Текст книги "Затерянные в океане"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zateryannye-v-okeane-2823.jpg)
Автор книги: Луи Жаколио
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
IX
Едва банкир и его жена ушли из маленького салона, где они поверяли друг другу свои семейные тайны, как две половины тяжелого оконного занавеса отдернулись, и из-за них показались два человека, безмолвные и бледные, словно собиравшиеся совершить преступление.
Это были Альбер и главный бухгалтер его отца Жюль Сеген. Пробравшись в эту комнату с целью, о которой мы узнаем ниже, они были застигнуты врасплох хозяевами дома и, не успев обменяться и парой слов, едва успели скрыться за опущенный оконный занавес, закрывавший окно от любопытных глаз уличных прохожих.
Конечно, и банкир, и его жена, удалившиеся сюда, чтобы на свободе обменяться мыслями о занимавших их предметах, были слишком далеки от подозрения, что они здесь не одни; с другой стороны, и молодые люди не думали попасть в засаду, где они совершенно невольно стали шпионами; они вовсе не для этого проникли сюда, – их цель была совсем другая…
Как бы то ни было, но Альбер и его соучастник слышали все, о чем беседовали банкир и его жена. Едва последние ушли, как они быстро освободились из своей случайной западни, уверенные, что больше никто не встревожит их. Тем не менее фигура Жюля Сегена все еще сохраняла следы изумления и озабоченности, в которые поверг его неожиданный приход хозяев в эту комнату.
Альбер, заимствовавший от людей, которых он посещал, привычку все, что бы ни случилось, обращать в шутку (эта милая черта характера и теперь еще сохраняется у некоторых субъектов известного класса), первым прервал молчание, воскликнув:
– Уф, черт возьми, я едва не задохнулся в этой клетке! Почтенный папаша мог спасти меня двумя способами: или раскрыв двери нашего заключения, или убравшись отсюда! Он предпочел второе – ну, тем лучше для него и для нас! Но вообрази себе фигуру виновника моих дней, если бы он вздумал раздвинуть половинки занавеса! Последовал бы диалог, имевший место при открытии убежища некоего господина в гардеробном шкафу в два часа утра: «Что вы тут делаете?» – «Прогуливаюсь!» Потеха!.. Но что за мрачный вид у тебя? Неужели тебя так устрашило наше приключение?
– Нет, но я все думаю.
– О чем?
– Сейчас узнаешь.
– Как ты находишь идею папаши выдать Стефанию за Эдмона?
– Вот именно об этом я и хотел поговорить с тобой… Но сначала скажи мне, зачем ты привел меня сюда?
Этот вопрос сразу придал физиономии Альбера то серьезное и отчасти беспокойное выражение, с которым он вошел в этот салон в сопровождении своего друга.
– Видишь ли, – сказал он, – я хочу просить тебя об одной услуге…
– Если только она в пределах моих возможностей, – отвечал Сеген, – ведь ты знаешь, что я всегда твой покорный слуга.
– Дело касается твоей специальности, то есть денег. Скажи мне, как ваши корреспонденты рассчитываются за свои авансы, получаемые от вас?
– Да очень просто – сведением баланса в конце каждого месяца.
– Твой ответ не совсем ясен для меня. Но как бы там ни было, а я, кажется, пропал, если ты не придешь ко мне на помощь: мне остается или пустить себе пулю в лоб, или бежать в Америку, спасаясь от гнева Прево-папаши!
– В чем же дело?
– Прошлый месяц я был увлечен адской игрой.
– И, конечно, проиграл?
– Естественно!
– Сколько?
– Боюсь сказать.
– Не ребячься, говори!
– Полмиллиона!
– Черт возьми, ты-таки преуспеваешь! И это в прошлом месяце, говоришь? Как же ты расплатился?
– Я сделал перевод уплаты этих пятисот тысяч франков на счет папаши, подписанный Мистенфлютом или, кажется, Баландаром, если не ошибаюсь.
– Так. Но по этому переводу, братец, не будет ни гроша уплачено, и твои Мистенфлют или Баландар будут опротестованы!
– Ты, однако же, не понимаешь, что я хочу сказать…
– Говори яснее, и я тебя пойму.
– Неужели ваш банк отказал бы в уплате требования, подписанного Баландаром, даже и тогда, если бы на нем значилась подпись…
– Твоего отца? Несчастный! Угадываю, в чем дело: ты, значит, подделал его подпись?
– Вот именно! – ответил Альбер с улыбкой облегчения, после чего продолжал: – Ты ужасно туп на догадки! Но продолжу… Теперь, когда ты знаешь все, скажи мне, не мудрствуя лукаво, можешь ли ты спасти меня? Если можешь, я буду тебе вечно признателен, если же нет, то я буду знать, что мне остается предпринять.
– Ты преуспеваешь, это верно! Но дай мне время подумать. Надо сначала сделать так, чтобы этот перевод уплаты не был переслан к нам; иначе все наши бюро будут взволнованы им, и твой отец немедленно будет предупрежден… Когда срок уплаты?
– Пятнадцатого мая, то есть завтра.
– И только сегодня ты сказал мне об этом! От кого ты получил деньги?
– От Соларио Тэста и сына.
– Это же страшные скряги, черт возьми! Ни малейшего средства уладить с ними дело, пойми ты это! Можно быть уверенным, что они отправили уже документ для удостоверения во французский банк, и твой отец, который состоит там одним из распорядителей, с минуты на минуту может быть предупрежден о казусе… Это ужасное дело! Пойми ты, это ведь событие – иметь у себя в портфеле подпись твоего папаши! И если ему до сих пор еще ничего не сказали, то, значит, сомневаются в чем-то и ждут, будет ли уплачено по подобному документу!
– Скажи мне, что, по-твоему, может случиться?
– О, может случиться простая вещь: если требование будет предъявлено, отец твой немедленно уплатит по нему; но потом он отправится к Соларио Тэста, чтобы узнать, кто выдал им вексель, а выяснив это, он прижмет тебя к стене, потому что не любит шутить в денежных делах: по его убеждению, не может быть ничего хуже того, что ты сделал! Он готов скорее простить убийство, чем подлог!
– Боже мой! Что же мне теперь делать!
– Быть завтра в банке ранее восьми часов утра с полумиллионом франков в кармане; тогда твой отец ничего не узнает, и дело канет в вечность.
– Но где же я возьму их, эти полмиллиона?
– Вот как еще можно устроить: ты возьмешь выданное тобой требование об уплате и к подписи «Прево-Лемер» прибавишь слово «сын»; тогда по крайней мере не будет подлога, и на вопрос отца ты можешь откровенно ему сказать, что вынужден был прибегнуть к этому из-за крупного проигрыша, который уплатили за тебя твои приятели, и что впредь ты будешь осторожнее. Словом, отец уплатит за тебя, и дело обойдется одним выговором, без подозрения, что готовился подлог.
– Все это недурно, – согласился, вздохнув, Альбер, – но еще лучше было бы, если бы достать эти пятьсот тысяч. И нужно достать их сегодня же! Я рассчитывал позаимствовать их из твоей кассы. Я бы их вернул тебе по частям, надеясь на помощь матери, которой я признался бы в своем проигрыше, и на свои пятьдесят тысяч франков, ассигнуемые мне ежемесячно отцом.
– Это невозможно, так как я не имею никакого отношения к кассе нашего дома. С этим надо обратиться к Эдмону Бартесу, который заведует ей, производя все платежи и выдачи. Для него это будут сущие пустяки – выдать тебе авансом пятьсот тысяч франков, о чем никто никогда и не узнает.
– Сомневаюсь, чтобы он оказал мне подобную услугу!
– Ты мастер только сомневаться. А я так уверен в противном, потому что сам, на его месте, сделал бы для тебя то же.
– Ну хорошо, буду надеяться на услугу Бартеса!
– Есть еще одно средство…
– Какое, голубчик? Ты все более и более окрыляешь меня надеждами! – радостно воскликнул Альбер.
– Прежде чем открыть тебе это средство, нужно сперва посвятить тебя в мои планы и проекты, потому что и у меня они есть! Но предварительно ты поклянешься принять самое деятельное участие в них. Без этого ни ты не будешь спасен, ни я не успею в моем заветном желании, ставшем целью моей жизни.
– Черт возьми, ты слишком красноречив, чтобы не дать тебе этой клятвы! Итак, я весь твой, и телом и душой, тем более что мне ведь остается одна только пуля в утешение, если ты не спасешь меня!
– Ну, так слушай же! – начал Сеген со зловещей улыбкой, нe предвещавшей ничего хорошего. – Ты был здесь невольным свидетелем того, как твой отец колебался в выборе себе зятя между Бартесом и мной и как этот выбор благодаря влиянию твоей матери, пал на моего соперника.
– Твоего соперника?
– Да, потому что я люблю твою сестру!
– И давно? Ты ведь никогда не говорил мне об этом.
– Это не важно ни для тебя, ни для меня. Важно только то, чтобы мои надежды осуществились.
– А я думал, что тебя соблазняет управление делами банкирского дома Прево-Лемера!
– Может быть, и это, – не будем бродить вокруг да около, а приступим прямо к делу, в котором нужна мне твоя помощь: ты должен помочь мне изменить решение твоего отца.
– Друг мой, тебе ведь известно, что я не имею никакого влияния на его волю: при первых моих словах он обрежет меня так, что я навсегда лишусь дара речи!
– Это было бы очень жалко! Но знай, что, спасая себя, ты тем самым осуществишь мой проект.
– Так выражайся яснее, потому что, честное слово, я ничего не понимаю!
– Сначала нужно все деликатности и предрассудки оставить в стороне…
– Прекрасно, оставим их! Они ведь годятся только для глупцов!
– И приступить к делу непосредственно, – продолжал Сеген, – или, проще говоря, надо взять из кассы необходимую тебе сумму, – из кассы, которой заведует Бартес… Завтра днем она будет открыта для обычных платежей, падающих на пятнадцатое число, а вечером, подводя итоги, откроют отсутствие этой суммы.
– Но тогда отец арестует Бартеса как вора!
– Ничуть не бывало. Отнесут исчезновение к простой ошибке в счетах или к забывчивости какого-нибудь получателя, который не прислал, положим, из Индокитая своей расписки в авансе и так далее. Начнутся справки да уведомления, на которые уйдут месяцы, и в конце концов придут к заключению, не очень выгодному для главного кассира, что и заставит твоего отца переменить относительно его свои намерения… Вот именно это-то мне и нужно!
– Хорошо! Но как же добыть их, эти пятьсот тысяч, из кассы?
– Это я беру на себя, но при одном только условии
– При каком?
– Ты проникнешь в квартиру Бартеса и возьмешь у него связку ключей, среди которых находится и ключ от кассы.
– Это очень неосторожно с его стороны – оставлять ключи в квартире уходя куда-нибудь!
– Ничего нет неосторожного, потому что ключ от кассы похож на все прочие, и, чтобы узнать его, нужно увидеть на нем особенные, известные только Бартесу, приметы; но с некоторых пор и я овладел этим секретом, воспользовавшись однажды его оплошностью: он забыл раз печатное описание этих примет у себя на пюпитре, и я потихоньку списал их для себя.
– Все это прекрасно, но где я найду ключи, войдя к нему в квартиру?
– Запомни, что я тебе скажу, и будь ловок, как кошка. Когда войдешь в его прихожую, то увидишь маленькую дверь налево; открой эту дверь, и ты очутишься в небольшой комнатке, на правой стене которой увидишь висящее старое пальто. Приподними это пальто – и увидишь под ним связку ключей, повешенную на особом гвозде.
– Черт возьми, ты проницателен, как сыщик, который знает все секреты в каком-нибудь интересном для него доме! Как тебе удалось пронюхать все это?
– Уж это, брат, мое дело. Итак, ступай в квартиру Бартеса, а я пойду в танцевальный зал – побеседовать с ним, чтобы подольше удержать его там. И когда ты принесешь мне эти ключи, тогда я с ними и отправлюсь в кассу.
– Но квартира Бартеса может оказаться запертой, или его лакей может увидеть меня!
– Я подумал и об этом: вот тебе ключ от его секретного бокового входа, с левой стороны дома, где ты заметишь маленькое крылечко; смело отопри его дверцу и увидишь перед собой дверь в прихожую, о которой я уже говорил тебе. Никто тебе не помешает; только, повторяю, будь ловок, как кошка.
– А как ты будешь действовать там, в кассе? Вдруг кто-нибудь да накроет тебя?
– Никто не накроет. Кому придет мысль идти проверять бюро в такую пору? Все, как ты видел, на балу. Одного меня не будет некоторое время, но я могу сказать, что не люблю танцев или что у меня дома есть спешная работа: случалось ведь нередко, что перед отплытием на Восток пакетботов я просиживал напролет ночи, оканчивая корреспонденцию, и все это знают. Итак, если ты согласен на это предприятие, то в путь-дорогу!
– Да, я почти согласен, только видишь ли…
– Ах, у тебя отыскались «почти» и «только». В таком случае счастливо оставаться, Альбер! Выпутывайся сам, как знаешь!
С этими словами Сеген направился к выходу.
– Жюль! – воскликнул Альбер. – Не уходи, прошу тебя, не оставляй меня одного!
– Да или, нет? – спросил, останавливаясь на полпути, бухгалтер. – Я серьезно рискую, а ты колеблешься! Это из рук вон! Отвечай мне сию же минуту! После будет уже поздно, и твой документ завтра станет всем известен!
– Согласен, согласен! Все, только не это! Сейчас же иду за ключами! – решил наконец Альбер.
– Вот это умно! – одобрил Сеген. – Так за дело!
Два негодяя снова вошли в зал и смешались с толпой, поздравлявшей обрученных. Сеген принес свое поздравление и завязал лицемерно-искренний разговор с Бартесом, Альбер снова незаметно ускользнул из зала. Но не прошло и четверти часа, как он вновь появился и, незаметно передав своему приятелю найденное им в квартире Бартеса, в свою очередь, подошел к обрученным с поздравлениями.
Зато отсутствие Сегена, которому пришла очередь исчезнуть из зала, продолжалось около часа и причиняло Альберу смертельную муку, которую он с трудом скрывал от окружающих: ему все мерещилось, что Сегена накрыли хозяйничающим у кассы и что вот-вот придут его арестовывать, узнав, каким образом ключи от кассы попали к его приятелю. Наконец он увидел последнего спокойно входящим в зал и не с пустыми руками, а с двумя великолепными букетами белых роз, окаймленных камелиями и пармскими фиалками. С улыбкой подошел он к обрученным и преподнес им свой подарок «от чистого сердца»…
Это было так любезно и так кстати, что даже Жюль Прево-Лемер не мог удержаться от одобрительного восклицания:
– Ах, это хорошо, право хорошо! – сказал он, обращаясь ко всем, кто был в ту минуту возле него, и все охотно согласились с ним.
– Ну? – спросил Альбер через несколько минут своего приятеля, когда они оба были вдали от толпы.
– Все как следует, – был ответ. – Ступай в свою комнату, где под тюфяком кровати найдешь нужное тебе. Не мог же я войти сюда с пачкой банковских билетов!
– Ты ужасно долго был там!
– Ба-а, нельзя же было в одну минуту обделать такое дело: замок долго сопротивлялся моим усилиям, так что было даже мгновение, когда я готов был отказаться от всего!.. А разве мое отсутствие кто-нибудь заметил?
– К счастью, нет! Но более всего удачны были эти два букета: гениальная идея и притом – великолепие и шик!
– Ладно, я и сам вижу, что это вышло очень кстати. Пойдем-ка отсюда – нам нужно еще потолковать кое о чем.
– А ключи? – спросил Альбер.
– На своем месте, можешь успокоиться.
X
Сеген солгал, сказав своему сообщнику, будто бы кража потребовала массы усилий; на самом деле его промедление имело другие причины: когда он увидел перед собой груды банковских билетов и чистого золота, адская мысль неожиданно родилась у него: вместо пятисот тысяч франков, нужных Альберу, он взял вдвое больше, то есть ровно миллион, и на первом попавшемся извозчике поехал в особняк генерала Бартеса, где тогда жил один лишь Бартес-сын. Пробравшись здесь в небольшой павильон, примыкавший к основному зданию, он приподнял одну из дощечек паркета и положил в образовавшееся углубление другие пятьсот тысяч, которые и прикрыл дощечкой. Это было вполне верное средство уничтожить соперника, так как, раз половина пропавшей суммы будет найдена у Бартеса, осуждение его в воровстве будет неизбежно! Сделав это, Сеген за двести франков купил два роскошных букета, предназначенных для того, чтобы объяснить его отсутствие на балу, продолжавшееся, как мы уже сказали, около часа, и наконец возвратился в дом своего патрона.
Все это негодяй скрыл от своего сообщника, чтобы иметь возможность сказать ему впоследствии, когда деньги будут найдены у главного кассира: «Ты видишь, что Бартес обкрадывал твоего отца, и мы таким образом оказываемся теперь в стороне, свободные от всяких подозрений!»
К тому же Альбер, скорее неразвитый, чем злой по натуре, мог бы остановиться перед этим планом, изобретенным для гибели невинного человека, и не дать своего согласия на его выполнение. По этой-то причине Сеген и предпочел удержать в секрете вторую часть своих ночных похождений.
Между тем на другой день, пятнадцатого мая, Эдмон с восьми часов утра был уже на своем посту. Открыв кассу, он страшно побледнел и, наверное, упал бы, если бы вовремя не схватился за стоявшее возле него кресло.
– Что с вами? – спросили клерки, которые с участием бросились к нему, заметив его бледность
– В кассе произошла кража! – чуть слышно сказал молодой человек, не веря своим глазам.
Но не верить им было нельзя: десять пакетов с билетами каждый по сто тысяч франков, предназначенных еще накануне для платежей пятнадцатого мая, исчезли из кассы неизвестно куда!
Предстояло убедиться в очевидности и неоспоримости факта.
– Попросите сюда сию минуту господина Прево-Лемера! – сказал Бартес одному из клерков. – Не потребовалась ли ему лично эта сумма до нашего прихода сюда?
Однако Бартес сам не верил в возможность подобного случая: банкир Прево-Лемер был очень щепетилен и всегда строго держался своих постоянных правил и привычек, которым никогда и ни под каким видом не изменял. Он ни за что не стал бы брать денег из кассы банка для своих личных нужд, тем более что для этого у него существовала частная касса, не имевшая ничего общего с главной; этой кассой он и довольствовался, не только удовлетворяя из нее свои личные потребности и потребности своего семейства, но даже производя при помощи этих денег небольшие операции на стороне.
При первых словах Бартеса патрон его сказал, добродушно улыбаясь:
– Не тревожьтесь, милейший мой! Это, вероятно, просто ошибка в счете какой-нибудь из контор. Эту ошибку мы легко можем подтвердить проверкой.
Если бы главный кассир чувствовал хоть малейшее пятно на своей совести, он поспешил бы воспользоваться безграничным доверием, выраженным ему в этом ответе патрона, и дело легко было бы поправить: свадьба его была назначена через два месяца, по прошествии которых он получил бы приданое за невестой; из этого приданого он и покрыл бы пропажу миллиона, объяснив ее своему будущему тестю ошибкой в счетах парижской конторы банка. Но Бартес был слишком прямой и честный человек, чтобы удовольствоваться такой развязкой загадочного для него случая, и заявил, что книги согласны во всем с кассой и что, стало быть, миллион украден из нее несомненно. Но кем? Пусть решит этот вопрос следствие!
– Следствие в моем доме! – воскликнул старый банкир. – Судебный процесс, шумиха в газетах! Да я охотнее соглашусь потерять совсем этот несчастный миллион, лишь бы не нарушать свое спокойствие этой ужасной тревогой! Успокойтесь, милейший, и оставим все так, как есть, – тем более что я убежден в ошибке в счетах, которая, конечно, и обнаружится со временем! Каким образом можно было открыть кассу, когда я сам, правду говоря, не мог бы сделать этого без помощи указателя?
– Но, милостивый государь, – настаивал Бартес, – раз я буду иметь честь сделаться вашим родственником, я не должен допускать и тени сомнения в моей порядочности.
– Да кто же сомневается в ней, добрейший мой?
– Вы были здесь не одни, и потому я не могу принять вашего решения. Дефицит в кассе несомненен, и потому позвольте мне судебным порядком открыть похитителя денег, чтобы я мог стать вне всяких подозрений.
– Это ваше последнее слово, упрямец?
– Да, так как быть упрямым меня побуждает наконец честь моего отца.
Никто из служащих банка не ушел в этот день домой раньше обыска, сделанного полицией в квартире каждого из них, но все попытки найти какие-нибудь следы кражи были бесполезны.
Обескураженный безуспешностью своих поисков, но твердо убежденный, что похититель должен быть лицом, имеющим непосредственное отношение к банку, – потому что кто бы мог из посторонних так искусно отпереть кассу? – начальник сыскной полиции обратился наконец к Эдмону Бартесу со следующим предложением:
– Вы, милостивый государь, не имеете ничего против обыска и в вашей квартире, так как после этого дело будет вполне окончено и предано на волю Божью?
– Я именно это только и хотел предложить вам! – ответил благородный молодой человек.
– Он безумец! – воскликнул Прево-Лемер, присутствующий при этом разговоре. – Я против этого обыска! Я не хочу, чтобы повсюду стали говорить, что обыскивали будущего зятя Прево-Лемера!
– Но, милостивый государь, – возразил начальник сыскной полиции, – я должен использовать все дозволенные законом способы, чтобы найти преступника.
– Я к вашим услугам, – решил Эдмон Бартес и отправился с полицейским к себе на квартиру, а час спустя был отвезен им в тюрьму Мазас!
Описывать изумление и недоверие к случившемуся, а потом гнев и бешенство старого банкира было бы невозможно. Он кричал, топал ногами и бушевал, говоря, что похищенные деньги вовсе даже не банковские деньги, а принадлежат самому Бартесу, который сэкономил их из своих частных средств; грозил, что при помощи своих связей лишит начальника полиции его места и так далее, но последний был невозмутим. Дав старому денежному тузу время успокоиться, он показал ему письменное заявление Бартеса, в котором было сказано, что пропавшие деньги входили в число наличных капиталов банка и были предназначены к выдаче разным получателям, которым выпадала очередь на пятнадцатое число мая.
Жюль Прево-Лемер был окончательно побежден.
– Как же этот несчастный, – воскликнул он в сильной горести, – как он объясняет эту ужасную находку в своей квартире?
– Он ничем не может объяснить ее. Он настаивает на своей полной невиновности, говоря, что ничего не понимает в этой загадочной находке части пропавших денег в его квартире.
– Это просто безумие! Если бы он был виновен, он мог бы в это утро двадцать раз выпутаться из беды, грозившей ему: ведь я ему говорил, что отношу исчезновение денег к простой ошибке в счетах какой-нибудь из контор и ;что ни за что не хочу видеть у себя полиции; следовательно, если бы он чувствовал за собой вину, то ему оставалось бы только согласиться со мной, и дело с концом!
– Да, конечно. Но ведь вы были не одни, – с вами были и другие, и вот этих-то других и следовало ему убедить окончательно в своей невиновности. Ну, а для этого нужно было решиться на все, то есть подвергнуться обыску и самому. Словом, он должен был все поставить на карту!
– Нет, я не могу в это поверить! – воскликнул в отчаянии банкир и закрыл лицо руками.
– Поверьте моему опыту, – сказал полицейский. – Это человек чрезвычайно ловкий, и в этом весь секрет! В его виновности, по-моему, не может быть и тени сомнения! Посудите сами: пропадает миллион из кассы, а ключ от нее хранится у кассира, и без этого ключа ни один из лучших слесарей в Париже не может отпереть ее; затем идут обыскивать квартиру кассира – и находят в ней половину пропавшей суммы! Как же после всего этого вы можете еще сомневаться в его виновности?
– Но как он мог сознаться в том, что это именно те самые деньги, которые ищут?
– Да ведь номера серий, найденных у него под паркетом, те же самые, которые значатся в его кассовой книге!
– Чем дальше, тем все меньше я понимаю в этом странном деле! – заключил свой разговор с полицейским Жюль Прево-Лемер, на что тот ответил:
– Я надеюсь, что скоро вы поймете все и убедитесь, что иначе и быть не должно и не было иначе в действительности. Увидите, будут ли в состоянии присяжные оправдать на суде Эдмона Бартеса!
– Рассудок, конечно, против него, – сознался старый банкир, – но мои чувства говорят мне совсем другое!
– В делах подобного рода следует слушаться исключительно доводов рассудка; повторяю вам, что присяжные не в состоянии будут оправдать этого человека!
И Жюль Прево-Лемер действительно в конце концов убедился в виновности своего бывшего кассира, и до такой степени, что стал упорно отстаивать свое новое мнение от попыток жены и дочери защитить честь их избранника. С цельными характерами, каков был у старого банкира, всегда происходят подобные метаморфозы: им стоит большого труда убедиться в чем-либо, по их мнению, невозможном; но убедившись наконец, они с таким же упорством начинают держаться своих новых взглядов, с каким прежде держались старых.
Во все продолжение судебного следствия в семействе Прево-Лемера только и было разговоров и рассуждений, что об Эдмоне Бартесе, которого обвинял муж, а жена и дочь защищали всеми доводами своего ума и сердца. Альбер чувствовал себя неловко и старался поэтому держаться середины; но это ему плохо удавалось, и он всегда должен был в решительные минуты спора вторить мнению отца. Его неловкое положение усиливалось еще тем обстоятельством, что он догадывался, каким образом другие пятьсот тысяч франков, о которых у него не было и речи с Сегеном, оказались спрятанными в квартире Бартеса и были найдены там; и хотя Сеген имел бесстыдство уверять, что это не его рук дело, но Альбер не верил ни одному его слову и поневоле молчал, уничтоженный таким низким предательством своего сообщника и собственной виновностью.
Сеген занял место Бартеса и в банке, и в симпатиях старого банкира, который теперь указывал своим дамам на него как на образец честности и порядочности; но дамы все еще продолжали отстаивать его предшественника, а Сеген, обедавший пять раз в неделю у своего патрона, ловко притворялся, что и он разделяет их мнение о «настигнутом несчастной случайностью» Эдмоне Бартесе.
– С вашей стороны очень благородно не забывать друзей в несчастье, – говорила ему на это всякий раз госпожа Прево-Лемер, начиная чувствовать некоторое расположение к отъявленному негодяю и разбойнику, который постепенно и незаметно сумел наконец втереться в доверие как матери, так и дочери.
– Сказать правду, – замечал в интимных беседах с ним Альбер, – ты редкая каналья, какой я нигде еще до сих пор не встречал!
– После тебя, – цинично дополнял Сеген.
– Нет, я не такой ловкач! И мне очень приятно будет иметь зятем подобную бестию, как ты, которую я всегда могу послать на каторгу, когда только захочу!
– В сопровождении тебя?
– Эх, дружище, ведь я обокрал только своего отца!
– Ну, а я обокрал его для своего будущего братца. Два сапога пара!
– И когда ты будешь заправилой нашего банка, я буду усердно наблюдать за всеми твоими манипуляциями.
– А я – за твоими фальшивыми документами!
Такими любезностями обменивались обыкновенно негодяи, сходясь на дружеские тет-а-тет и ничего более, кроме глубокого презрения, не испытывая друг к другу.
Только два человека держались еще убеждения в невиновности Эдмона Бартеса: это были капитан Поль Прево-Лемер, старший сын банкира, бывший товарищем Бартеса по коллежу, и маркиз де Лара-Коэлло, прежний компаньон банка.
На суде их прямое выражение симпатий к подсудимому произвело большое впечатление на всех и заставило наконец председателя спросить маркиза:
– Как же вы согласуете ваше мнение с очевидностью факта, который противоречит ему?
– Это очень просто, милостивый государь, – отвечал старый аристократ, – Бартес был объявлен женихом дочери моего друга, и потому было бы крайне неестественно с его стороны задумать такое дело, которое разрушило все его виды и на женитьбу, и на будущее управление банкирским домом.
– Однако же факт подтверждает эту «неестественность»: половина пропавшей суммы найдена у подсудимого!
– Так, господин председатель! Допустим, что он похитил деньги но что же побудило его не ускользнуть от опасности быть изобличенным, как предлагал ему сам патрон, а напротив – идти навстречу ей, требуя расследования дела и даже обыска у себя? И на что бы ему понадобился этот несчастный миллион, – ему, который через какие-нибудь два месяца получил бы много миллионов в приданое за женой?
Председатель не мог ничего возразить на эти аргументы и, чтобы замаскировать свое бессилие, сказал:
– Все это составит предмет будущих обсуждений, но вы не ответили мне на мой вопрос.
– Я вам отвечу в двух словах: Бартес, ввиду его завидного положения в будущем, мог возбудить зависть и недоброжелательство к себе в среде окружающих его сослуживцев, и вот против него возник заговор, который и был очень ловко приведен в исполнение.
– Сознаете ли вы, милостивый государь, всю важность того обвинения, которое сейчас высказали? – спросил очень серьезно председатель.
– Сознаю и готов прибавить еще нечто, а именно: ищите тех, кому выгодно было погубить Бартеса, и настоящие виновные будут найдены!
Общее возбуждение было полное, в особенности, когда к голосу маркиза присоединился еще голос старшего сына банкира, и оправдание подсудимого носилось уже в воздухе; но эффект обнаружения пятисот тысяч в его квартире превысил все, – благодаря, конечно, обвинительной речи прокурора, – и все преклонились перед тяжестью этого обвинения, кроме сочувствовавших подсудимому.
Один из них, искренний друг Бартеса, некто Гастон де Ла Жонкьер, воскликнул:
– Утешься, Эдмон, у тебя остается уважение и преданность твоих друзей!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?