Читать книгу "Дерзкий. #плохая_девочка"

Глава 4

– Ты что сделала? – Вика говорит это с выпученными глазами, и в её руке дрожит стакан с кофе, который она сейчас точно на меня выльет.

Мы сидим в столовке между парами. Вокруг гудят студенты, кто-то зубрит фарму вслух, кто-то у окна целуются, не стесняясь. Проводят, так сказать, изучение микрофлоры друг друга.

Самый обычный вторник. Для других, но не для меня.

– Тише, – шикаю я на подругу.

– Тише?! – Вика наклоняется через стол. – Солодова, ты устроилась работать к бандитам!

– Я не устроилась. Я отрабатываю долг.

– Это, блин, называется рабство! У меня по истории пятёрка была! – фыркает эта бестия и ещё руками разводит в стороны от возмущения.

– У тебя по истории была тройка, – сразу же нахожусь с ответом, но куда там. Вику уже не остановить.

– Не сбивай меня!

Вика откидывается на стуле и запускает пятерню в свои розовые волосы. Она перекрасилась месяц назад, «чтобы пациенты не путали её с добрым доктором».

Мы дружим с первого курса, с того дня, когда она на анатомии сказала преподу, что «этот труп выглядит лучше, чем вы утром», и её чуть не отчислили.

Она – единственный человек на земле, которому я говорю правду. Впрочем, как и она мне.

И, вероятно, она мне послана за то, что хорошая девочка. Что всегда помогала и старалась быть правильной. Но в моей вселенной явно что-то сломалось.

– Ладно, – Вика делает глубокий вдох и вид у неё становится такой, будто она уже подготовила план захвата другой вселенной. – План такой. Мы едем туда, ты показываешь мне этого урода, я снимаю его на видео, и если он тебя тронет – я выкладываю всё в сеть, ментам или кому там. И у него начинаются проблемы.

– Вик, – стону я, на мгновение закрывая лицо ладонями.

– Что?

– Таким не создают проблемы. Они сами их создают, – чуть ли не вою я.

Она открывает рот, чтобы выдать ещё какой-то очередной треш, но быстро закрывает.

– Он страшный? – спрашивает уже другим голосом.

И мне бы ответить ей сразу, но я задумываюсь. Я честно думаю, потому что вопрос неожиданно сложный.

Страшный ли Ден Тайманов? Ах да, я узнала кто он такой. Мой братик любезно мне предоставил о нём всю информацию. Но легче не стало. От слова совсем!

– Он спокойный, – говорю я наконец. – Он не орал. Не угрожал. Не хватал. Он просто… разложил передо мной все варианты и подождал, пока я сама выберу тот, который ему нужен.

– Лёль, – говорит она тихо и как-то в моменте сдувается. – А ты вообще выбирала?

– Что? – переспрашиваю, потому что я и правда не понимаю её сейчас.

Я и себя не могу понять. Не могу сообразить, как такое могло произойти с той, которая всю сознательную жизнь боится даже волосы распустить, потому что мама с детства вдалбливала мне в голову, что распустишь и на тебя будут смотреть. Они будут видеть в тебе не личность, а объект для желаний. Ты должна быть незаметной!

А сейчас я пытаюсь сопоставить всё, но у меня пазлы не сходятся. Они будто от разных картинок, который в принципе, не должны были смешаться.

– Ну вот честно, – продолжает Вика. – Совсем честно, без вот этого твоего лица отличницы. Ты пошла на это, потому что вариантов не было?

– Конечно.

– Точно?

– Вика.

– Я просто спрашиваю, – она поднимает руки. – Потому что я тебя четыре года знаю. Ты пять раз отказывалась от свиданий с Кириллом, который, между прочим, будущий кардиохирург, машина, квартира, мать-профессор. Ты про него сказала: «мне с ним скучно». А сейчас у тебя, подруга, глаза горят.

– У меня глаза горят, потому что я не спала, – отвечаю и злюсь.

Только понять бы сейчас, на кого именно.

– Ага, – как-то слишком скептически кивает подруга.

– Вика.

– Ага-ага.

Она допивает кофе. Ставит стакан. И вдруг становится совершенно серьёзной – так с ней бывает раз в полгода, и от этого всегда не по себе.

– Я поеду с тобой, – говорит она.

– Нет.

– Лёль…

– Нет. – Я беру её за руку. – Слушай меня. Один долг там уже есть. Второго не будет. Ты туда не суёшься. Никогда. Ни под каким предлогом.

– А если тебе плохо станет?

– Мы будущие медики, дурёха, – нервно смеюсь я. – Мы с тобой где только не были уже. Плохо мне не станет.

– А если…

– Вика. – Я сжимаю её руки. – Ты – мой запасной аэродром. Если я не выхожу на связь до трёх ночи – ты звонишь моей бабушке. Не в полицию. Бабушке. Поняла?

Вика смотрит на меня так, будто я ей предложила сразу звонить президенту.

– Твоя бабушка страшнее полиции, – говорит она уважительно.

– Наконец-то ты поняла, как устроен мир, – хихикаю я и мы, наконец-то идём на лекции.

У меня сегодня ещё и дежурство. Но это всё так, только отвлекающий манёвр. Потому что мой мозг усилено пытается придумать, как не стать жертвой. Но вариантов нет.

Либо иди и борись, либо тебя съедят.

Пятница наступает быстрее, чем я оказалась готова.

Она вообще наступает так, будто кто-то отмотал неделю на перемотке: лекции, коллоквиум, ночная смена, снова лекции, Митя в мессенджере пишет «лёль поговорим?», я не отвечаю, потому что не могу.

Но именно в пятницу мама приходит с работы рано.

– Ты куда-то собираешься? – спрашивает она из коридора.

Я стою у зеркала в ванной. Волосы уже собраны в пучок. Ни грамма косметики. Худи. Джинсы. Кроссовки, в которых удобно бежать. А у ног рюкзак, в котором собрано всё, что мне пригодиться при моей новой «работе».

– На дежурство, – говорю я и почти не вру.

Мама появляется в дверном проёме. Складывает руки на груди.

Ей пятьдесят один. Она красивая. Правда, очень. У неё мои зелёные глаза, только в них давно ничего не отражается, кроме тревоги. И волосы она тоже всегда собирает в тугой пучок, чтобы ни волосинки не торчало. А косметикой не пользуется, потому что «не куда». Но красоты в ней больше, чем может казаться.

– Ты на этой неделе дежуришь уже четвёртый раз, – говорит она.

– Мне нужны деньги.

– Тебе нужны деньги, – повторяет она. – Алёна. Посмотри на меня.

Я поворачиваюсь.

– У тебя кто-то появился? – спрашивает мама так, будто сейчас будет судить меня.

– Господи, нет, – стону я и закатываю глаза.

– Я не слепая, Алёна, – мама не унимается. – Ты не спишь. Ты дёрганая. Ты неделю не смотришь мне в глаза, – перечисляет она так, будто читает диагноз.

– Мам, у меня конец учёбы, работа и госы через полгода, – останавливаю её и перечисляю всё.

– Ты вся в отца, – говорит мама ровно, а у меня в груди открывает дверь туда, где всегда больно. И самое паршивое, эта боль не становится легче с годами. – Он тоже так врал. Спокойно, ровно, глядя прямо.

Это всегда больно, и она это знает, и всё равно говорит, потому что для неё это не оружие. Для неё это правда. А для меня…

– Мам, – прошу её, но она перебивает.

– Я тебе только одно скажу. – Она делает шаг ко мне. – Что бы там ни было. Кто бы там ни был. Запомни: они все ласковые, пока не получат своё. А как получат – растворяются. Все, Алёна. Все до единого. Твой отец…

– Я знаю, что мой отец сделал, – теперь пришла моя очередь перебивать.

– Ничего ты не знаешь, – говорит мама, и голос у неё срывается. – Ты не знаешь, каково это, когда ты для человека была всем, а стала – ничем. За одну неделю. Ты не знаешь, каково это – сидеть с двумя детьми на кухне и считать, хватит ли на молоко.

Выпаливает она скороговоркой, а замолкаю. Что я могу сказать ей? У каждого своя правда в жизни. У каждого всегда будет своё видение. Но мама видит только так.

– Ты слишком похожа на меня, – шепчет она уже другую правду. И так у неё всегда. – Ты так же будешь любить. И тебя так же…

– Хватит, – слишком резко обрываю я.

Мама замолкает. И я вижу, как у неё дрожит подбородок, и мне становится так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю.

– Мам, – говорю я тише. – Я на дежурство. Правда.

Она кивает, разворачивается и уходит на кухню.

А я стою в ванной, смотрю в зеркало и очень отчётливо думаю: если бы у меня был хоть один нормальный вариант – хоть один, – я бы им воспользовалась.

Но у меня его нет. И тут в кармане вибрирует телефон.

Незнакомый номер и одно слово: «Выходи».

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, как перед прыжков в воду. Выхожу из ванной, прихватив с собой рюкзак и уже в коридоре кричу:

– Ба, я пошла.

Бабушка выглядывает из своей комнаты. Смотрит на меня поверх очков сканирующим взглядом. Сжимает губы чуть плотнее и тихо говорит:

– Лёлечка.

– Что? – перевожу на неё взгляд.

– Спину держи ровнее.

______________________

Вот такая странная и слишком болезненная судьба. И не понятно: кто-то кого-то защищает, или просто такой способ уберечь то, что невозможно?

Жду ваши варианты!)

А пока приглашаю вас в ещё одну нов инку нашего литмоба «Хэштегнутые» от Юлии Герман

«Трешмейкер #НаучуПлохому»

👆ТЫК СЮДА👆

Глава 5

***

Она выходит из подъезда ровно через пять минут после моего сообщения.

Я это отмечаю, потому что последнюю неделю для меня почему-то стало важно, во сколько она выходит из подъезда. Говорю себе, что это просто контроль нового актива, но и сам себе не верю.

Сижу, откинувшись, и смотрю, как она быстрым шагом идёт через двор. И сразу же оцениваю её вид. Собрана, с небольшим рюкзаком за спиной.

Ждала, значит. Хорошая девочка. Я специально не выхожу из машины. Но рука лежит на ручке. Одна часть меня, так и хочет, чтобы она дернулась и побежала. Хочу сыграть с ней.

Но хорошие девочки не бегают от проблем. Они их решают, даже если не представляют, куда идут. Даже если нужно засунуть голову в пасть льва.

И эта сама идёт ко мне в руки.

От пошлых, но таких сладких картинок, в штанах становится тесно и я только сильнее стискиваю зубы. Это, сука, диагноз уже. Я всю неделю чувствую полный раздрай и не удовлетворение. Поэтому сегодня и стану в бой. Мне нужно куда-то скинуть свой напряжение.

Она подходит к машине, дёргает заднюю дверь, а я довольно скалюсь, потому что там заперто. Поворачиваю голову и вижу, как она смотрит на меня через стекло. Я улыбаюсь, прекрасно читаю по её сочным губкам, куда она меня послала.

Но малышка делает глубокий вдох и делает шаг к передней двери. Дёргает и садится. Жду, что она сейчас хлопнет ею со злости, но этого не происходит, что заставляет меня только шире растянуть губы в оскале. А малышка ставит рюкзак на колени, как щит, и смотрит строго вперёд.

– Здравствуй, Лёля, – довольно тяну я, снова пробуя её имя на вкус.

За эту неделю я уже чувствую себя маньяком. Моя пробитая башка точно протекла, если вспомнить сколько раз я мысленно позвал её.

– Меня зовут Алёна, – ровно отвечает она, а спину выравнивает так, будто кол проглотила.

– Хм, пристегнись, – нагло отвечаю и, на удивление, она пристёгивается.

Хочу рвануть с этого двора так, чтобы она вжалась в спинку сидения, но выезжаю спокойно.

Минуту едем молча. Замечаю, как она смотрит в окно. А ещё салон тачки наполняется её запахом. Пахнет от неё... чем-то аптечным и чем-то сладким, детским. Не духами. Кремом каким-нибудь.

И меня это раздражает больше, чем должно.

– Как брат? – спрашиваю первое, что приходит на ум, чтобы отогнать все мысли, в которых я стираю с её кукольной мордашки её заносчивость и холодность.

– Трещины нет. Ушиб восьмого-девятого рёбер. Почки целы.

– А по-человечески?

– Живой, – говорит она. – Благодаря тому, что я успела. Не благодаря тебе.

– Он вообще-то живой благодаря мне, – скалюсь я и сжимаю руль до легкого скрипа кожи. – Его должны были в багажник грузить, а я не дал. Так что будь, малышка, чуток благодарнее.

Она поворачивает голову и первый раз за поездку смотрит на меня прямо.

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем не дал?

Какой хороший вопрос, Лёля.

Я и сам его себе задавал. Каждый день за неделю. Ответа не нашёл.

Точнее, нашёл, но он мне не нравится: потому что пацан, лёжа на бетоне и харкая кровью, орал не «мама» и не «не надо». Он орал чужое имя. Просил не трогать сестру. А я в этот момент подумал: интересно, а обо мне кто-нибудь так орал бы?

Ответ был короткий и в стиле моей жизни.

– Мне люди нужны, а не трупы, – говорю я. – Труп ничего не отработает.

– Понятно, – слишком спокойно кивнула Лёля, но взгляд не отвела.

– Что тебе понятно?

– Что ты врёшь, – спокойно говорит она и снова отворачивается к окну.

Я сжимаю руль ещё сильнее. А тачка снова наполняется тишиной, от которой хочется взвыть. Всегда любил тишину. В ней я лучше думаю. Но сейчас…

Твою мать.

– Правила, – говорю я, когда сворачиваем в промзону. – Говорю один раз, больше повторять не буду.

– Слушаю, – и снова этот её спокойный тон, будто она уже приняла свою судьбу.

Наивная малышка. Но об этом после.

– Первое: ты в зал не выходишь. Никогда. Твоя комната – за третьей дверью, к тебе приводят всех, кому понадобится помощь. Второе: имён не спрашиваешь, лиц не запоминаешь.

– Уже говорили, – произносит тихо, а я хмыкаю.

– Повторяю, потому что забудешь. Третье: если кто-то к тебе полез – не разговариваешь, не воспитываешь, не бьёшь. Кричишь моё имя. Одно слово. «Ден». Поняла?

Но малышка поворачивает голову ко мне и молчит.

– Повтори, – снова злюсь на её эти оленьи глазки.

– Я поняла, – голос её чуть меняется, но не произносит.

А для меня, мать её, почему-то становится слишком важным, чтобы она сейчас назвала моё имя.

– Повтори, Лёля, – давлю голосом.

– Ден, – говорит она сквозь зубы.

И у меня почему-то по позвоночнику проходит разряд.

Вот же зараза.

– Четвёртое, – говорю я чуть жёстче, чем собирался. – Сегодня в зале будет мой брат. Олег. Ты его узнаешь – он единственный, кто там будет улыбаться.

– И что мне делать? – а вот её зубки показались.

Злится. Это хорошо.

– Ничего. Не смотри на него. Не отвечай ему. Если он с тобой заговорит – молчи и ищи меня глазами.

Бросаю на неё быстрый взгляд и вижу, как у неё расширяются зрачки.

– Он что, маньяк? – тихо спрашивает она.

– Он мой брат, – говорю я. – Он всё, что у меня есть. И он тебя закопает, если решит, что ты угроза, всё с той же улыбкой на губах. Так что да, можешь считать его буйным маньяком.

Лёля ничего не отвечает, а мы въезжаем в ворота. Фонарь бьёт в лобовое, и я вижу её лицо целиком – бледное, с этим её курносым носом, из-за которого она выглядит лет на семнадцать, и с абсолютно взрослыми глазами.

– Боишься? – спрашиваю.

– Да, – говорит она просто так. Без выпендрёжа. Без «а вот и нет».

И это сбивает с толку сильнее, чем любая дерзость.

– Молодец, – говорю я и глушу мотор. – Бойся. Только не показывай. И ещё, сегодня будет восемь боёв, – добавляю. – Один из них – мой. Последний.

Она замирает. Одна секунда. Может, полторы. Но я вижу, как она уже просчитывает в своей голове всё, что может.

– Мне всё равно, – отвечает, почти равнодушно.

Почти. Потому что я улавливаю дрожь в её голосе.

– Ага, – соглашаюсь я и выхожу из машины. – Конечно.

____________________

Дорогие мои, а наш Дерзкий, оказывается, не такой и простой. Ты смотри, следил, оказывается!)

Жду ваши варианты развития дальнейших событий, а сама пошла готовить для вас продолжение на утро.

Глава 6

***

Стою в комнате, которую мне выделили под… а под что собственно? Мой личный приёмный покой на полгода? Но радует меня то, что это бывшая раздевалка.

Кафель до половины стены. Две кушетки, застеленные клеёнкой. Стол. Раковина с одним краном. Лампа дневного света, которая мигает раз в минуту, и от этого мигания через час хочется выть.

Я раскладываю инструмент. Ставлю антисептик. Раскатываю бинты. Мою руки – очень долго, тщательно, как учили, потому что пока я мою руки, я нормальный человек, а не идиотка в бандитском подвале.

Но в любой ситуации нужно найти что-то хорошее. И я усердно пытаюсь это искать, пока стою у раковины, но ничего не выходит. А вот взгляд Дена, его запах, который, кажется, проник под кожу, пока мы ехали в машине, его голос, который до сих пор эхом отдаётся в голове, наоборот входят и выходят, мать вашу. Как в старом и любимом с девства мультике.

За стеной начинает гудеть. Гул нарастает, ломается на крик, обрушивается будто дикая лавина и вырывает меня из мыслей, которые не отпускают.

И я понимаю, что первый бой начался.

Дверь открывается через двенадцать минут. Ко мне заводят парня лет двадцати. Бровь разбита, кровь заливает лицо, он держится за плечо и матерится сквозь зубы.

– Садись, – говорю я.

Но парень смотрит на меня как на зверька в зоопарке.

– Ты чё, доктор? Ты ж баба, – и столько возмущения в его голосе, что меня даже передёргивает.

– Сядь, – говорю я уже строже, – или иди с этой бровью в травму, там тебя красиво заклеят и вызовут полицию. Выбор твой.

Парень хмурится, но садится. И вот здесь происходит то, что и всегда. У меня перестают трястись руки. Дыхание становится ровным, сердце не выпрыгивает, как рядом с этим Дерзким, а зрение фокусируется на одной точке.

Потому что бровь – это просто бровь. Рассечение есть, но зашить не составить труда. Проверить плечо и отправить этого героя на рентген это я умею. Это моё. Тут я знаю, что делать, а он – нет.

– Не дёргайся, – говорю я. – Будет щипать.

– Ай! Ты чё! – вскрикивает этот раненый, а мне, почему-то, становится весело.

– Я предупредила.

– Аккуратней, а!

– Ты только что двенадцать минут получал по лицу и не пищал, – говорю я, накладывая второй шов. – А от антисептика орёшь. Позорище.

И тут он ржёт. Морщится, потому что больно, но не сразу успокаивается.

– А ты прикольная, – говорит он.

– Голову не поворачивай, – останавливаю я это разгорячённое тело и продолжаю работать над его ранами.

К половине первого через мои руки проходит шесть человек.

Разбитая бровь. Разбитая губа. Вывих пальца, который я быстро вправила. Ушиб рёбер. Носовое кровотечение, которое не останавливалось двадцать минут. И я не думаю ни о чём.

Ни о маме. Ни о Мите. Ни о полутора миллионах. Только руки, свет и запах антисептика.

А потом за стеной происходит что-то другое.

Гул меняется. Он был ровный, а стал – рваный. Толпа орёт одно слово, скандирует, и через глухую дверь я чётко слышу:

– ДЕРЗ-КИЙ! ДЕРЗ-КИЙ! ДЕРЗ-КИЙ!

Я замираю и пытаюсь успокоить сердце, которое сбилось с ритма.

– Это чё, восьмой уже? – говорит парень на кушетке. – О, красава. Дерзкий сегодня с Тахиром.

– С кем? – зачем-то спрашиваю я, хотя мне всё равно.

– С Тахиром. – Он присвистывает. – Здоровый чёрт. Сто десять весит. Ден против него всего восемьдесят пять.

– И что? – спрашиваю я ровно и стараюсь отвлечь себя тем, что проверяю работу.

– Да ничё, – парень пожимает плечами и тут же шипит от боли. – Ден его в прошлом году уронил. Только он тогда целый был. А сейчас у него кисть правая после Ростова не до конца…

И тут толпа врывается рёвом и парень замолкает, даже приподнимаясь, готовый сорваться, чтобы самому посмотреть что же там произошло.

Но самое страшное наступает тогда, когда за дверью становится так же тихо, как только что было громко.

И эта резкая тишина начинает давить так, будто кто-то сверху резко выключил звук и хочется пощелкать пальцами у уха, чтобы проверить, не я ли это оглохла.

Я стою посреди бывшей раздевалки, в перчатках, липких от чужой крови, и слушаю эту тишину, и у меня в ушах начинает шуметь так, что я не слышу собственных мыслей.

«Мне всё равно», – сказала я ему несколько часов назад.

– Дыши, – шепчу я себе вслух. – Дыши, Солодова.

Но я понимаю, это не работает. Я даже не сразу понимаю, что парень, которого осматривала последние пятнадцать минут, уже вышел из раздевалки, а в дверь входит Ден.

Правая рука висит, бровь рассечена, из носа течёт юшка, и вся левая сторона лица уже наливается тем цветом, который через сутки станет фиолетовым. Его немного шатает, но он входит так, будто хозяин не только этого места и всего грёбаного мира!

Он закрывает за собой дверь и я слышу как щелкает замок. Он закрыл нас! Его рука замерла на ручке чуть дольше обычного, будто он сейчас оценивает всё, что происходит.

А я… Да что я? У в груди сердце не просто заходится в бешеном ритме поднимая давление и разгоняя кровь по телу, а сам воздух вокруг наполняется его запахом. Будто кто-то включил вытяжку, вытянув отсюда всю вонь других тестостероновых и гормонально нестабильный парней, а впустил его запах. Чистый, дикий, с примесью кровь и адреналина.

Ден подходит к кушетке, садиться на неё, широко расставив ноги и откидывает голову на стену. И тут он поднимает на меня взгляд и улыбается. Разбитой губой. Со сбитым дыханием. С кровью на зубах. Улыбается!

– Ну что, доктор, – хрипит Дерзкий. – Работай.

И я, идиотка, чувствую, как у меня отпускает грудную клетку. Не от того, что он улыбается. От того, что он живой.

– Заткнись, – говорю я, натягивая новые перчатки и пытаюсь понять, почему я чувствую сейчас облегчение вместе со злостью. – И не двигайся.

– А то что?

– А то зашью тебе рот. У меня отлично по швам всегда было.

Но вместо того, чтобы замолчать, он фыркает и одновременно шипит, поднимая руку и дотрагиваясь к разбитой губе пальцами.

Но это всего мгновение, а потом он снова возвращает взгляд на меня, снизу вверх – и в его светлых глазах, залитых адреналином, я вижу то чего не могу. Это просто усталость, ночь и недостаток сна. А у него… здоровая реакция мужчины, который только что поймал свою дозу адреналина.

И этот интерес – всего лишь последствие его травм и удара по голове.

Но я не решаюсь подойти к нему и стать между разведённых ног. Что-то нашёптывает мне, что это станет моей самой большой ошибкой.

– Боишься, Лёля? – он снова задаёт тот же вопрос, что и перед началом этой мясорубки.

– Да, – отвечаю честно, но только и сама слышу, как голос меняется.

И он тоже слышит. От чего его глаза вспыхивают ещё большей опасностью.

– Правильно, – довольно кивает он, будто получает ещё больше удовольствия от моего состояния. – Бойся, но подходи ближе. Я тебя сегодня трахать не буду.

– Урод, – шиплю я и злость, вперемешку с обидой бьёт по вискам.

Всего две секунды, и я уже с антисептиком, тампонами и шовным материалом стою вплотную к Дерзкому. Его запах окутывает и давит, но я быстро смачиваю тампон и прикладываю к губе, слыша его шипение.

Я не должна получать удовольствие от его боли, но сейчас мне становится легче.

– Полгода, Лёля, – тихо говорит он, как только я поднимаю взгляд на его глаза. – Двадцать шесть пятниц.

– Двадцать пять, – отвечаю и сразу же прикладываю ещё один к брови. – Одну ты уже потратил.

Дерзкий снова шипит и в тот же момент кладёт руку мне на бедро и сжимает его так, что у меня колючим холодом обдаёт спину.

_______________________

А у нас тут дерзкий решил напугать или сильнее привлечь? Как думаете?

А пока, приглашаю вас в ещё одну историю нашего литмоба «Хэштегнутые» от Катерина Кит

«Кавказ #горячий парень»

👆ТЫК СЮДА👆