Читать книгу "История географических карт"
На офицеров «Дептфорда» точные предсказания Гаррисона во время путешествия произвели сильное впечатление. Оно еще усилилось, когда «Дептфорд» пришел на Ямайку, на три дня опередив корабль «Бивер», который вышел из порта на десять дней раньше. № 4 без промедления доставили на берег и проверили. Выяснилось, что с поправкой на известную скорость хода (в Портсмуте хронометр отставал за сутки на две и две трети секунды) за все время путешествия он отстал на пять секунд, что дало ошибку в определении долготы в 1,25 угловой минуты, или в одну морскую милю с четвертью.
Официальные испытания на Ямайке закончились. Обратное путешествие Уильям Гаррисон должен был совершить на шлюпе «Мерлин». Капитан Диггс в порыве энтузиазма заказал первый хронометр Гаррисона, который будет выставлен на продажу. Обратный переход в Англию стал для № 4 суровым испытанием. Погода была очень бурная, и хронометр, за которым по-прежнему тщательно следил младший Гаррисон, пришлось перенести на корму – единственное сухое место на судне. Там его немилосердно кидало в разные стороны и «сильно встряхивало множество раз». Однако в Портсмуте, когда хронометр вновь проверили, оказалось, что полная ошибка, накопившаяся за пять месяцев путешествия по жаре и холоду, со штормами и штилями, составила (с учетом скорости хода) всего 1 минуту 53,5 секунды; это соответствовало ошибке по долготе в 28,5 (то есть 28,5 морской мили). Это было в пределах полградуса, заявленного в акте королевы Анны. Джон Гаррисон с сыном выиграли сказочное вознаграждение в 20 000 фунтов стерлингов.
Морские испытания закончились, но испытания Джона Гаррисона только начинались. Именно в этот момент, в возрасте шестидесяти девяти лет, Гаррисон впервые ощутил у себя недостаток академического образования. Он был простым человеком, которому незнаком язык дипломатии и чуждо тонкое искусство намеков и отговорок. Он одолел долготу, но не знал, как справиться с Королевским обществом или Комиссией по долготе. Он заработал обещанное вознаграждение и теперь хотел всего лишь получить деньги. Следует отметить, однако, что никто не собирался тут же ему их отдавать.
Ни Комиссию по долготе, ни ученых-консультантов нельзя обвинить в том, что в своих отношениях с Гаррисоном они в какой-то момент повели себя нечестно; они были всего лишь людьми со всеми свойственными людям слабостями. 20 000 фунтов стерлингов представляли собой громадное состояние. Одно дело скупо выдавать часовщику на расходы не больше чем по 500 фунтов за раз, чтобы он мог внести свой вклад в общее дело. И совсем другое дело выдать сразу 20 000 фунтов стерлингов одному человеку, да притом простолюдину. Это более чем необычно. Кроме того, и в комиссии, и в Королевском обществе были люди, которые и сами не отказались бы получить эти деньги или по крайней мере часть их. Джеймс Брадлей и Иоганн Тобиас Майер долго и упорно трудились над составлением точных лунных таблиц. Вдове Майера выплатили 3000 фунтов за его вклад в решение проблемы долготы, и в 1761 г. Брадлей прямо сказал Гаррисону, что он и Майер поделили бы между собой 10 000 фунтов призовых денег, если бы не его проклятые часы. Галлей долго и мужественно пытался решить проблему определения долготы по вариациям компаса и не собирался жертвовать даже частью от 20 000 фунтов. Достопочтенный Невил Маскелайн, Королевский астроном и составитель «Морского альманаха», был упрямым и бескомпромиссным сторонником метода «лунных расстояний»; для всех остальных методов его сознание было закрыто. Ему с самого начала не нравился ни сам Гаррисон, ни его часы. Если принять во внимание этих и других неназванных честолюбцев, то неудивительно, что комиссия сочла поразительный успех Гаррисонова хронометра счастливой случайностью. Гаррисон не разрешил членам комиссии исследовать механизм хронометра; в ответ они указали, что если взять множество часов и отвезти их на Ямайку в одинаковых условиях, то одни часы из множества вполне могут показать не менее хороший результат – по крайней мере в одном плавании. На этом основании они отказались выдать Гаррисону сертификат о том, что он выполнил условия акта, до дальнейшего испытания, а может быть, и испытаний. Пока же они согласились выдать ему сумму в 2500 фунтов в качестве промежуточного вознаграждения, поскольку его машина оказалась довольно полезным и хитроумным изобретением, хотя и неописуемо загадочным. Парламент вынес решение (февраль 1763), разрешавшее Гаррисону получить 5000 фунтов, как только он раскроет секрет своего изобретения, но абсурдно жесткие условия, выдвинутые комиссией, свели это решение на нет. В конце концов ему была дарована возможность провести еще одно морское испытание.
Для новых испытаний были детально разработаны новые очень подробные правила. Разницу по долготе между Портсмутом и Ямайкой следовало определить заново при помощи наблюдений спутников Юпитера. Скорость хода № 4 следовало до отплытия определить в Гринвиче, но здесь Гаррисон заартачился. Он заявил, «что решил не выпускать его из своих рук, пока не получит от него какой-нибудь пользы». Однако он согласился прислать до начала испытаний секретарю адмиралтейства самостоятельно определенную скорость хода прибора в запечатанном пакете. После бесконечных проволочек испытание решено было провести между Портсмутом и Барбадосом вместо Ямайки, и Уильям Гаррисон 14 февраля 1764 г. взошел в Норе на борт корабля «Тартар» под командованием сэра Джона Линдси. «Тартар» проследовал в Портсмут, где Гаррисон измерил скорость хода № 4 при помощи эталонных часов, установленных там во временной обсерватории. 28 марта 1764 г. «Тартар» отплыл из Портсмута; начались повторные испытания.
История повторилась заново. 18 апреля, через двадцать один день, Гаррисон дважды измерил высоту Солнца и объявил сэру Джону, что они находятся в 43 милях к востоку от Порто-Санто. Сэр Джон в соответствии с этими данными проложил прямой курс к гавани, и на следующий день в час пополудни остров появился на горизонте, «что в точности соответствует упомянутому выше расстоянию». Они прибыли на Барбадос 13 мая, причем «мистер Гаррисон на протяжении всего путешествия объявлял, как далеко он находится от этого острова, на основании наилучшего определения долготы. За день до прихода он объявил расстояние, и сэр Джон шел в соответствии с этим заявлением до одиннадцати часов вечера, когда стемнело и он счел за лучшее лечь в дрейф. Мистер Гаррисон тогда объявил, что они находятся не более чем в восьми или девяти милях от земли, каковую соответственно на рассвете они и увидели с этого расстояния».
Сойдя на берег с № 4, Гаррисон обнаружил, что заново определять долготу Барбадоса по наблюдениям спутников Юпитера прислали никого иного, как Маскелайна и его помощника Грина. Более того, Маскелайн во всеуслышание рассуждал о преимуществах своего собственного метода определения долготы, а именно метода лунных расстояний. Услышав о том, что происходит, Гаррисон начал энергично протестовать. Он указывал сэру Джону, что Маскелайн не просто заинтересованное лицо, но активный и алчный конкурент и не должен иметь никакого отношения к испытаниям. Договорились о компромиссном варианте, но… случилось так, что Маскелайн внезапно заболел и не смог провести порученных ему наблюдений.
После того как данные астрономических наблюдений сравнили с показаниями хронометра, выяснилось, что № 4 за семь недель между Портсмутом и Барбадосом дал ошибку в 38,4 секунды, или 9,6 мили долготы (по экватору). Когда же часы вновь проверили в Портсмуте, то оказалось, что за 156 дней хронометр (с учетом скорости хода) ушел вперед всего лишь на 54 секунды времени. А если учесть еще и изменения скорости хода, вызванные перепадами температуры, – а Гаррисон заранее отправил в адмиралтейство информацию об этом, – то ошибка № 4 уменьшится до пятнадцатисекундного отставания за пять месяцев плавания. Это меньше чем У10 секунды в сутки.
Доказательства в пользу хронометра Гаррисона были ошеломляющими; их больше невозможно было игнорировать или отбрасывать как недостоверные. Однако Комиссия по долготе еще не сдалась. В резолюции от 9 февраля 1765 г. ее члены выразили единодушное мнение о том, что «означенный хронометр держал время с достаточной точностью и за плавание от Портсмута до Барбадоса не вышел за пределы минимальной ошибки по долготе, которую требует акт королевы Анны, и даже оставался существенно внутри названного предела». Теперь, заявили они, все, что остается сделать Гаррисону, – это продемонстрировать механизм своих часов и объяснить его конструкцию, «посредством чего можно будет изготовить другие такие же хронометры достаточной точности для определения долготы на море…». Чтобы получить первые 10 000 фунтов, Гаррисон должен был представить под присягой полные рабочие чертежи № 4; объяснить и продемонстрировать действие каждой его части, включая процесс регулировки пружин; и наконец, передать комиссии сам № 4 и еще три хронометра.
В этот момент любой иностранец признал бы поражение, но Гаррисон был англичанином, да еще и йоркширцем в придачу. «Я не могу не думать, – писал он комиссии после получения перечня условий, – что джентльмены, от которых я мог бы ожидать иного отношения, чрезвычайно нехорошо меня используют… Должно признать, что мой случай очень сложен, но я надеюсь, что я первый и, блага моей страны ради, последний из тех, кто страдает оттого, что доверился акту английского парламента». Дело «Гаррисона и его долготы» начали обсуждать в обществе, а несколько его друзей запустили импровизированную публичную кампанию против комиссии и парламента. В конце концов комиссия смягчила свои условия, и Гаррисон неохотно разобрал свой хронометр дома, чтобы продемонстрировать его комитету из шести человек, назначенных ею; трое из шести – Томас Мадж, Уильям Мэтьюз и Ларкум Кендалл – были часовых дел мастерами. После этого (28 октября 1765 г.) Гаррисон получил от комиссии сертификат на 7500 фунтов стерлингов – остаток от первой половины причитающейся ему суммы. Вторую половину получить было не так легко.
№ 4 находился теперь в руках Комиссии по долготе, под опекой государства для блага народа Англии. В этом качестве его тщательно охраняли от любопытных глаз и порчи, даже со стороны членов комиссии. Однако это ученое сообщество старалось изо всех сил. Первым делом они постарались как можно шире распространить информацию о механизме хронометра. Поскольку они были не в состоянии сами разобрать механизм, приходилось полагаться на рисунки Гаррисона; их скопировали и тщательно выгравировали. Почтенный Невил Маскелайн написал текст, который должен был представлять собой полное текстовое описание механизма. Все это было издано в виде книги с приложением иллюстраций: «Принципы хранителя времени мистера Гаррисона, с изображениями последних» (Лондон, 1767). На самом деле эта книга была совершенно безобидна, поскольку ни один человек не смог бы не то что изготовить часы, но даже приступить к их изготовлению по описанию Маскелайна. Для Гаррисона это стало еще одной горькой пилюлей. «С тех пор они опубликовали все мои чертежи, – писал он, – не заплатив мне второй половины вознаграждения, не заплатив даже мне и моему сыну за потраченное время по расценкам обычных механиков; пример такой жестокости и несправедливости, каких, я верю, прежде никогда не существовало в ученой и цивилизованной нации». Дальше – хуже.
С большой помпой и торжественностью № 4 перенесли в Гринвич, в Королевскую обсерваторию. Там он должен был подвергнуться долгой и утомительной серии испытаний под руководством Королевского астронома, достопочтенного Невила Маскелайна. Нельзя сказать, чтобы Маскелайн уклонялся от своих обязанностей, хотя следует отметить, что он был связан в своих действиях тем фактом, что хронометр всегда находился в запертом ящичке и даже завести его было невозможно без свидетеля – офицера, которого специально для этого отрядил губернатор Гринвича. В конце концов, № 4 был не просто хронометром; он стоил 10 000 фунтов стерлингов. Испытания продолжались два месяца. Маскелайн заставлял часы работать в разных положениях, не приводя к горизонтали, хоть вверх циферблатом, хоть вниз. Затем еще десять месяцев их испытывали в горизонтальном положении циферблатом вверх. Комиссия опубликовала полные результаты испытаний с предисловием Маскелайна, в котором он писал, выдавая это за свое взвешенное мнение, «что на часы мистера Гаррисона нельзя полагаться для определения долготы в пределах одного градуса при плавании в Вест-Индии в течение шести недель, а в пределах пол-градуса – больше двух недель, и при этом их надо держать в таком месте, где термометр всегда стоит на несколько градусов выше точки замерзания». (На кону по-прежнему стояло 10 000 фунтов.)
Затем Комиссия по долготе поручила Ларкуму Кендаллу, часовых дел мастеру, изготовить копию № 4. Ее представители также посоветовали Гаррисону изготовить № 5 и № 6 и провести их испытания на море, намекнув при этом, что иначе ему не получить оставшейся половины вознаграждения. Когда же Гаррисон спросил, может ли он получить на время свой № 4, чтобы легче было делать две его копии, ему было сказано, что № 4 нужен для работы Кендаллу и выдать его Гаррисону невозможно. Гаррисон сделал, что смог, а тем временем комиссия занималась составлением планов целой серии жестких испытаний для № 5 и № 6. Они поговаривали о том, чтобы отправить хронометры в Гудзонов залив или оставить на месяц-другой трястись и качаться на шее какой-нибудь овцы на холмах Даунса; рассматривался и вариант плавания в Вест-Индию.
Через три года (1767–1770) № 5 был закончен. В 1771 г., когда Гаррисоны заканчивали окончательную доводку хронометра, они узнали, что капитан Кук готовится отплыть во вторую исследовательскую экспедицию и что комиссия планирует отправить с ним копию Кендалла. Гаррисон умолял отправить вместо этого № 4 и № 5; он говорил, что готов поставить свое право на оставшуюся часть вознаграждения в зависимость от их работы или подвергнуть их «испытанию любого рода с участием людей, которые еще не проявили своей заинтересованности, лишь бы это испытание по характеру своему было решающим». Этот человек теперь больше чем когда-либо стремился раз и навсегда решить свое дело. Но ему было не суждено сделать это. Творцу сказали, что комиссия не считает допустимым вывоз № 4 за пределы королевства и не видит никаких причин отступать от принятого плана испытаний.
Джону Гаррисону в этот момент было семьдесят восемь лет. Его частенько подводили глаза, да и искусные руки мастера были уже не так тверды, как прежде, но сердцем старик был крепок и не собирался сдаваться без борьбы. Среди его влиятельных друзей и почитателей был и его величество король Георг III; после исторического плавания на «Тартаре» он удостоил Гаррисона и его сына своей аудиенции. И теперь Гаррисон обратился к королю за защитой. Выслушав всю историю от начала до конца, «фермер Джордж», как иногда называли короля, потерял терпение. «Боже мой, Гаррисон, я позабочусь о том, чтобы ты получил свое», – проревел он. Он так и сделал. № 5 был испытан в личной обсерватории короля в Кью. Король лично приходил на ежедневные проверки хода часов и с удовольствием наблюдал за работой механизма. За десять недель работы хронометра накопилась ошибка в 4,5 секунды.
28 ноября 1772 г. Гаррисон представил в Комиссию по долготе памятную записку, в которой подробно описал обстоятельства и результаты испытаний в Кью. В ответ комиссия постановила, что ее это ни в малейшей степени не интересует, что они не видят причин менять уже предложенный порядок испытаний и что никакие другие испытания не будут иметь никакого значения. В отчаянии Гаррисон решил выложить свою последнюю карту – королевскую. Опираясь на личный интерес короля к происходящему, он представил в палату общин весьма весомую петицию. Она была объявлена следующим образом: «Лорд Норт, по приказу его величества, сообщил палате о том, что его величество, будучи проинформирован о содержании сказанной петиции, рекомендовал ее к рассмотрению в палате». На слушании с целью оказать петиции полную поддержку присутствовал Фокс, да и сам король готов был при необходимости появиться в палате в качестве свидетеля под каким-нибудь скромным титулом и дать показания в пользу Гаррисона. Одновременно с этим Гаррисон распространил брошюру «Дело мистера Джона Гаррисона», в которой изложил свои притязания на вторую половину вознаграждения.
Комиссия по долготе почувствовала себя неуютно. В обществе стремительно росло негодование, а спикер палаты общин сообщил уважаемым членам комиссии, что рассмотрение петиции будет отложено до тех пор, пока не будут изучены все действия комиссии в отношении мистера Гаррисона. Семеро клерков адмиралтейства принялись усердно копировать все резолюции комиссии, имеющие отношение к Гаррисону. Пока они трудились день и ночь, стремясь побыстрее закончить эту работу, комиссия предприняла последнее отчаянное усилие. Они вызвали Уильяма Гаррисона, однако было уже поздно. Они устроили младшему Гаррисону настоящий допрос и попытались заставить его согласиться на новые испытания и новые условия. Гаррисон стоял на своем, отказываясь от всего, что комиссия могла ему предложить. Тем временем парламент в рекордный срок составил закон об этих деньгах; стоило королю кивнуть, и билль прошел. Гаррисоны выиграли свою битву.
Глава IX
Топографическая съемка страны
В XVII в., при главенстве голландской и фламандской картографии, во Франции были и свои издатели карт, в том числе и успешные. Подобно Хондиусу, Янссону и Блау, картографы Франции не предлагали своим клиентам почти ничего нового. Они следовали традиции Птолемея и во всем полагались на древние путевые записки и слухи, перерабатывали старые материалы и еще более старые печатные формы. Даже лучшим образцам французских карт не хватало блеска; им далеко было до изящной гравировки и элегантной разрисовки голландских и фламандских мастеров. По сравнению с их творениями французские карты казались тусклыми и неинтересными. В результате французская публика откровенно предпочитала карты и атласы, изданные в Амстердаме и Антверпене, а французские аналоги громадных десяти-двенадцатитомных атласов не находили сбыта.
Примерно в то время, когда была основана Королевская академия наук, географы старой школы, поклонявшиеся древним, начали постепенно сходить со сцены. Но, как ни странно, одному из последних ее представителей – Никола Сансону (д'Абвилю) – суждено было косвенным образом сыграть важную роль в реформировании географии и картографии. Сансон учил молодежь. Он был картографом по необходимости и антикваром по натуре. Изучая труды древних, он чертил карты, которые должны были проиллюстрировать их рассказы. А чтобы иметь возможность без помех удовлетворять свою страсть к истории, он дал разрешение опубликовать некоторые из своих карт – но только для того, чтобы не умереть с голоду. Затем ситуация изменилась. Сансон женился и вскоре обнаружил, что материальное обеспечение семьи отнимает все больше и больше времени. Начиная с этого момента он составил и издал множество карт, по большей части связанных с древней историей, но сердце его никогда не лежало к производственной стороне этого бизнеса. В отчаянии он отдал кредиторам все свое имущество и в 1627 г. переехал в Париж, прихватив с собой вещь, которая оказалась его единственной реальной ценностью, – составленную им карту древней Галлии, которая во всех отношениях превосходила имевшиеся в то время на рынке аналоги. Эта карта его и спасла. Она попала на глаза Ришелье и произвела сильное впечатление – как качеством работы, так и очевидным энтузиазмом автора. Ришелье представил Сансона его величеству Людовику XIII, и король быстро подпал под влияние личности и научного рвения географа. Сансон наставлял его величество в географии и в награду за услуги был назначен инженером провинции Пикардия. Позже король пожаловал его званием ординарного географа, которое принесло ему стипендию в 2000 ливров в год. Кроме этого, Сансон продолжал заниматься составлением карт.
Сансон вырастил троих сыновей – Никола, Гийома и Адриена. Все они стали географами; отец воспитал и обучил их в классической традиции. Кроме сыновей, старший Сансон учил Пьера дю Валя, который позже опубликовал несколько вполне достойных географических работ, и Клода Делиля, талантливого историка и замечательного педагога. У Сансона и Делиля было множество общих интересов. Оба они понимали тесную связь географии и истории, и их взаимное «обучение», без сомнения, сводилось скорее к обмену идеями, в чем Делиль тоже не был новичком. Как и у Сансона, у Клода Делиля были сыновья, четверо. Как и сыновья Сансона, они тоже получили добротное историческое образование. Симон Клод, второй сын, сделал своей профессией историю, остальные трое выбрали науку; все трое в конце концов были избраны членами Королевской академии наук. Жозеф Никола и Луи стали астрономами, а Гийом завершил свою карьеру на посту первого королевского географа. Он стал первым, кому во Франции был пожалован этот важный титул.
Гийом Делиль еще в нежном возрасте девяти лет решил сосредоточить усилия на географических аспектах истории; для него это означало составлять карты. Он мог бы продолжить дело Сансона и во всем полагаться исключительно на древних, если бы не два обстоятельства. Во-первых, он от природы обладал критическим умом, что для человека столь молодого считалось неподобающим. Во-вторых, в дополнение к обычным учителям, молодой человек впитывал в себя ученость Жана Доминика Кассини и Королевской академии наук. Делиль был шокирован, когда узнал, что даже самые уважаемые географы, включая самого Никола Сансона, виновны в распространении ложной информации о Земле и ее обитателях, что исторические факты часто искажаются, что география и картография в целом нуждаются в пересмотре на базе строгих научных принципов и точных наблюдений. Остров ли Япония? Что за страна Московия – так ли она холодна, как рассказывают? Действительно ли Средиземное море настолько вытянуто с востока на запад, как утверждал Птолемей? Эти и тысячи других вопросов требовали ответа в свете новой информации или новых научных методов, которые могут помочь в получении такой информации. Гийом Делиль, не имея за плечами практически никакого опыта, начал реформу основ географии, практически не изменившихся со II в.; к двадцати пяти годам он почти завершил свой труд.
Наставником Делиля был и Кассини. Он показывал молодому человеку большую планисферу на полу башни обсерватории и объяснял, что теперь уже нет необходимости полагаться на рассказы путешественников, чтобы определить, где именно на Земле находится то или иное место. Он сумел привить молодому географу научный скептицизм и вкус к научным методам – два качества, совершенно необходимые в этой профессии. Наставления Кассини принесли плоды. В то время как молодые Сансоны продолжали публиковать карты со старых печатных форм своего отца почти без поправок, Делиль предпочел начать с чистого листа. В 1700 г. он опубликовал одновременно карту мира, отдельные карты Европы, Азии и Африки, земной и небесный глобусы. Хотя эти произведения были далеки от совершенства, в них уже присутствовали элементы научного подхода, да и количество поправок и улучшений было достаточно велико. Их нелья было не заметить, и эти работы обеспечили Делилю репутацию географа нового типа – человека, которому может оказаться под силу реализовать смелые мечты Птолемея. Используя бесконечный поток поступающих в обсерваторию данных и результаты собственной топографической съемки, Гийом Делиль вскоре буквально шокировал географическую общественность и вывел ее из сонного состояния. Он привлек внимание иностранных королей и вельмож к тому факту, что они так же мало знают о своих владениях, как Людовик XIV о своих. Он завоевал для себя также (в 1702 г.) место в Королевской академии. Со временем Делиль опубликовал больше ста карт различных частей мира. Он уменьшил длину Азии и впервые в истории придал Средиземному морю его истинную длину – 41 градус. К раздражению старших коллег, молодой географ передвигал с места на место громадные массы земли и двигал острова, однако все его радикальные изменения имели под собой прочное основание астрономических наблюдений или реальной топографической съемки. Делиль, хотя и работал независимо, был в определенном смысле неофициальным корреспондентом-географом или организатором работ для Королевской академии, к обоюдной выгоде.
Среди царствующих особ, посетивших в разное время Гийома Делиля, был и Петр Великий, пожелавший встретиться с первейшим географом Европы и лично рассказать ему все, что сможет, о земле московитов. Возможно, он надеялся, что в ответ Делиль сумеет пролить некоторый свет на то, где находятся точные границы Московии; об этом тогда мало что было известно. Царь встретился также с Жозефом Никола и Луи Делилями, двумя братьями Гийома. Убедившись самолично в беспредельных возможностях астрономии в применении к картографии, царь Петр пригласил Жозефа Делиля приехать в Россию и организовать в Санкт-Петербурге школу астрономии. Сначала Жозефа не заинтересовало предложение русского царя, но после вторичного приглашения он согласился поехать; брат Луи присоединился к Жозефу. Царя этот вариант устраивал как нельзя лучше, да и география в целом от этого только выиграла. В Санкт-Петербурге Делилей встретили очень хорошо, и два астронома показали себя не только учеными советниками, но и послами доброй воли. Они организовали школу астрономии, подготовили для студентов элементарный учебник; братья показывали студентам, как делать собственные инструменты, и очень торжественно раздавали призы за усердие и успехи. Они нашли также время, чтобы попытаться хотя бы в небольшой мере исследовать просторы России; братья не раз предпринимали далекие поездки по стране с целью сбора физических и географических данных. Луи посетил и обследовал побережье Арктического океана, Лапландию и Архангельск. Везде, где бывал, он проводил астрономические наблюдения, чтобы определить точное местоположение важных географических пунктов. Он проехал через всю Сибирь до Камчатского полуострова, а позже отправился с Витусом Берингом в исследовательскую экспедицию. Однако его организм не выдержал переутомления и холода, и Луи Делиля пришлось высадить на берег в Авачинской бухте, где он и умер через несколько месяцев.
Джентльмен-топограф в XVI в. путешествовал соответственно. Пока топограф с помощником зарисовывали дорогу и окрестности, ориентируясь при помощи портативного компаса, специальный счетчик подсчитывал число оборотов колеса кареты
Жозеф Никола провел в России почти двадцать два года, после чего вернулся во Францию. Он привез с собой сотни сухопутных и морских карт и море научных записей, своих и брата. Это была бесценная коллекция – первое в Европе достоверное описание одной из самых труднодоступных частей света, района, о котором в Европе почти ничего не знали. Делиль предложил свой архив Франции, и Людовик XV сразу же приобрел его для хранения в Морском архиве. Сам Делиль получил должность хранителя архива с окладом в 8000 франков.
Затеянная французскими учеными и исследователями реформа географии пришлась правительству по вкусу, но этого было мало. Нужна была карта Франции. Несмотря на то что Королевская академия наук была основана для развития географии и картографии в целом, Кольбер считал отсутствие адекватной карты королевства национальным позором. Рачительному секретарю, отвечавшему за внутренние дела, точная крупномасштабная карта была совершенно необходима, причем равно необходима и в мирное время, и во время войны. Кольберу и самому приходилось нелегко. Он должен был одновременно восстанавливать истощенные ресурсы Франции и удовлетворять ненасытную страсть Людовика XIV к строительству и завоеваниям.
Кольбер всегда нуждался в деньгах и мужественно сражался за отыскание новых источников доходов, которые смогли бы сдержать растущие долги. Он вынужден был многим пожертвовать ради того, чтобы поддерживать блеск Версаля. Он пытался против воли городских советов и буржуазии, боявшейся всего нового, ввести во Франции новые отрасли промышленности. При этом народ, как всегда, относился к власти с подозрением. Все французы были уверены, что страстное желание Кольбера добиться процветания Франции – всего лишь средство сделать Людовика XIV и государство более могущественными. Кольбер призывал к объединению усилий и в то же время держал частную инициативу в узде и под подозрением. В результате Франция представляла собой как бы Европу в миниатюре. Она пестрела провинциальными таможнями, бессмысленными пошлинами, всевозможными местными системами мер и весов и множеством других конкретных проявлений разобщенности и независимости. Кольбер пытался проломить эту стену традиций, безразличия, гражданского неповиновения и самодовольства и улучшить внутреннее положение страны – и при всем при том не имел даже ее карты.
Кольбер раз за разом мысленно осматривал свою страну в поисках не получивших еще развития ресурсов, способных оживить торговлю. Он объявил Марсель и Дюнкерк свободными портами. Его волей был сооружен впечатляющий Канал-дю-Миди через всю Францию. Он понимал, что Франции нужно больше каналов, дорог, новых мостов и дамб, но ни один человек не мог сказать, где нужно их строить, поскольку никто не знал истинной топографии страны. Невозможно строить дороги, ничего не зная о расстояниях и направлениях между городами и селениями. Вся экономическая программа Кольбера, да и его политическая карьера тоже, зависела от карты, которой не было. Более того, никому из географов еще не удалось разработать такого метода проведения топографической съемки, который удовлетворял бы жестким требованиям Кольбера.
В 1663 г., через три года после первого заседания Королевской академии, Кольбер сделал первый шаг к картированию Франции. Он направил полевым комиссарам провинций «Инструкцию», в которой распорядился тщательно проверить имеющиеся карты провинций на предмет правильности и точности. Если карты не точны или их нет вовсе, следует пригласить квалифицированных топографов и составить новые карты – немедленно и без проволочек. Если на месте трудно найти знающих людей, то его величество прикажет своему штатному географу Никола Сансону направить в провинцию специально обученных специалистов для проведения топографической съемки. Директива Кольбера вызвала в провинциях только недовольное ворчанье; несмотря на все усилия Сансона, карты с мест не приходили.
