, потому что правая опять болит так, что хочется выть. Но левая работает отлично.

Сжимаю не сильно, но достаточно, чтобы она поняла, что её ждёт. И зверь, что живёт внутри, довольно скалится, наслаждаясь её реакцией

Она замирает. Тампон в руке сжимает чуть сильнее, а глаза становятся ещё больше, и я вижу, как у неё перехватывает дыхание.

– Убери руку, – говорит она тихо.

– Нет, – отвечаю я так же и для убедительности ещё и башкой отрицательно качаю.

– Ден.

О, как она произнесла моё имя. Как будто молитву. Или проклятие. Я не понял ещё. Но оба варианта меня устраивают.

– Я сказала: «ты меня не касаешься», – напоминаю я. – Помнишь?

– Помню, – она сглатывает, и я слежу за движением её горла. – Но тут какое дело, Лёля. – Я чуть наклоняюсь вперёд, и теперь могу даже услышать как бьётся сердце у этой хорошей девочки. – Я не обещал, что буду слушаться.

– Ты… – она пытается отстраниться, но я сжимаю её ножку чуть сильнее, и она шипит. – Ты обещал.

– Я сказал: «к третьему условию мы ещё вернёмся». Ты не слушала?

– Я слушала, – цедит она сквозь зубы, и вот эта Лёля мне нравится больше всех остальных.

Злая. С огнём в глазах. С зубами. Кусайся малышка. Я люблю строптивых. Другие не выживают в моей мире.

– Тогда почему удивляешься? – усмехаюсь я, и губа снова кровит, но мне плевать.

– Потому что ты урод, – шипит она.

– Урод, – соглашаюсь я. – Но ты всё равно стоишь между моих ног. И не уходишь.

Вот тут она краснеет. По-настоящему. От шеи до кончиков ушей, и я вижу, как у неё сжимаются пальцы на тампоне.

– Потому что ты ранен, – выдавливает она. – И потому что я врач.

– Ты – студентка, – поправляю я. – И ты стоишь, потому что тебе интересно.

– Мне не интересно! – она повышает голос, и вот это уже лучше.

Пусть кричит. Пусть злится. Лучше, чем этот её ледяной тон.

– Врёшь, – говорю я и отпускаю её ногу так резко, что она отшатывается, и я вижу, как у неё руки трясутся.

– Ты… – она делает вдох. – Ты сказал, что не будешь меня трогать.

– Я сказал, что не буду тебя трахать. Сегодня. – Я откидываюсь на стену и смотрю на неё снизу вверх. – Разницу чувствуешь?

Она молчит. Стоит, сжимая тампон, и смотрит на меня так, будто я сейчас встану и сделаю что-то страшное.

А я не встаю. Потому что если встану, точно сделаю. И тогда всё пойдёт по пизде.

– Лёля, – зову я тихо. – Иди сюда. Доделай свою работу.

– Нет, – она качает головой.

– Иди сюда, – повторяю я. – Или я встану и подойду сам. И поверь, сбежать у тебя не выйдет.

Она смотрит на меня ещё секунд десять. А потом – делает шаг вперёд.

Медленно. Через силу. Но делает. И снова встаёт между моих колен.

– Умница, – говорю я, а она вздрагивает.

– Заткнись, – шипит она и снова прикладывает тампон к брови. – И не говори так.

– Как?

– Вот так. Как будто… – она замолкает, обрывая себя.

– Как будто что? – подначиваю я.

– Как будто я твоя, – выдыхает она, и вот тут у меня в груди что-то переворачивается.

Я снова смотрю на неё – на её курносый нос, на губы, которые она закусывает, на руки, которые работают быстро, профессионально, несмотря на то, что она дрожит, – и думаю:

А ты и есть моя, малышка. Просто ещё не знаешь. Но вслух не говорю. Рано.

– Бровь зашивать будешь? – спрашиваю я.

– Да, – она кивает. – Три шва. Будет больно.

– У Таймановых не болит, – повторяю я.

– У Таймановых, – она поднимает на меня глаза, и в них мель кает что-то новое, – всё болит. Просто вы не умеете об этом говорить.

И теперь приходит моя очередь замолкать. Но в груди, вместо привычной злости, поднимает голову тот самый мелкий пацан, которого я когда-то похоронил и запретил её даже голову свою высовывать из подвала со всеми моими демонами.

____________________

А мальчик-то у нас с демонами! Ну что? Будем его лечить?

А пока, приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Майи Рид

«Мрак #Одиночество»

👆ТЫК СЮДА👆

Глава 8

Она справилась. В какой-то момент, эта девчонка, которая выглядит будто у неё перепутали дату рождения в паспорте и добавили годков, взяла себя в руки и зашли эту грёбаную бровь, что до сих пор пульсирует.

А потом она осмелела настолько, что решила залезть в те дебри, где ей совершенно точно не место.

– Почему ты не лечил руку? – спрашиваю она, накладывая последний шов.

– Какую? – смотрю на неё внимательно, потому что мне не нужна жалость.

– Правую. – Она киваю на кисть, которая лежит на колене. – Ты её держишь неправильно. И не бил ей сегодня. Только левой. Перелом был?

– Ты выходила отсюда? – спрашиваю я жестко и не понимаю, что меня больше злит: то что она нарушила моё правило, или то, что мы оба сегодня ходим по краю.

– Я не ты, – огрызается эта малышка и заглядывает мне в глаза, накладывая пластырь на бровь. – Я правила не нарушаю.

Мозг не сразу может переварить информацию, потому что её близость всё же неправильно действует на меня, но когда мне доходит, я скалюсь.

– Так откуда знаешь, что не бил? – задаю вопрос, хотя уже знаю ответ.

Кто-то из тех, кто дрался сегодня слишком много треплется.

– Я врач, – отвечает она с вызовом. – Ну, почти. Так был перелом?

– Был, – киваю я.

– Почему не лечил?

– Хорошая девочка, решила стать ещё и хорошим врачом? – задаю встречный вопрос, а вот Лёля что-то замечает у меня во взгляде и слишком быстро отходит.

Правильно, малышка. Лучше бойся. Целее будешь. Пока.

– Но если ты уже спросила, я отвечу, – хмыкаю, замечая её реакцию, которую она так и не может скрыть. – Потому что если ты покажешь слабость – тебя сожрут. А я не собирался быть сожранным.

Она смотрит на меня своими огромными глазищами, в которых хочется утонуть, или сделать так, чтобы больше не смела так смотреть, и я вижу в них неверие и страх.

– Ты идиот, – говорю она тихо.

– Ага, – соглашаюсь. – Но живой идиот.

– Тебе нужен рентген. И на руку тоже. Может быть неправильное сращение… – начинает говорить она слишком быстро и это задевает не то, что нужно.

Слишком резко поднимаюсь и делаю всего шаг к ней, но Лёля отступает от меня быстрее, чем я смог бы сейчас сориентироваться. Руки сжимает в кулачки. Такая маленькая, смешная и до трясучки, смелая. Бесит!

– Лёля, не стоит лечить меня внутри, – произношу намеренно тихо и вкрадчиво, делая ещё небольшой шаг к ней. – Занимайся только тем, что снаружи. Тебе не понравится то, что у меня под кожей.

– Ты совсем ненормальный, – выдыхает она совсем тихо.

– Ага, – он останавливается в шаге от меня. – Но ты это уже и так поняла. Неделю назад. Правда же?

Мы стоим и смотрим друг на друга. Я – снизу вверх, он – сверху вниз. И я чувствую, как у меня снова начинает колотиться сердце от её близости, её этого запаха, от её глаз.

– Собирайся, – говорю её. – Отвезу тебя домой.

– Я сама, – автоматически отвечает эта дура.

– Ты дура? – спрашиваю я, и специально грублю. – В час ночи, в промзоне, ты одна никуда не поедешь.

– Почему ты решаешь за меня? – вырывается у неё.

Прямо храбрый кролик. Глупый, маленький и такой…

Так, Дерзкий, приди в себя. Тебе точно по башке слишком сильно досталось!

– Потому что могу, – просто отвечаю ей. – И потому что ты моя ответственность. Полгода я за тебя отвечаю. Понятно?

– Не понятно, – качает головой упрямо. – Ты сам только что сказал, что я не твоя.

– Я сказал, что ты ещё не моя, – поправляю я и снова наслаждаюсь тем, как она сглатывает и нервно закусывает губки. – Но ты под моей защитой. И если с тобой что-то случится – это моя проблема. А я проблем не люблю. Так что собирайся, Лёля. У тебя пять минут.

Бросаю её небрежно и выхожу из раздевалки. И только в тёмном, уже почти пустом коридоре понимаю, что и моё сердце лупит в рёбра так, что дышать тяжело.

Выхожу на парковку и засекаю время, как конченный маньяк. Лёля выходит через три минуты. Уже не пытается сесть назад, что только добавляет адреналина в кровь.

Но пока мы едем, она сидит молча, как мышка. И даже дышит через раз. Чем только сильнее бесит.

Лучше бы говорила, чем молчит сейчас. Ненавижу такую тишину, которая заставляет думать. А сейчас я не готов думать не над чем. Особенно над тем, почему хочу наклонится на ближайшем светофоре и вдохнуть запах её волос, собранных в этой бесящий пучок.

Но на сегодня хватит. Будет неинтересно загнать её в угол и сразу же сломать. Никакого кайфа.

Но когда до её дома остаётся всего два поворота, я замечаю, как она бросает на меня один взгляд, потом второй. По разгорячённой коже проходит электрический разряд.

Я жду, что она сейчас откроет рот и скажет мне что-то, но Лёля молчит.

Заезжаем в её двор и я медленно останавливаюсь. Поворачиваю в её сторону голову и натыкаюсь на внимательный взгляд. Она будто сканирует меня и хочет пробраться под кожу.

– Приехали, доктор, – говорю я хриплым голосом.

Лёля вздрагивает так, будто я решил наорать на неё. Она уже готова открыть рот, чтобы мне что-то сказать, как на панеле загорается мой мобильный и вплывает входящее сообщение с фоткой одной из тех, кого я люблю трахнуть после хорошего боя. И на этой фотке видно, что сучка уже готова, лежит на темных простынях, с разведёнными ногами и зачетными сиськами.

Но мне, только спустя секунду доходит, что это сообщение вижу не только я, но и Лёля, которая, кажется, даже дышать перестаёт, смотря на мобильный.

Она резко отворачивается и быстро открыв дверь, выскакивает на улицу, как ужаленная.

– До пятницы, Лёля, – кричу ей, но она даже не оборачивается.

А её ровная спина сейчас бесит до невозможности!

Сука. Ну и какого хера? Что не так, Дерзкий? Почему вместо того, чтобы получать удовольствие от каждого дня жизни и проживать его в моём любимом ритме, тебя начинает раздражать фотка голой тёлки?

Вопрос, на который я точно не собираюсь отвечать!

__________________

Ох, какой у нас мальчик! А сколько противоречий! А ещё говорят, что у девочек много тараканов, да?)

Или здесь что-то посерьёзнее будет?) Ждёте продолжение?

Ну а пока приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Юлианны Шиллер

«Хищник #Одержимость»

👆ТЫК СЮДА👆

Глава 9

Я прихожу домой в третьем часу злой и совершенно точно не в том состоянии, в котором всегда возвращаюсь после очередного боя. Квартира встречает меня тишиной.

Той самой, к которой я привык. Которую ненавижу. Которая въелась в стены так же глубоко, как запах маминых духов – уже не существующий, но всё ещё живущий где-то на грани памяти и фантазии.

Бросаю ключи на стол и иду в старую комнату родителей. Я забрал эту квартиру себе, когда мне стукнуло двадцать. Олег сказал: «На кой тебе этот склеп?» Я послал его нахер.

Он и отвалил.

Я не тронул тут ничего. Те же обои. Бежевые, с мелким цветочным узором, который мама выбирала три недели, как рассказывал брат. Тот же шкаф, да и кровать та же, хотя матрас я поменял, потому что старый сгнил.

И пианино. Оно стоит у окна. Чёрное. Старое. С царапинами на крышке и облупившимся лаком.

Я подхожу. Провожу пальцами по клавишам, слегка касаясь, но не нажимая, просто касаюсь. Холодные. Пыльные. И больше не звучат.

И снова проваливаюсь в своё персональный ад. Кто-томожет сказать, что это жизнь или судьба. Для меня ад – это воспоминания.

Мама играла каждый вечер. Шопена. Баха. Бетховена. Я сидел под пианино, обнимал колени и слушал. Олег сидел за столом, делал уроки, а ноты лились, как вода, и мне казалось, что пока она играет – ничего плохого случиться не может.

Наивный, тупой пацан, который слишком быстро понял, чем заканчиваются ванильные мечты.

Я не помню её лица. Совсем. Сколько ни пытаюсь вспомнить, но вижу только размытое пятно. Помню русые волосы, карие глаза, которые всегда смотрели с нежностью, запах, но не лицо.

Зато помню каждую мелодию. Каждую ноту. Каждую её паузу.

Как она вечерами играла ноктюрн перед сном. Медленно и мягко. Как батя заходил всегда и целовал её в шею. Я засыпал под этот звук, и мне снились сны, в которых не было страха.

А потом она умерла. И пианино замолчало.

Отец, стоя у свежей могилы мамы стоял под дождём и выдал тогда одну фразу: «Таймановы не плачут». Мы с братом кивнули, и если я не сразу понял, что это означает, то Олег понял. И больше не плакал. Скулил, ломался, но не ныл.

Я отворачиваюсь от пианино и иду в ванную. Включаю ледяную воду и сую под неё правую кисть. Боль взрывается, и я шиплю сквозь зубы.

У Таймановых не болит.

Пиздёж. Болит. Ещё как болит. Просто никто из нас никому этого не скажет.

Прикрываю глаза, пытаюсь расслабиться, а перед ними всплывает Лёля. С его вздёрнутым носиком, искусанными губами, огромными глазами… А потом её лицо, когда она увидела эту дуру, которая прислала мне свою фотку.

Брезгливость? Вполне себе.

И я, сука, не поехал к этой тёлке. Только удалил эту фотку, которая ещё месяц назад бы вставила так, что я бы сразу поехал трахать её. А сегодня…

Вибрация мобилы в кармане вырывает меня из дурных мыслей. Достаю его и смотрю на имя брата. Медлю всего пару секунд и беру трубку.

– Ты живой? – первый вопрос.

– Живой, – отвечаю я, глядя, как вода уже почти прозрачная.

– Как башка?

– Нормально.

– Ден, – голос у него жёстче. – Не пизди мне. Я видел, как Тахир въехал тебе в висок.

– Сказал же – нормально, – огрызаюсь я.

Олег молчит секунду. Потом говорит:

– Твоя докторша сегодня половину зала на уши поставила.

Я замираю от его слов.

– Что? – уточняю я слишком резко.

– Ты слышал. – В голосе у Олега появляется усмешка. – Слишком правильная для нашего ада, Ден. Половина бойцов её сегодня мысленно трахнула. Вторая половина – облизала. И если ты этого добивался, то можно было сразу призом выставить. Эффектнее бы вышло. Бабок бы больше заработали.

У меня в груди что-то взрывается от слов брата. Мозг затапливает яростью, которая срывается и несётся по телу бешеным потоком.

– Кто? – спрашиваю я тихо.

– Что «кто»?

– Кто конкретно на неё смотрел?

Олег уже ржёт и это бесит только сильнее.

– Да все, братан. Ты привёл в клуб девчонку, которая выглядит, как будто случайно зашла не туда. И думал, что её никто не заметит?

– Олег, – говорю я очень спокойно. – Кто. Конкретно.

– Серёга. Антон. Макс. Ещё Димон что-то про неё спросил, – быстро перечисляет Олег всех тех, кто сегодня был в её коморке. – Но я ему объяснил, что это твоя. Он понял.

– Хорошо, – выдыхаю я и сжимаю телефон так, что экран трещит. – Передай всем. Кто к ней подойдёт до конца дней будут вилку ногами держать, потому что рук не останется.

– Ден, – голос у Олега становится серьёзным. – Ты в курсе, что ты сам создал эту проблему?

– Я решил проблему, братан, – огрызаюсь я.

– Ага. Конечно, – вот теперь в голосе Олега мелькает раздражение.

Но он прав. Я знаю, что прав. Но мне всё равно хочется кого-нибудь отмудохать и желательно посильнее.

– Есть ещё что-то? – спрашиваю я.

– Нет. – Олег делает паузу. – Башка точно в порядке?

Я резко выключаю воду, вытираю руку и выхожу из ванной.

– Олег.

– Что?

– Иди нахуй, – говорю я и сбрасываю.

Он перезванивает, но я не беру.

Иду на кухню. Достаю из морозилки лёд. Заворачиваю в полотенце. Прикладываю к голове – там, где Тахир въехал локтем.

Боль тупая. Давящая. Я привык. Она со мной уже давно. Иногда тише. Иногда громче. Но всегда рядом.

«Любой удар в голову теперь – лотерея».

Врач сказал это шесть лет назад. Я кивнул. И через два месяца снова вышел в бой.

Потому что жить без боли – это вообще не жить. Так я чувсвтую, что ещё не сдох.

Прохожу по коридору и застываю у комнаты, смотрю на пианино. Вот только думаю о Лёле.

О том, как она стояла между моих колен. О том, как она дрожала. О том, как говорила: «У Таймановых всё болит. Просто вы не умеете об этом говорить».

Слишком умная и слишком внимательная девочка. Хочу прогнать её образ, но не выходит. И вопреки здравому смыслу, достаю мобильный и залажу в мессенджер.

Окошко с её фоткой светить, показывая, что она онлайн.

Смотрю буквально секунду на её какой-то дебильную фотку и пишу:

«Уже думаешь обо мне?»

Ответ приходит через минуту:

«Тебе нужен рентген. И нормальное обследование».

Да пиздец! Я не это хотел получить от этой малышки. Но ответ приходит на ум моментально:

«У тебя будет возможность попытаться снова вылечить меня в пятницу».

«ИДИОТ».

«Главное, чтобы ты это помнила как можно дольше».

Вижу, что она прочитала. Жду, что Лёля ответит, но она больше не пишет. Я кладу телефон на стол, а сам иду в душ.

Включаю горячую, почти обжигающую, воду и встаю под струю. Закрываю глаза и, сука, снова вижу её.

Зелёные глаза. Курносый нос. Губы, которые она закусывает. Руки в перчатках, которыми она касалась моего лица.

И её строгий голосок: «Не двигайся».

Я не двигался. Хотя хотел. Хотел запустить пальцы в её пучок. Дёрнуть. Посмотреть, как у неё расширятся зрачки. Прижать к стене. Почувствовать, как она дрожит подо мной. Вжаться в неё стояком, чтобы она задрожала, а Лёля бы именно дрожала, почувствовать, как её сердечко начало бы выбивать сумасшедший ритм под ладонью.

Хотел. Но не стал.

Но сейчас от очередных воспоминаний член встаёт колом.

Нужно было всё же трахнуть кого-то! Но в башке шумит, а перед глазами снова мешковатые тряпки Лёли.

Я опираюсь ладонью о стену. Вода льётся по спине, по плечам, и я на мгновение закрываю глаза, пытаясь успокоится.

Но рука уже сама сжимает член у основания, проводя по стволу. И я снова вижу, как она стояла между моих колен. Какой упругой была её ножка под моей ладонью. И как она дышала – коротко, прерывисто.

«Ты урод».

Да, Лёля. Я урод. Но ты всё равно моя.

Я сжимаю зубы крепче, и чувствую, как по пояснице проходит первый разряд, приближая меня к разрядке.

В глазах темнеет на мгновение, и я кончаю с её именем на губах.

Дерзкий, твою башку сегодня точно пробили. Ты не дрочил лет с семнадцати. Поздравляю, сука!

Но зато я знаю, кто мне отработает каждый мой позор, который запомнят только эти стены.

Лёля.

Ты её не знаешь, малышка. Но путь у тебя теперь только один.

___________