Читать книгу "История географических карт"

История о том, как финикийцы обогнули Африку, имеет отношение к египетскому царю Нехо, сыну Псамметиха, правившему с 616 по 600 г. до н. э. План такого похода связан с нетерпеливостью и недовольством Нехо. Он хотел прорыть канал, который соединил бы Нил с Красным морем. Работы были начаты, но дело не шло. После того как на строительстве умерло 120 000 рабочих, на помощь оставшимся пришел оракул. Он предложил Нехо отказаться от проекта, что тот и сделал. Но царю не сиделось на месте. После нескольких разведывательных рейдов военных кораблей в Красном и Средиземном морях он начал вторжение в Сирию. Без сомнения, именно связи царя с финикийцами подсказали ему, что можно соединить Нил с Красным морем и иначе, хотя этот путь значительно труднее. Во всяком случае, согласно рассказу Геродота, он направил флотилию кораблей с финикийскими экипажами и приказал им плыть из Красного моря на юг, пока не обогнут Африку, предполагая, естественно, что это возможно. Оттуда им следовало вернуться в Александрию через Западный океан и Геркулесовы столпы.

Геродот далее сообщает, что финикийцы отплыли на юг; когда наступила осень, они причалили к берегу, вытащили свои корабли на сушу и засеяли землю. Собрав урожай, отправились дальше, и «так по прошествии двух лет на третий год они обогнули Геркулесовы столпы и пришли в Египет». Геродот не сомневался в достоверности путешествия в целом, но отвергал в его описании один факт: кстати, тот самый факт, который на самом деле подтверждает рассказ. Финикийские моряки рассказывали – «чему некоторые верят, но я нет», пишет Геродот, – что, когда они обогнули Африку и взяли курс на запад и север, солнце было от них по правую руку. Конечно, это означало, что находились они в это время к югу от экватора.

На этой голландской карте 1573 г. увековечено мифическое царство Пресвитера Иоанна

Мир, как его представляли в 900 г. Парадиз и эдем находятся на Дальнем Востоке. Четыре ветродуя выпускают ветры земные из своих эоловых мешков

Аргументов против чудесных достижений финикийских мореходов множество. Путешествия такой длины, как плавание из Кадиса на Балтику или из Красного моря до Гибралтара через мыс Доброй Надежды, не казались древним чем-то фантастическим, но сегодня они действительно предполагают обязательное наличие крепких судов, умелых мореходов и средств навигации, таких как навигационные инструменты и карты, которых древним финикийцам иметь вроде бы не полагалось. Реннель, например, утверждает, что финикийские суда в среднем могли проходить в сутки 35 миль, но он не объясняет сколько-нибудь удовлетворительно, откуда получено такое число. Другие критики тоже перечисляют многочисленные непреодолимые трудности, в связи с которыми примитивная попытка обогнуть Африку не могла иметь успеха. И все же задача, стоявшая перед финикийцами, не превосходила по сложности задач Христофора Колумба, который тоже осуществил нечто теоретически неосуществимое. Да и средства его, возможно, не слишком отличались от финикийских.

Финикийцы не оставили нам карт, которые можно было бы с удовольствием критиковать. Греки и римляне поступили так же – если на их географические карты существуют хотя бы фрагментарные текстовые ссылки, то о морских картах – то есть прибрежных картах для моряков, – насколько можно судить, никто ничего не писал. «Карты» Марина, о которых писал Птолемей, были морскими картами только по названию (и то только благодаря переводчику); хотя на них обозначены расстояния между пунктами, причем многие по воде, их нельзя рассматривать как средства навигации в каком бы то ни было смысле слова.

Одно из главных указаний на существование морских карт еще в IV или V в. до н. э. – существование прибрежных лоций, или периплов. Вот, например, «Описание моря, прилегающего к обитаемой части Европы, Азии и Ливии, Скилака из Карианды». По сути этот документ представляет собой лоцию Средиземного моря, аналогичную современным текстовым описаниям, которые выпускают для моряков во всем мире. И, подобно современным лоциям, перипл Скилака был написан как приложение к какой-то карте – карте, которой давно уже не существует.

Перипл Скилака – древнейшая и наиболее полная лоция из всех дошедших до наших дней. Ее язык прост, а описания, хотя слишком кратки, были, несомненно, вполне понятны осторожным мореплавателям древних времен, привыкшим полагаться не столько на чужие описания, сколько на собственные чувства и опыт. В ней нет никаких направлений и почти нет линейных расстояний между портами; чаще всего расстояния измеряются в днях пути. Эти данные, кстати говоря, опровергают тех историков, которые любят говорить о робости и осторожности древних навигаторов. Например, читаем у Скилака: «Плавание вдоль Ливии от Канобского устья [Нила] в Египте до Геркулесовых столпов, если совершать его по обыкновению, принятому в Азии и Европе [то есть считая, что в среднем за день судно проходит 50 миль], занимает 74 дня, если обходить заливы вдоль берега». Это подразумевает, что существовал и более короткий путь – пересекать заливы по прямой, не обращая внимания на историков, которые настаивали бы на том, чтобы каждый день на закате солнца корабли вытаскивали на пологий берег, – считая, конечно, что пологий берег всегда окажется под рукой. Скилак часто упоминает ночные переходы. Например: «В этом месте стоит греческий город Массалия и порт, а также колонии Массалии – Таурос, Ольвия и Антиум. Переход вдоль этой части побережья от устья реки Роданус до Антиума [от Роны до Анцио] занимает четыре дня и четыре ночи»; и еще: «От Карфагена до Геркулесовых столпов при самых благоприятных условиях плыть семь дней и семь ночей». Ясно, что при встречном ветре и плохой погоде переход занимал гораздо больше времени. Но ночь плавания может означать только одно – то, что сказано. И если корабль за четыре дня и четыре ночи пути пересекает Лигурийское море от Антиполи (Ниццы) до острова Эльба, то ясно, что его шкипер не пробирался осторожно вдоль берега, а без труда находил верный путь в открытом море.

Еще один документ древности, датируемый IV или V в., – перипл под названием «Стадиасмус, или Плавание по великому морю» (то есть по Средиземному и Черному морям). Эта лоция тоже была написана для использования вместе с картой. Она гораздо больше, чем перипл Скилака, похожа на современные лоции. В предисловии анонимный автор говорит, среди прочего, о том, что собирается привести многочисленные расстояния, разделяющие Европу и Азию; указать расстояния между значительными островами и их положение относительно материка, указать, сколько их и насколько они велики. Он обещал описать, какими их видит навигатор и с какими ветрами к ним можно безопасно подходить. Записи в «Стадиасмусе» кратки и точны, и почти всегда есть указание на наличие или отсутствие пресной воды. Читаем: «Между Антифре и Деррой есть якорная стоянка в летнее время, и в этом месте есть вода – 90 стадиев». И еще: «От Финикуса до Гермеи 90 стадиев; вставай на якорь, когда мыс будет по правую руку; там рядом с храмом есть вода». Еще одна запись: «От Гермеи до Левсе-Акте 20 стадиев; здесь на расстоянии двух стадиев от берега есть низкий островок; там якорная стоянка для грузовых судов, каковым следует входить с западным ветром; но у берега под мысом есть широкий проход для любых судов. Храм Аполлона, знаменитый оракул; возле храма есть вода».

Несмотря на «Стадиасмус» и другие фрагменты мореходных инструкций, у нас нет ни одной настоящей морской карты, изготовленной в первую тысячу лет христианской эры. Тем не менее такие карты должны были существовать. Некую морскую карту упоминает Раймунд Луллий в своем «Древе наук» (Arbor Scientiae), написанном во время Крестового похода Людовика Святого в 1270 г., но самый ранний сохранившийся образец – это карта Петра Весконте, датированная 1311 г. Вопрос приоритета, однако, остается открытым, так как имеется еще несколько образцов, которые можно было бы истолковать как морские, если бы кто-то из ученых взял на себя труд сделать это.

Вначале морские карты, по самой природе своей, существовали вне академического круга и одновременно вне свободного обращения. Они были чем-то гораздо большим, чем просто пособием по навигации; если говорить в целом, то они были ключом к империи, открывали путь к богатству. Путь к богатству редко показывают другим, поэтому на ранних стадиях развитие морских карт проходило за плотной завесой тайны. Нет сомнений в том, что полное исчезновение всех морских карт раннего периода прямо связано с их тайной природой и с тем огромным значением, которое они порой приобретали в качестве мощнейшего политического или экономического оружия.

Развитие морских карт проходило в три этапа. Первый – съемка местности во множестве точек, составление карты бухты, острова или короткого прибрежного участка. Второй этап – не обязательно последовательно – включал составление карт больших водных пространств и длинных участков береговой линии, например карты Средиземного моря, его островов и значительных заливов, Черного и Азовского морей, Каспийского моря и Индийского океана. Карты такого рода, объединявшие в себе множество меньших разномасштабных карт небольших участков, медленно создавались и еще медленнее воспринимали какие бы то ни было изменения. Третий этап картирования «семи морей» начался только тогда, когда был установлен общепринятый нулевой меридиан, когда ученые более или менее договорились о линейном размере градуса дуги, когда непрерывные серии карт связали между собой все континенты, а океаны между ними были точно измерены. На все это потребовалось время – около двух тысяч лет, если мы решим не брать в расчет финикийцев и объявим, что финикийских карт не существовало, поскольку тому нет письменных доказательств.

Ранние гидрографы внесли в науку картографии несколько важных новшеств. С самого начала эти люди подходили к делу с максимальной практичностью. В том, что они делали, не было ничего академичного или сугубо научного. Они изготавливали свои карты для «помощи навигатору», и теории в них места не было. Они пытались прямо и просто решить проблемы навигации и не обращали внимания на все остальное. Самое безопасное для навигатора и его корабля место – глубокая вода, где нельзя измерить глубину лотом. Вот если навигатор направляет свой корабль к берегу, то там его неизбежно поджидают опасности. Поэтому ему нужно точное изображение береговой линии, к которой он приближается, с обозначением заметных точек, по которым можно определить положение судна относительно карты. Он должен знать расположение рифов и мелей, а также незаметных подводных скал, причем до того, как доберется до них, а не после. Он хочет знать расстояния от точки к точке, и – самое главное – он должен знать направление. Расстояния на морских картах важны, но направление еще важнее. Прибыть в точку назначения позже может быть неприятно и даже опасно, но без точного знания направления навигатор не прибудет туда вовсе[29]29
  Чтобы построить карту моряка, писал Мартин Кортес, «нужно знать две вещи, из них одна – верное положение мест, или расположение стран и берегов; вторая – расстояния от одного места до другого».


[Закрыть].

Математическое выражение для определения направления было получено астрономами в глубокой древности, но прошло немало времени, прежде чем люди придумали, как выразить его устно или на карте понятными словами – особенно так, чтобы было понятно человеку любой национальности. Рисовальщики морских карт изобрели розу ветров и тем самым внесли в картографию понятие направления; четыре ветра были придуманы еще до того, как компас разделил земной шар на четыре стороны света. Требованиям навигаторов отвечала та картографическая проекция, которая позволяла бы вести корабль по направлению, то есть провести по карте прямой курс и вести по нему корабль прямо по изогнутой поверхности океана.

Для среднего человека дохристианской эры направление было понятием примитивным, основанным на нуждах его повседневного существования, по большей части ограниченных. «В сторону тьмы» означало на север, «в сторону света» относилось, в общем случае, к югу. В то же время небеса, по Гераклиту, были поделены на четыре четверти: Медведицу (север), утро (восток), вечер (запад) и «часть противоположную Медведице» (юг). Посидоний и Полибий в пересказе Страбона пользовались чуть более сложными терминами. Кроме «тьмы», «света», «равноденственного восхода» и «равноденственного заката» (соответственно восток и запад), были введены еще четыре промежуточных направления: «летний восход», «летний закат», «зимний восход» и «зимний закат» (приблизительно северо-восток, северо-запад, юго-восток и юго-запад). Но, как указывает Страбон, эти термины «не абсолютны, но определяются нашим собственным положением; и если мы переместимся в другое место, то точки заката и восхода – и равноденственного, и предельного – будут уже другими».

Для древних было совершенно естественно думать о направлениях как о ветрах и местах, откуда они дуют. Ветры, как и солнце, ассоциировались с добром и злом. Они приносили с собой благословенные дожди и жуткие наводнения, жару и засуху или умеренную, благоприятную для урожая погоду. Они представляли собой жизнь и смерть, богатство и нищету. Описывая ветры, древние пользовались примитивной метеорологией. Аристотель и его группа, писал Бландевиль, «учат, что ветер – это горячий и сухой выдох, рожденный в недрах земли; вырвавшись на волю, он несется вдоль лица земли». Он не имеет вертикальной составляющей, «потому что, в то время как из-за жара своего он стремится подняться вверх и пройти через все три слоя воздуха, средний слой своим крайним холодом неизменно отталкивает его обратно; из-за этого отталкивания и встречая на пути другие выдохи, поднимающиеся из земли, его движение вынужденно закругляется».

Реконструкция древней розы ветров. Направления тогда определялись не строго, и их современные эквиваленты лишь приблизительны

Очевидно, древние цивилизации знали только четыре ветра, хотя люди, наверное, замечали и промежуточные ветры. «И наведу на Елам четыре ветра от четырех краев неба и развею их всех по этим ветрам…» (Иер., XLIX: 36). Ветры эти дули с севера, востока, юга и запада. «И после сего видел я четырех Ангелов, стоящих на четырех углах земли, держащих четыре ветра земли…» (Откр., VII: 1). Гомер писал только о четырех ветрах: борей, эвр, нот и зефир. Страбон замечает, что «есть авторы, которые говорят, что существует только два основных ветра, борей и нот; и что остальные ветры отличаются от этих лишь небольшим изменением направления – эвр дует с летнего восхода [северо-востока], апелиот с зимнего восхода [юго-востока], зефир с летнего заката [северо-запада], аргест с зимнего заката [юго-запада]». В самом деле, разница между восточным и западным ветрами была менее определенной, чем между северным и южным, ибо направления, которые определялись по солнцу, такие как «летний восход» и «зимний восход», смещались. Даже два наиболее часто встречающихся названия ветров, зефир и эвр, применялись довольно свободно к ветрам от северо-запада до юго-запада и от северо-востока до юго-востока, то есть больше чем на 46 градусов дуги. Если авторы описывали ветер, дующий из какого-то определенного места, то возникала еще большая путаница. Гомер, например, говорит, что борей и зефир дуют из Фракии, хотя и не имеет в виду, что они рождаются именно там.

Про некоторые ветры в окрестностях Средиземного моря нельзя было сказать, что они дуют с какой-то определенной стороны. Таким ветрам обычно давали местные названия и иногда персонифицировали их в соответствии с погодой, которую они приносили. В Греции, например, холодный восточный ветер весны и теплый ароматный восточный ветер осени представляли два разных персонажа, один злой, другой добрый. Эвраквилон на Крите и скирон в Афинах тоже были сугубо местными ветрами. Эвраквилон (комбинация эвра и аквило) упоминается как эвроклидон в связи с путешествием святого Павла (Деян., XXVII: 12, 14): «А как пристань не была приспособлена к зимовке, то многие давали совет отправиться оттуда, чтобы, если можно, дойти до Финика, пристани Критской, лежащей против юго-западного и северо-западного ветра… Но скоро поднялся против него ветер бурный, называемый эвроклидон».

Кроме эвраквилона, были и другие названия, которые описывали ветер с достаточно неопределенного направления. В Средние века в Италии северо-западный ветер называли греко. Этот же образ использовали и в Испании, хотя там этот ветер дул вовсе не из Греции. Северный ветер (прежде борей, или арктос) стал называться септентрио, но вообще это имя относилось скорее к области северных звезд и созвездию Большой Медведицы. Название меридий для южного ветра, сменившее нот, или австр, относилось к стороне полуденного солнца. Ориен и оксиден (восток и запад) в Италии также назывались левант и понент.

Страбон признает два точно определенных ветра – борей и нот (север и юг) и два перемещающихся – эвр и зефир (восток и запад). Гиппократ говорит, что существует шесть ветров, но неясно, откуда они, собственно, дуют. По всей видимости, Аристотель первым предложил разделить каждый из четырех главных ветров натрое. Получилась двенадцатилепестковая роза ветров.

Согласно Витрувию, Эратосфен модифицировал круг двенадцати ветров и уменьшил их количество до восьми. По этой схеме около 100 г. до н. э. была построена Башня ветров в Афинах. У этой башни восемь граней, каждая из которых соответствует одному из ветров и украшена рельефным изображением борея, кекия, апелиота, эвра, нота, липса, зефира и скирона. Плиний в своей «Естественной истории» упоминает две системы – одну из четырех ветров, другую из двенадцати. «Современные моряки в последнее время, – писал он, – отыскали середину между ними обеими: и они наложили на первую из них еще столько же, четыре ветра и не больше, из второй. Таким образом, в каждой четверти небес получилось по два ветра. С равноденственного восхода дует восточный ветер субсолан; с восхода солнца в середине зимы – юго-восточный вултурн. Первый из них греки называют апелиот, а второй – эвр. С полудня поднимается южный ветер [австр], а с заката в середине зимы юго-западный, африк. Они называют эти два ветра нот и либс. С равноденственного захода солнца приходит западный ветер фавоний, но с заката в летнее время северо-западный кор; и те же греки определяют их как зефир и аргест. От Северной Колесницы, или полюса Арктического, дует северный ветер Септентрио: между которым и летним восходом находится северо-восточный ветер аквилон, называемый греками апарктий и борей».

Двенадцатилепестковую розу ветров можно найти у Сенеки и более поздних авторов, вплоть до XVI в., и в «Философской жемчужине» (Margarita Philosophica) Грегора Райша, но уже с латинскими названиями. В начале IX в. Карл Великий пересмотрел розу ветров, для которой до того момента на тевтонских языках существовало только четыре основных названия, и разработал по старым латинским образцам двенадцатилепестковую розу ветров с франкскими названиями.

Эти двенадцать названий дошли до XI в. и уцелели в единственном манускрипте, который позже сгорел. Но позже, уже в XIV в., они появились вновь, причем с изменениями, которые позволяют предположить, что в то время была распространена система из шестнадцати ветров. Говоря о франкских названиях ветров, Оронс Фине пишет в своей «Сфере Мира», что в любой розе ветров если названия промежуточных ветров составляются из названий основных, как в системе Карла, то для обозначения главных четырех ветров придется использовать односложные слова, простые названия, такие как норд, ост, зюйд и вест. Это было сделано, и фламандские моряки, особенно те, что обитали в Брюгге, приняли франкские названия ветров. Более того, ходят настойчивые слухи, что названия тридцати двух румбов компаса в том виде, в каком они и сейчас используются во всем мире, придумали тоже лоцманы из Брюгге.

Латинская роза двенадцати ветров была принята по всей Римской империи от Египта до Испании и использовалась до конца Средневековья. Большая часть изданий Птолемеевой «Географии» XV и XVI вв. приводят именно такую розу ветров. Переход от двенадцати ветров к тридцати двум, когда восемь первичных направлений делятся пополам, а затем на четыре части, начался с упрощения. Вместо двенадцати направлений осталось восемь, и даже названия главных ветров были заменены разговорными. Ориен стал левантом, а оксиден – понентом. Остро (итальянский вариант названия австр) сменился меридием. Гарбин или лебекс превратились в африко, но и названия либеччо, лабетес или ле бекс тоже употреблялись. В своем «Новом руководстве… по искусству навигации» (Instrvction Novvelle… touchant l'art de nauiguer), изданном в Антверпене в 1581 г., Михиль Куанье приводит свое мнение о принятых в настоящий момент названиях восьми ветров на итальянском и французском:

трамонтана – норт (северный);

григо – норт-эст (северо-восточный);

левант – эст (восточный);

сирокко – зюд-эст (юго-восточный);

меццоди – зюд (южный);

гарбино – зюд-вест (юго-западный);

понент – вест (западный);

маистро – норт-вест (северо-западный).

Португальские моряки, похоже, быстро предпочли фламандский вариант розы ветров итальянскому и усвоили его. В «Искусстве навигации» Педро де Молины (Вальядолид, 1545 г.) приведены фламандские названия для четырех, восьми, двенадцати и тридцати двух направлений. Родриго Саморано в «Кратком искусстве навигации» (Compendio del arte de navegar) (Севилья, 1588 г.) также использовал фламандские названия.

Современный компас представляет собой комбинацию древней розы ветров (Rosa ventorum) и намагниченной стрелки. Роза ветров развивалась независимо и представляла собой всего лишь удобный способ деления окружности горизонта. Названия ветров использовались для обозначения направлений вместо числовых величин угловой дуги. Они были такими же привычными и простыми, как названия звезд. Не менее естественно и то, что со временем розу ветров стали использовать вместе с величайшим из всех инструментов для определения направления – со стрелкой компаса.

Происхождение намагниченной иглы из железа или стали по меньшей мере неясно. Каждая страна, обладающая патриотизмом и хотя бы малейшими доказательствами, приписывала ее открытие себе, но самое начало использования стрелки компаса скорее подразумевается, нежели документально засвидетельствовано. Очень жаль, так как истинность множества других утверждений и контрутверждений об открытиях и путешествиях зависит именно от того, был ли известен в то время компас. При отсутствии документальных свидетельств о начале использования компаса все походы, вроде путешествия финикийцев, остаются под сомнением – и все же…

Самые ранние ссылки, имеющие отношение к этому вопросу, говорят о магнетите – железной руде; она была известна также как адамант, а по-латыни Magnes. Этот минерал «имеет два удивительных великих и тайных свойства или достоинства, одно притягивать к себе сталь или железо, а другое указывать северную и южную стороны света». Первое из этих достоинств было в древности известно и восточной, и западной цивилизации. О притягивающей силе магнетита говорится в трудах Платона и Еврипида; упоминания о ней можно найти и в древних китайских книгах. В китайском словаре, составление которого было завершено в 121 г., магнетит определялся как «камень, с помощью которого можно притянуть иголку». Лукреций (ок. 98–55 гг. до н. э.) тоже писал об этом явлении и о поведении магнита, полученного прикосновением железа к магнетиту.

В северных сагах можно обнаружить множество ссылок на Leidarstein, по-немецки Leitstein (магнетит), причем само слово очень напоминает слово Leistern, обозначающее ориентир, или Полярную звезду. У «Саги о Флоки», первооткрывателе Исландии (874), есть комментарий, в котором объясняется, что Флоки брал с собой воронов для определения направления на землю, так как «в северных землях у тех, кто плавает по морю, нет магнетита». Комментарий этот датирован примерно 1225 г. Более того, магнетит имеется в различных частях Норвегии, и можно предположить, что викинги использовали его притягивающие свойства при плаваниях в незнакомых водах – может быть, даже в 1000 г., когда, согласно легенде, они добрались до Северной Америки и открыли Винланд.

Прямоугольный мир бенедиктинского монаха Беата, 787 г.

Мир Адреа Бьянко (1436) по-прежнему окружен морем Океан. Рай расположен на востоке (вверху). Слева от него – племена Гога и Магога, которые Александр Великий запер за каменной стеной

Жизнь на материке Антихтон, расположенном под экваториальным океаном, невозможна, утверждала церковь, потому что ковчег со всеми уцелевшими после потопа существами пристал севернее экватора, к горе Арарат

Карта мира, изготовленная во время правления Карла V, между 1364 и 1372 гг. Мир окружают двенадцать ветров

Существуют разные разновидности магнетита; залежи магнитной руды бывают обычно небольшими и встречаются нечасто. Кроме Скандинавских стран, они есть на Урале. Бландевиль в начале XVII в. писал, что лучшим считается магнетит, «который находят в Ост-Индии на побережье Китая и в Бенгалии и который есть не пустая оболочка, но цельный камень кроваво-красного цвета, сходный с железом, и он тверд, массивен и тяжел и способен потянуть за собой или поднять свой вес в железе или стали… такие камни обычно продаются на вес серебра».

В некоторых ранних сагах Фарерских островов (170 миль к северо-западу от Шетландских), колонизированных датчанами, упоминаются кусочки магнетита, плавающие в деревянном контейнере. Прибор подобного рода – плавающий кусочек магнетита или намагниченная иголка – представлял собой примитивный моряцкий компас и использовался в Средиземном и Балтийском морях уже в XII в. Гийо из Провена, писавший примерно в 1190 г., высказывал в своих стихах пожелание о том, чтобы Святой Отец, подобно Полярной звезде (la tresmontaine), оставался бы недвижен в небесах и вел моряка к безопасной гавани. Но когда луна и звезды скрыты облаками тьмы, продолжает поэт, моряк может воспользоваться безотказным средством определения нужного курса. Все, что ему нужно сделать, – это поместить в таз или чашу с водой соломинку, пронзенную иглой, которую предварительно потерли о невзрачный коричневый камень, притягивающий железо. Острие такой плавающей иглы обязательно повернется к Полярной звезде. Еще один писатель того же периода изложил это иначе; он писал, что Полярная звезда, даже если она скрыта туманом или штормом, продолжает вести моряка на расстоянии, поскольку, подобно магниту, обладает силой притягивать железо. И если железную иглу прикрепить к кусочку пробки и натереть магнетитом, а затем всю конструкцию опустить в сосуд с водой, то игла обязательно укажет на север.

Брунетто Латини писал около 1260 г., что Роджер Бэкон показывал ему магнит – камень, черный и безобразный, к которому стремится прикрепиться железо. И если натереть этим камнем иглу, а затем пустить ее плавать на соломинке, она обязательно укажет на ту самую звезду. Бэкон и сам описал подобное устройство в своем «Меньшем труде» (Opus Minus), написанном во второй половине XIII в. Но самое раннее упоминание об использовании морского компаса в Средние века можно найти в трудах некоего англичанина, Александра Некама из Сент-Олбанса, родившегося в 1157 г. Он вступил в монашеский орден августинцев и с 1180 по 1187 г. преподавал в Парижском университете. В трактате De Utensilibus Некам упоминает иглу, которую моряки возили с собой и которая, если уравновесить ее на стержне и позволить остановиться, указывала морякам направление, даже если звезд не было видно. В другой работе, De Naturis rerum, он писал: «Моряки в море, если из-за пасмурной погоды днем скрыто солнце или из-за темноты ночи они теряют понятие о том, в какую сторону света направляются, дотрагиваются магнитом до иглы, которая будет крутиться до тех пор, пока, по прекращении движения, не укажет острием на север».

В 1269 г. появилась «небольшая работа, приписываемая некоему Петру Перегрину, весьма неплохая ученая работа, если учесть время». Это действительно была неплохая ученая работа, но остается неясным, правда ли, что своим существованием она была обязана трудам и воззрениям францисканца брата Роджера Бэкона, как утверждали некоторые. Эти два человека были современниками, и оба далеко обогнали свое время во всем, что касается оригинальных исследований и тщательного наблюдения фактов. Петр Перегрин (Пьер из Марикура) был простым человеком и получил свое имя по названию родной деревни Марикур в Пикардии. Прозвище Перегрин, или Пилигрим, возникло потому, что он участвовал в одной из крестоносных экспедиций того времени и посетил таким образом Святую землю. В 1269 г. он в составе инженерного корпуса французской армии участвовал в осаде южноитальянского города Лучера, восставшего против строгого властелина, Карла Анжуйского. Перегрин занимался укреплением лагеря, закладкой пороховых мин и строительством осадных орудий, таких как тараны и катапульты. В разгар осады Перегрин придумал красивую схему вечного двигателя на принципе магнитного притяжения. Видя впереди близкий успех и бессмертие, он сел и написал домой другу по имени Пикар. В письме он не только рассказал о своей чудесной машине, но не забыл описать и свойства магнетита, большинство из которых он же сам и открыл. Заслуженное бессмертие ему принесло именно это письмо длиной в 3500 слов – шедевр описательной литературы, – а не изобретенный им вечный двигатель. Бэкон сказал о Петре Перегрине: «Мне известно только об одном человеке, кто заслуживает похвалы за работу в области экспериментальной философии, ибо его не заботят рассуждения людей и их словесные баталии, нет, он спокойно и усердно собирает знания. Поэтому то, что другие пытаются схватить вслепую, подобно летучим мышам в вечернем сумраке, этот человек рассматривает во всем его блеске, ибо он мастер эксперимента».

В своих экспериментах с магнетитом Петр Перегрин первым установил, что два полюса куска магнетита расположены в двух вполне определенных точках, и дал указания, как определить, который из полюсов северный, а который южный. Он доказал, что одинаковые полюса отталкиваются, а противоположные притягиваются. Он экспериментально установил, что любой кусок магнетита – полноценный магнит. Он первым положил намагниченную иглу на тонкий стержень и окружил ее градуированной окружностью. Он определял положение объектов по магнитным азимутам, как и сегодня делают при топографической съемке с помощью компаса. А его «вечный двигатель» был предвестником всех двигателей, работающих на принципе магнита.