Текст книги "Могучий русский динозавр. №1 2020 г."
![](/books_files/covers/thumbs_240/moguchiy-russkiy-dinozavr-1-2020-g-211922.jpg)
Автор книги: Литературно-художественный журнал
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Саша ничего ему не ответил. Он обернулся, но города не было видно, посмотрел вдаль, ничего нет вдали, только воздух.
– Из чего сделано небо, Леонид Семёнович?
– Небо сделано из воздуха.
– Если мы с тобой будем быстро дышать, то сможем всё небо сдышать?
– Ты и без меня справишься, всё небо сдышать – это не сказать что трудно, это как море переплыть.
– А где море?
– Мимо тех дворцов пройдем, потом на гору поднимемся, и там море будет.
– Мы ведь долго уже идём?
– Не знаю, у тебя часы есть?
– У меня нет.
– У меня тоже. Я часам не верю, не так, как надо, время считают.
– А как узнать, как правильно считать?
– Этому долго учиться, это трудно. Нетрудно всё небо сдышать, а понять, как время считается, сложно.
Мимо дворцов шли Саша и Леонид Семёнович, белые глыбы отвалились одна от другой, колонны из белого камня стояли высоко, крошились камни от солнца и от ветра, от зим и ночей. Деревья росли на верхах колонн, сквозь белые глыбы свисали корни.
– Как деревья на домах растут?
– А дети как в домах растут? Так же и деревья.
У дороги, в высокой траве лежал и смеялся человек, не видно было, где он лежит, но слышно, смеётся. Леонид Семёнович тоже засмеялся и пошёл в высокой траве к человеку, наклонился над ним и долго смотрел, смеялся. Саша стоял и слышал, как тихо на дорогах и только смеются мужчины.
– Он уснул и смеётся, – сказал Леонид Семёнович, вышел из высокой травы и обирал штаны от прицепившегося репея.
– Почему он здесь спит и смеётся?
– Тепло, хорошо здесь, – Леонид Семёнович упёрся ладонями в спину и вытянулся, – но здесь спать нельзя, уснешь вот, как он, и так хорошо будет, что уже и не проснешься.
Поднимались Леонид Семёнович и Саша на высокий холм, и ветер поднимался. На холме старые каменоломни, порода пустая. Влез по камням Саша, смотрел, как вода разлилась от берегов до берегов, как птицы над водой летят, какой свет над водой. Леонид Семёнович идёт по заросшей тропе к высокому каменному мосту через воду. Обернулся к Саше и зовёт, машет рукой.
Саша спустился с камней и пошёл следом, Леонид Семёнович далеко на мосту стоит, наклонился к парапету, смотрит в воду с моста высокого.
– Это мост через всё море?
– Не знаю, я до того берега не ходил.
– А давай дойдем, Леонид Семёнович?
– Пойдём, мне самому интересно.
Долго по мосту шли Саша и Леонид Семёнович, ветер им воротники поднимал, внизу далеко волны били в каменные сваи. От солнца и воды без края глаза утомились, Леонид Семёнович прищурился и приложил руку к глазам.
– Дошли, там уже конец.
– Пойдем, пойдем, – Саша толкнул Леонида Семёновича.
– Пойдем, – засмеялся Леонид Семёнович.
У самого края моста остановились, а впереди всё море, и не видно берега, от которого они сюда пришли, не видно и другого берега, куда мост не довёл.
– Тоже в войну разрушили, наверное, – сказал Саша, глядя на последнюю каменную глыбу, обтёсанную бурями.
– Этот мост строили тогда же, когда и те дворцы, что мы прошли, очень-очень давно. Война началась, и с тех пор не достроили.
Саша сел на самом краю последнего камня и свесил ноги над морем. Леонид Семёнович стоял за ним.
– Не страшно, Сашок?
– Неа.
– Тогда желание.
– Загадывай.
– Прыгни с моста.
Саша поднял глаза на Леонида Семёновича, смотрел без страха. Леонид Семёнович улыбался.
– Так нечестно, – тихо сказал Саша.
– Очень честно, карточные долги нужно выполнять.
– Но я же умру, – сказал Саша, руками держал холодный каменный мост.
– Ты же любопытный. Не интересно тебе разве узнать, как это, умереть?
Саша смотрел, как волны разбиваются об мост.
– Там Катя у ларька сидит, я ей обещал, что приду за ней.
– Ну и чего ты тогда расселся? Пойдем Катю забирать! – крикнул морю Леонид Семёнович и засмеялся.
Саша встал, и пошли они с Леонидом Семёновичем.
У ларька собака зарычала на них.
– Дурак ты, – сказал псу Леонид Семёнович и погладил по голове.
Саша обернулся на него, подходя к окошку ларька.
– М, м, – Леонид Семёнович искал в кармане. – На. – Леонид Семёнович подал Саше колоду карт. Саша посмотрел на червовую даму, как она держит красный цветок, и надменные у неё губы и глаза.
– Здрасьте, – сказала продавщица.
– Здравствуй, Катя, – сказал Саша.
– Здравствуй, здравствуй.
– Я Саша.
– Я рада, что ты Саша.
– Ты меня не помнишь?
– Вроде бы нет, я вас всех помню, а тебя вот что-то никак.
– Помнишь, я тебе цветы у бабы Веры в палисаднике рвал, она вышла с костылем и ты испугалась? А потом мы в этот ларёк пошли, потом я ушёл в карты играть, а ты меня ждала?
Продавщица долго посмотрела на Сашу.
– Помню, Сашенька. Где же ты был? Говорили, в тюрьме.
– Нет, я…
Леонид Семёнович показал Саше рукой, и прикрыл глаза, упёршись спиной о ларёк. Продавщица посмотрела на кнопки кассы, на булочки в целлофановых пакетах, на половинку конфеты, лежащую на блестящей обертке рядом с пустой потемневшей от чая кружкой.
– Пойдём, – сказала продавщица, снимая фартук.
Она вышла из ларька и посмотрела на Леонида Семёновича, опёршегося спиной на металлическую стену. Катя потрогала его за руку, спросила:
– Деда, ты что, тебе плохо?
Леонид Семёнович приоткрыл глаза, махнул рукой и снова закрыл глаза. Когда Катя отвернулась, Леонид Семёнович подмигнул Саше и улыбнулся. Саша кивнул ему в ответ и пошёл с Катей вверх по улице.
– Пойдем, я тебе сына покажу, – сказала Катя.
У входа в школу, на треснувших ступеньках стоял охранник в чёрной куртке.
– Здрасьте, – сказал охранник.
– Здрасьте, – сказала Катя, и Саша «Здрасьте» сказал.
По коридору налево, дверь на кухню открыта, из столовой обедом пахнет, учительская справа и медпункт, пахнет хлоркой, в конце коридора, под лестницей дверь, слышно, как там баян играет.
– Пение у них, – шепнула Катя, быстро заглянула в приоткрытую дверь, повернулась к Саше, – мой за первой партой в центре, поёт, – улыбнулась.
Саша заглянул в дверь. Перед доской сидит учитель с баяном.
– А сейчас мы с вами споём песню, которую мы учили в прошлой четверти, все её помнят?
– Да! Которая была в гостье из будущего!
– Да, она самая. И-и-и раз!
– Слышу голос из прекрасного далёка…
– Хорошо!
– …Голос утренний в серебряной росе…
– Чуть медленнее!
– …Слышу голос, и манящая дорога…
– Погромче, девочки!
– …Кружит голову, как в детстве карусель!..
– Давайте ещё раз, сначала. И-и-и раз!
Ущерб
Георгий Панкратов
![](i_003.png)
Иллюстрация Дмитрия Козлова
Вадим жил с Вероникой уже седьмой год. Не расписался – и так нормально. В последние месяцы сидел без дела – был отделочником, но не котировался слишком высоко. Работу не предлагали. Так, подхалтуривал иногда: в его тридцать восемь поздно было искать что-то новое, рыпаться. В общем, жил в ожидании лучших времён.
Иногда что-то делал по дому, встречал, провожал жену. Та крутилась в офисе. О работе жены он не знал ничего, и ему было неинтересно. Отношения с Вероникой были нормальными – не в том смысле, что без проблем, а в том, что без искорки: ну, не искрилось между ними после стольких лет. Но и Вадим, и Вероника поступили так, как поступают все: забили на это. Что же, расходиться теперь, если нет искорки?
Развлекаться Вадим не умел, а у жены не было времени. Иногда гуляли в ближайшем парке. Вадим стоял на балконе и курил, осматривая двор, Вероника осторожно открывала дверь и предлагала: «Пойдём?». «Ну, пошли, чё», – отвечал Вадим, и они выходили на улицу. Приближался Новый год. Хоть и через месяц только, а думать уже надо: как отметить, где деньги брать, сколько… Да и просто можно было фантазировать, представляя, как на несколько долгих и сонных дней всё вокруг станет хорошо. Сказочно.
– А, вспомнила, – сказала Вероника по дороге. – Надо в офис смотаться за документами. Завтра ж к этой… – она выругалась, – через весь город переться. Вставать рано. А я их забыла, вот дура!
– Да езжай ты с утра, – вяло возразил Вадим.
– Ну Вадим, ну чё ты… Это мне в пять утра вставать надо. Как маленький. На автобусе доедем – полчаса и свободны.
– Ладно, поехали, – безучастно сказал Вадим, и они отправились на остановку. Вадим закурил.
– Вот подарю тебе на Новый год никотиновый пластырь, – шутила Вероника.
– Не-не-не! – бурно возразил Вадим и пояснил, где он видел такие подарки.
– А вообще, давай ничего не дарить друг другу, – предложила Вероника. – Сэкономим. Съездим к маме, погостим…
– Ой, на фиг надо, – скривился Вадим, – к маме твоей… Давай у нас лучше. Фейерверки позапускаем.
– Ага, – Вероника поднесла руки к лицу и шумно выдохнула в них, а потом улыбнулась, взглянула на Вадима добрым взглядом. – Скорей бы.
– Скорей бы автобус, – буркнул Вадим. – Хабец выкину.
Подходя к урне, Вадим краем глаза заметил, как грузовик на противоположной стороне улицы стал разворачиваться – остановка находилась на перекрёстке их двухполосной улицы не с переулком даже, а с узенькой асфальтовой дорожкой, по которой завозили продукцию в универсам.
«Ну и как он тут проедет, дятел?» – подумал Вадим, и вдруг эту мысль перебила другая, шальная и страшная. Его обдало холодом, словно кто-то швырнул в лицо снега, и он обернулся. Пытаясь уйти от удара, прямо в остановку неслась чёрная иномарка. И в этот же миг всё вокруг стихло, только кружились в жёлтом свете фонаря снежинки.
Вадим повёл себя странно: он не бросился к остановке сразу же, не закричал – он закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, и долго стоял так. Когда наконец двинулся к месту, вокруг уже толпились люди, кто-то суетился и причитал, кто-то щупал пульс. Жена лежала как живая, только мёртвая. Немного крови на висках – и всё. И в руке сумка.
Неподалеку остановилась разбитая иномарка. За рулём сидел крупный человек в тонких очках, бритый наголо, в сером пальто. Он смотрел прямо перед собой и не шевелился.
– Я убью тебя, сука! – заорал Вадим. Стучал по стеклу кулаками, затем водитель опустил стекло. – Что ж ты сделал-то?!
Потом были похороны. Точнее, была кремация, но русский человек не скажет «был на кремации», он всё равно скажет «на похоронах». Народу было немного – девчонки с работы да её родители. Они Вадима не любили. Жил он с женой, правда, в своей квартире, так что съезжать никуда не пришлось. Но кроме квартирки, доставшейся от родных, у него ничего не осталось.
Началось разбирательство. Вадим ходил в суд неохотно – для дачи показаний, пару раз. Уже в первый день мужчина из иномарки высказал желание поговорить. Они зашли в пустой зал и долго сидели, молчали. А потом водитель резко, безо всяких предисловий, предложил ему взять миллион.
– Ты что же, сука, откупиться хочешь?! – взревел Вадим.
– Видишь, – спокойно сказал водитель, – я не то чтобы очень богат, но… Я не зверь, так вышло случайно. Но перед Богом я всё равно виноват… Я просто хочу помочь. Это не то чтобы моральный ущерб… Да, никакими деньгами… Но это единственное, что я могу сделать.
– Пошёл ты! – крикнул Вадим, направляясь к выходу. – Засунь себе в жопу, понял?
– Придёшь в следующий раз, сообщи реквизиты, – устало сказал водитель.
«Ущерб! – думал Вадим дома. – Ишь ты!». Ему не нравилось это слово: так его дразнили школе. Кликуха такая была, у всех разные. У него вот Ущерб. Вспоминать было неприятно.
Когда снова пришёл в суд – дал номер счёта, и в тот же день ему перевели миллион.
Потом он весь вечер пялился в ящик. Думал мучительно: «Как потратить деньги, чтобы с умом, или вложить во что-то. Но во что?». И ещё подумал с горечью: «Как она была бы рада! Перед самым Новым годом – миллион!».
Сразу постановил для себя: не бухать. Ни в коем случае. Но в первый же вечер навалилась такая тяжесть, что оставаться трезвым было невыносимо. Он отправился в бар и пропил двенадцать тысяч.
«Ничего, – думал, – скоро выйду на работу. Отработаю, доложу обратно. Буду считать, что свои пропил. Считай, взял в долг. У мёртвой жены…» От тоскливых мыслей хотелось напиться сильнее, чтобы забыть их.
Но наутро навалилось такое похмелье, что Вадим понял: он может банально сдохнуть. Башка разорвётся на части.
Так он провёл две недели. Иногда звал приятелей. Иногда ночевал дома, подолгу перед сном глядел на её фото, что стояло на подоконнике возле тощего цветка. Было тошно.
Потом была Лига чемпионов. Однажды, смотря под пивко матч, Вадим увидел в кадре красивых болельщиц. Вдруг почувствовал сильное желание – и просто никак не смог справиться. Покопался на сайтах и вызвонил двух женщин. Вадиму нужны были две. Полночи занимался непотребствами, пока хватало сил. Бросив распалённый страстью взгляд на подоконник, увидел её фото. Подошёл, отвернул.
Назавтра Вадим осознал, что пить больше нельзя. Весь день проклинал судьбу, вечером подсчитал деньги: семьсот тысяч, не так плохо.
Новый год был совсем скоро. Было ужасно встречать его без Вероники, но он решил сделать подарок себе – больше всё равно некому. А заодно и ей: может, увидит с небес, порадуется. Купил новый диван, плазму, мощный компьютер, остеклил балкон – купил материалы, вызвал рабочих. Подключил, наконец, кабельное телевидение – Вероника давно хотела. Ещё четыреста тысяч осталось.
После праздников приезжали её родители, поразились переменам. Хотели забрать вещи дочери: что-то из одежды, белья, мелочёвку, но Вадим пожал плечами. «А я всё выкинул», – сказал он простодушно. Чтоб отстали, пошёл в комнату, отсчитал сто… Потом передумал – пятьдесят тысяч. Триста пятьдесят положил в ящик, рядом с паспортом и ИНН.
А потом Вадим обнаружил, что совсем нет одежды, обуви – и отправился в магазин. По дороге обратно купил огромную тележку хороших продуктов. Еле дотащил. Пока тащил, подумал, что неплохо бы автомобиль. Да только вот какой? На двести семьдесят тысяч особо не повыбираешь.
Сговорился с мужиком на сайте «Авито». Мужик оказался нормальный, работяга, поняли друг друга быстро.
– Нормальная? – спросил Вадим, кивая на машину.
– Нормальная, – кивнул мужик.
Ударили по рукам. Осталось ещё двадцать тысяч и несколько сотен. Доехав до дома, Вадим отправился в ночной ларёк и взял пивка. Не торопясь, зашёл в подъезд, выругался, как всегда, там было темно. Вспомнил, как Вероника просила вставить лампочку. «Да че её ставить! Сразу же упрут».
В темноте сверкнули огоньки сигарет – и пара быстрых ударов свалила его на пол. Вадим не успел ничего понять. Последнее, что слышал, – гнусавый голос:
– Двадцак и мелочь.
– Нормально! – ответил второй, такой же.
Очнувшись, побрёл домой, умылся, упал на диван, отоспался.
Начиналась весна. Деньги кончились, даже те, что удалось выручить с продажи плазмы и компа. Спустился к почтовым ящикам, достал газету, нашёл номер. Позвонил.
– Ребят, отделочники нужны? Нормальный, много не пью.
На следующий день пришёл на объект – квартиру с множеством окон, просторной кухней, несколькими комнатами и двумя – Вадим присвистнул – туалетами. Прораб обрисовал задачу, познакомил с другими работягами. «Мужики вроде нормальные», – решил Вадим. Оставалось дождаться босса.
Когда в квартиру вошёл человек в сером пальто, бритый наголо, в тонких очках, Вадим уже не чувствовал ничего. Он не вскочил с места, не бросился с криком: «Ты, сука!». Нужны были деньги, нужно было работать, жить.
Они только обменялись взглядами – короткими, выразительными.
– Смотри сам, – выдохнул мужчина.
– Ничего, – шмыгнул Вадим. – Нормально.
– Ну ладно, – сказал мужчина. – Работай.
Прораб на будущей кухне уже дожидался его: нужно было решить по деньгам.
Рассказ из сборника «Российское время», Чтиво, 2019
Спокойной ночи
Артём Северский
![](i_004.jpg)
Иллюстрация Натальи Коваленко
В почтовом ящике Лена нашла письмо, адресованное женщине по имени Нина.
«Я такую не знаю, хотя живу здесь пять лет», – подумала.
Вернувшись из магазина, Лена положила пакет с продуктами на стул и вынула письмо из кармана. Приди оно по ошибке, адрес был бы другим – но указан верно.
Осмотрев конверт со всех сторон, Лена подняла его, чтобы солнечные лучи помогли ей узнать, что внутри.
Обыкновенный листок бумаги.
– Мам, ты не знаешь какую-нибудь Нину? – спросила Лена, входя в большую комнату.
Мама сидела за столом с очками на носу и читала газету. Телевизор работал почти без звука.
– Не знаю. В нашем подъезде таких нет, – она взяла конверт и придирчиво осмотрела. – Адрес наш. Но отправитель… П. Что это значит?
– Вот именно, – сказала Лена, кусая губы. Непременно хотелось узнать, кто эта женщина и таинственный П.
Возвращая конверт, мама сказала:
– Почерк мужской, – Лена кивнула, – могу поспрашивать.
– Нет. Не нужно.
Вернулась на кухню. Раскладывая продукты в холодильнике, думала о письме. Конверт, лежащий в кармане, становился как будто тяжелее с каждой минутой.
– А прошлые хозяева, у которых мы квартиру купили? – спросила Лена громко, чтобы мама услышала.
– Нет никакой Нины.
– Понятно.
Письмо тревожило, но в то же время обладание им доставляло Лене удовольствие. Точно маленькая девочка, зарывшая секретик в лесу, она предвкушала нечто такое, что и сама не могла описать.
Закрыв дверь спальни, Лена села на кровать и вытянула ноги. Письмо пристроила на коленях.
Думала: «Наверное, там что-то необычное. Этот П., должно быть, зовёт куда-то неизвестную Нину, обещает иную жизнь, любит».
Лена помассировала левый висок. Пока нерешительно, но невидимка уже начал забивать туда гвоздь.
Были два человека, их связывала общая история, состоящая из множества мелких событий, которые тесно сплетались меж собой. Но где-то в этом сплетении случился разрыв. Лене грустно было думать, что Нина и П. расстались.
Поглаживая конверт, она поняла, что сопереживает им, словно героям любимого фильма. Её фантазия выстраивала замысловатые сюжетные ходы и конструировала финал. Лена старалась делать его счастливым.
Вечером о письме не говорили. Мама точно забыла о нём.
Поужинали, Лена мыла посуду. Поставив тарелки в сушилку, она приняла окончательное решение вскрыть конверт.
Нины здесь нет, а если она когда-нибудь появится, чтобы потребовать письмо, Лена, конечно, отдаст и принесёт извинения. Только этого никогда не случится. Жизнь не кино.
Расстелив постель, Лена сунула ноги под одеяло. Письмо было у неё в руках, бумага жгла пальцы.
Наконец, разорвала конверт и вынула сложенный вдвое лист.
![](i_005.png)
«Любимая моя Нина.
Надежды, что ты прочтешь письмо, нет. Ты выбросишь его сразу, как только увидишь. Но что делать? – ты не отвечаешь на звонки и смс. Если бы мог, то приехал, тогда бы мы поговорили. Но я не могу. Может быть, ты вообще мертва и поэтому не можешь ответить. Мне известно: твоя мама умерла год назад от инфаркта. Жаль. Ответь – как ты?!
Это моё пятое письмо, буду писать, пока… впрочем, загадывать бессмысленно.
Прости меня за всё, что я сделал тебе, за всю причиненную боль. Мне стыдно за свое поведение и за трусость. Мне казалось, если уйду, нам обоим станет легче, хотя не сразу, но станет. Нина, прости! Прости! Я приеду, как смогу. Надеюсь, ты всё ещё там. Надеюсь.
Твой Павел».
![](i_006.png)
Аккуратно положила письмо обратно в конверт и бросила его на пол.
Сильно заболела голова, висок ломило, на краю зрения прыгали оранжевые точки.
Выключив свет, легла под одеяло, пережидая в темноте, когда закончится приступ. Так погрузилась в дрёму. Боль утихла минут через сорок.
Зажгла свет, посидела, глядя на лежащее на полу письмо.
«Нина жила здесь, теперь её нет».
Захотелось пить. Встала и пошла босиком из комнаты. Квартира была тихой, время от времени вздрагивал на кухне холодильник. Открыв его, налила полстакана молока, выпила, стоя возле окна. В полночь стало темно, жёлтые комья света таращились со столбов.
Поставив на стол стакан, отправилась обратным путем, но замерла на пороге большой комнаты.
«Пахнет пустотой, – подумала, – здесь давно нет человеческого тепла».
Квартира напоминала пустую коробку из-под обуви.
Дверь маминой комнаты приоткрыта на ширину ладони. Подошла к ней, толкнула, держась за ручку, и включила свет.
Заправленная кровать, задернутые шторы, пыль на предметах. Мамы не стало год назад. Павел как-то узнал. Кто сказал ему?
Неважно. Выяснять что-либо или отвечать на его письма она всё равно не будет.
Лена ушла в свою комнату, укрылась одеялом и выключила свет.
Спокойной ночи.
Чисто османское убийство
Наиль Абдуллазаде
![](i_007.jpg)
Иллюстрации Лены Солнцевой
Когда за трабзонским пашой Нусрет-беем послали из Стамбула шёлковый шнурок, он уже обо всём догадался, и по его спине от страха побежал ручейком холодный пот Паша, который прошёл войны и на Востоке, и на Западе, не боялся умереть, он боялся быть задушенным, как собака. Нусрет-бей, не задерживаясь ни секунды, собрал самое необходимое и, не дожидаясь вечернего намаза, сбежал в сторону границы с Ираном. Перед тем, как навсегда покинуть Трабзон, свой дом и берег Чёрного моря, он сбрил усы, переоделся в одежду своего слуги, но не отказался от своего коня, который ещё до вечернего намаза следующего дня уже привез пашу к границе двух царств. Пока он скакал на Восток, с него ветром сдувало его прошлую жизнь. Его лицо за ночь изменилось так, что в нём не осталось ни намека на суровость грозного паши. Его руки к утру ослабели настолько, что разучились держать саблю и ятаган, он научился сутулиться, а лицо бывшего паши научилось заискивающе улыбаться. Он снял с себя гордость и бесстрашие, как одежду, и напялил на себя лохмотья лицемерия и унижения. Как только Нусрет-бей спешился, его верный конь упал и испустил дух. Так бывший паша лишился последнего, что у него оставалось от самого себя настоящего.
Нусрет-паша был не молод и не стар, а в том возрасте, когда время перестает течь быстро и начинает наполняться мыслями и снами. С усами он был похож на льва, а без усов – на шакала. Нусрет-бей не знал, за что его приказали убить. Он верно, как пёс, служил султану и Великой Османской династии. «Моё богатство и моя слава не уберегли меня ни от зависти, ни от клеветы», – думал беглец и печально вздыхал. Чтобы не быть узнанным, он стал сутулиться, научился заикаться. За бакшиш в десять акче ему помогли пересечь границу и показали дорогу в Тебриз. Денег у него оставалось только на то, чтобы сесть на осла и несколько раз переночевать в караван-сарае.
«Сесть на осла – позор, слезть с осла – двойной позор», – подумал Нусрет-бей и пошёл в Тебриз пешком, ведя рядом с собой ослика с грустной мордочкой. До того, как паша пересёк границу, рядом с ним в воздухе летели запахи тимьяна, красного перца и кориандра. А после того, как он оказался в Иране, за ним по пятам следовали запахи барбариса, корицы и куркумы. Нусрет-паша шёл так же быстро, как когда-то его теперь уже мертвый конь, о котором он и не вспоминал. По дороге он придумывал себе новые имена, похожие на персидские. В этой части Ирана говорили на туркоманском языке, поэтому если его и не принимали за своего, то и чужим не считали. Наконец, дойдя до Тебриза, он подобрал на улице новое имя, Хасан. Денег у Хасана осталось только на то, чтобы несколько раз пообедать.
В то время пока бывший паша бежал на Восток, в самом Трабзоне его искали по всему городу и окрестностям, а не найдя, отправили в Стамбул во дворец Топкапы депешу о его побеге. Через четыре дня пришёл ответ, и шёлковый шнурок не остался без применения. Тот, кто упустил попавшего в опалу пашу, тот на себя его и примерил. Однако из дворца Топкапы настоятельно требовали достать Нусрет-пашу даже из-под земли. Тогда некто с жиденькой бородкой и больными красными глазами посоветовал главному визирю обратиться за помощью к Коста-бею, греку, о котором было известно, что он колдун и общается с самим шайтаном. Когда к нему обратились, Коста-бей прищурил левый глаз, цокнул языком и согласился. За плату в двадцать золотых динаров он взялся за это дело, попросил только не беспокоить его, пока он сам не даст знать, что паша убит. Коста-бей заперся на втором этаже своего дома в Фанаре, разложил карты, опять поцокал языком и написал письмо, где подробно описал кого, когда и где нужно найти и убить. Он вложил в это письмо часть денег, полученных авансом, и тот самый шёлковый шнурок, которым собирались убить пашу, и отправил в Тебриз. Письмо было без адреса, вернее на нём были всего одна османская и одна персидская печать. Шайтан, которому Коста-бей его отправил, сам нашёл это письмо на перекрёстке перед въездом в город в безлунную ночь. Монеты, спрятанные в письме, он пересчитал, остался доволен, часть отсыпал себе в карман, а остальную часть проглотил, шнурок же завязал на своем левом запястье. От того шайтана пахло гвоздикой, лимонной цедрой и розовой водой, как от рожавшей женщины.
Пока Нусрет-пашу искали, он, уже окончательно ставший Хасаном, научился бегло говорить на фарси, нагло обманывать и жалобно скулить. Он устроился поваром в том самом караван-сарае, где потратил последние деньги. Теперь рядом с ним всегда стояли запахи вареного риса, варёной баранины и варёных бобов. Когда он готовил горме сабзи или аше решт, то закатывал глаза, и на его лице играла наивная улыбка. Он мягко резал мясо, солил его и перчил, так, что ни один кристаллик соли не просыпался на пол. Он умело и очень мелко нарезал зелень кинзы и баклажаны, так чисто мыл рис, что каждое зёрнышко сверкало в его руках. «Раньше я мог одним ударом своего меча разрубить врага пополам, а сейчас мои руки так искусно готовят еду, как будто я всю жизнь это делал», – думал бывший паша и распространял вокруг себя запахи базилика, мяты и петрушки. Однако, так как без усов бывший паша был похож на шакала, когда он улыбался, его лицо было столь безобразным, что люди в ужасе отворачивались от него, чтобы не видеть эту улыбку.
Однажды во сне он увидел, что на нём скачет женщина с большой, белой как молоко грудью. Она закатывала глаза и громко стонала. От этой женщины пахло гвоздикой, розовой водой и ещё чем-то кислым, что сбивало все ароматы, но Нусрет-паша никак не мог определить, что это за запах. Паша понял, что спит и видит сон, он понимал, что проснётся с мокрыми штанами, и утром ему придётся совершать полное омовение – гусл. Но он очень не хотел просыпаться. И вот скачущая на Нусрет-бее женщина вдруг приподняла его голову и обвила вокруг его шеи змею. Он испугался и хотел было проснуться, но у него не получилось. Тогда змея облизнула своим языком его губы и прошептала: «Между Солнцем и Луной проходит тонкая граница в полсекунды полёта, это границу можно пересечь, но только в одном направлении. От Солнца к Луне, но никак иначе. Нужно было бежать на Запад, Нусрет-паша». После этих слов повар Хасан проснулся с мокрыми штанами и медленно побрёл в умывальную комнату совершить гусл и сменить штаны.
В то же время шайтан, которому поручили найти и убить беглого пашу, продолжал жить своей обычной жизнью торговца письменными принадлежностями и особо не торопился исполнять поручение. Каждое утро он открывал свою лавку в Тебризском базаре, обслуживал покупателей, пересчитывал товар и всё время улыбался. Однажды вечером к нему забрёл странствующий дервиш, от которого шёл запах сандалового дерева.
– Салам Алейкум, хозяин.
– Ва-Алейкум-ас-салам.
– Я хочу купить у тебя тетрадь и несколько каламов, чтобы записывать то, что вижу и слышу.
– Выбирай любые. Для тебя я снижу цену наполовину, святой человек.
– О нет, не называй меня святой человек, я обычный грешник, как и все, – возразил дервиш. У него была белая как молоко кожа, такого же цвета волосы и седая борода. Когда на дервиша падал свет, то отражался от его кожи, как от зеркала, и казалось, что не отведя взгляд, можно ослепнуть.
– Почему же ты грешник? Ты всё время молишься, соблюдаешь пост, читаешь Священный Коран. Даже если у тебя есть грехи, то не такие большие, как у многих.
– Ты прав, я стараюсь соблюдать все заповеди нашей религии, но даже при этом я не могу быть уверенным, что всё делаю правильно.
– Я тебя не понимаю! – удивился шайтан.
– Хочешь расскажу одну курдскую легенду, которую я услышал в Диярбакыре?
– Расскажи.
– Однажды пророк Моисей, Муса-пейгамбар, шёл по своим делам и увидел, как один старик взбирается на холм, а потом кубарем скатывается с него. Муса-пейгамбар очень удивился и стал смотреть, что этот старик делает. Тот снова полез на холм, и опять кубарем скатился с него. Тогда пророк подошёл к нему и спросил: «Мир тебе, отец! А что ты делаешь? Почему ты поднимаешься на холм и скатываешься с него?». Старик ответил ему: «И тебе мир, Муса-пейгамбар! Я так молюсь Богу!». Пророк ещё больше удивился и сказал: «Разве так можно молиться? Давай, я научу тебя, как это правильно делать». Старик согласился и Муса-пейгамбар научил его правильно молиться, мыть руки и лицо, становиться прямо, делать поклоны, поворачивать лицо как положено, научил его словам молитвы и после этого они вместе помолились Аллаху и Муса-пейгамбар продолжил свой путь, оставив старика одного. Он подошёл к морю, ударил своим посохом, море расступилось перед ним, и пророк пошёл дальше. Но когда он был на середине моря, он услышал, что его кто-то зовёт. Повернувшись, Муса-пейгамбар увидел, как за ним бежит тот самый старик. «Что случилось, отец?» – спросил он. «Я забыл слова молитвы, Муса-пейгамбар! Что надо говорить, когда делаешь земной поклон?» – закричал старик. Муса-пейгамбар посмотрел на него и увидел, что ноги старика сухие, хотя он бежал по мокрому морскому дну, а ноги самого Мусы-пейгмабара мокрые. «Не надо никаких слов, отец! Твоя молитва ближе Аллаху, чем моя. Иди и молись как раньше», – сказал Муса-пейгамбар и пошёл дальше по своим делам. Вот такая история, – закончил свой рассказ дервиш.
– Ничего не понял, – сказал хозяин лавки. – Я, наверное, слишком необразован, чтобы понимать такие притчи. Извини меня.
– Это ты меня извини, добрый человек, – ответил дервиш. – Я отвлекаю тебя своими притчами, а ведь зашёл всего лишь за тетрадью и каламом. Продай мне, пожалуйста, вон ту книжку и обычный калам, – попросил дервиш и указал на маленькую чёрную книжку в самом углу лавки.
– Прости меня, святой человек, не могу её продать, это моя книжка. Я в ней записываю свои дела и веду счета. Лучше продам тебе вот эту, за полцены, – и показал на лучшую тетрадь в его лавке с позолоченным тиснением. Её мне привезли из Исфахана. Чистая тетрадь в сто листов. Бумага китайская, а калам я тебе советую взять местный, тебризский. Они самые лучшие и почти не портятся.
– Ты такой добрый, – улыбнулся дервиш. Он оплатил нужную сумму и вышел из лавки.
Как только он вышел, шайтана пробили пот и трясучка. В тот день ему стало плохо, и он закрыл лавку ещё до захода солнца. Весь следующий день его била лихорадка, и он истекал вонючим потом. От него смердело луком, чесноком и недоваренным говяжьим хвостом. «Больше никогда не пущу ангелов ко мне в лавку!» – думал он, вытирая со лба пот.
Пока шайтан лежал в лихорадке и потел, Нусрет-паша изнывал от другой напасти. Каждую ночь ему снилась та самая женщина, которая оседлала его, и каждый раз ему приходилось после неё совершать полное омовение. «Так больше нельзя! Я с ума сойду от воздержания! Надо на кого-то залезть» – думал паша и ещё больше распалял свое воображение. Он потерял покой и погрузился в свои мысли и сны. Его блюда теперь больше пахли тмином, зирой и чесноком. В них появилось много соли и масла. Рис его плова просто плавал в жире, и постояльцы Караван-сарая очень удивлялись, тому, как привычные блюда меняют вкус, цвет и аромат. Однажды хозяин попросил его приготовить бадемджан, по вкусу одного постоянного гостя, ахунда мечети из Шираза. Нужно было просто обжарить баклажаны с луком и чесноком, как любил гость. Бывший Нусрет-паша так был поглощён своими мыслями, что вместо обычного бадемджан приготовил свой любимый османский имам баялды. Ахунд был в восторге и чуть не упал в обморок от удовольствия. Он подарил хозяину Караван-сарая молитвенный коврик из дорогой ткани и послал повару серебряный аббаси за такое вкусное блюдо. А хозяин, когда узнал сколько оливкового масла из его запасов истратил новый повар, тоже чуть не упал в обморок. Так в руках беглого паши имам баялды сменил веру и превратился в ахунд баялды.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?