Текст книги "Бабочки и хамелеоны"
![](/books_files/covers/thumbs_240/babochki-i-hameleony-215579.jpg)
Автор книги: Людмила Евграфова
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Здрасьте, Семен Федорович! А секция сегодня будет?
Процедура эта повторялась ежедневно. К ней все привыкли.
– Будет, Аня, будет, – оживился Семен. Алла Сергеевна кивнула ему, когда ученица закрыла дверь:
– Слушайте, я вашу «приму» вчера на уроке успокоить не могла, рот не закрывает! Добро бы по – английски говорила, а то с Тропининым без конца любезничает… Умом не блещет, одни ноги, – прозвучало это не столько упреком в сторону Ани Гордеевой, сколько некоей отрицательной реакцией на происходившее две минуты назад.
– Сейчас не по умам, а по ногам женщин выбирают, – констатировал Семен.
– Тогда у нее проблем в жизни не будет, – Алла встала и, помахав рукой Любе, вышла из кабинета.
– У нас сегодня среда? – задумчиво спросила Люба, ни к кому конкретно не обращаясь.
– У нас тоже, – сострил Семен, потом оглянулся на Прасковью и тихонько прошептал, – вечером, как договорились?
– В случае, если буду жива. Звоните после шести! – Люба подошла к обиженной Соломатиной и заговорила с ней, как с маленькой:
– Где у нас таблеточки, Прасковья Петровна, в сумочке? Сейчас…сейчас примем что-нибудь от нервов, и все пройдет. Ей – богу, не надо на правду обижаться! Жить надо по правде: чего сам не желаешь, того и другому не твори. Вот водичка, запейте, отдохните на диване. Я вас подменю на следующем уроке, вы уж сегодня наработались…
– Не надо, – вяло махнула рукой Соломатина, – иди домой, я сама…
Глава 4
Алла Сергеевна Виноградова приближалась к тому мудрому возрасту, когда дочь стала взрослой, а она еще вполне. И деньги какие – никакие водятся, чтобы позволить себе приятное созерцание жизни. Был у нее муж, но давно исчез, разведывая недра земли где-то, то ли в Якутии, то ли в диких степях Забайкалья. Дочь вышла замуж, жила в Германии. Зять, как талантливый программист, получил там какую-то интересную работу.
После того, как Аллу, ленинградскую девчонку, муж увез за Полярный круг в промышленный город Синегорск, где коптил небо гигантский металлургический комбинат и где она, полная мечтаний о нескончаемом счастье, начала свою семейную жизнь – утекло много дней. Она узнала, что нескончаемого счастья не бывает, а муж бывает пьяным и жестоким. Он и не хочет, и не может долго работать на одном месте. То ли «васкодагамная», то ли «америговеспучная» натура манит его в бесконечную даль. Так и выманила его куда-то. Пока дочь была маленькой, Алла Сергеевна отождествляла себя с верной Пенелопой, а потом стряхнула наваждение старых привязанностей и послала мужа далеко и надолго. Он где-то странствовал, как Одиссей. До восемнадцатилетия дочери от «Одиссея» приходили иногда скудные переводы, а потом и они пропали.
Алла стала хорошим специалистом. Лучшим в городе переводчиком. На металлургический гигант ездили американцы, норвежцы, финны, шведы, и она переводила с русского на английский, с норвежского на русский. Бизнесмены, в угоду моде и в силу необходимости, брали у нее частные уроки, платили хорошо. Иногда ей приходилось делать срочные переводы технических рекламаций, иногда для консульства – переводы документов. Она стала независимой материально. В школе работала отчасти по привычке, отчасти из любви к шумной, бьющей ключом, жизни.
Свобода немного развратила ее. Она умело пользовалась своим возрастом. От нее исходили какие-то невидимые флюиды – мужчины стояли в очередь. Что уж греха таить – даже женатые. Записные красавицы безумно удивлялись:
– Что они в этой замухрышке находят?
А «замухрышка» точно знала свою женскую силу: ведь никто не видит, как распространяется запах роз, но все его чувствуют. Когда люди вдыхают этот тонкий волнующий запах, им хочется, чтобы он всегда был с ними. Красивые женщины, как считал один из ее друзей, часто бывают фригидны, и оставляют мужчин равнодушными. Глаз скользит по их совершенствам, абсолютно нигде не спотыкаясь. Они живут, словно хорошо исполненные, но бездушные копии. А в Алле была жизненная сила.
Возвратившись домой, после резкого разговора с Соломатиной, Алла не спеша переоделась, прошла на кухню, открыла холодильник и задумалась, что бы такое приготовить? Она любила экспериментировать с продуктами, приучая себя к новым вкусовым ощущениям. Однообразная еда казалась ей ужасным наказанием. Остановившись на «витаминном салате», она натерла яблоко с морковкой, нашинковала китайскую капусту, чуть – чуть посолила, добавила заморский фрукт авокадо, полила смесь оливковым маслом, достала бутылку с яблочным уксусом и мерную ложечку, но пришлось отложить последующие действия, потому что раздался звонок в дверь.
Пришел сосед, выпивоха Павел, годов около тридцати пяти, с мягкими серыми глазами и бородкой полевого геолога. Он и был когда-то геологом, теперь же находился в поиске себя. Поиск, видимо, затянулся. Время от времени Павел «входил в штопор», тогда светлые глаза его мутнели, а борода делалась неухоженной – напоминала волосы на голове ребенка, вспотевшего в беспокойном сне, и только что вставшего с подушки.
– Опять, – вздохнула Алла и потянулась за кошельком. Она всегда давала ему деньги на опохмел души. Не то, что бы очень сочувствовала, не без этого, конечно, но и свои цели преследовала. Однажды сосед Паша помог ей избавиться от надоевшего любовника, которого она много месяцев просила прибить гвоздь для картины, а он много месяцев обещал ей, что в следующий раз непременно сделает это.
– Ты мне долг не отдавай, – сказала она соседу, – лучше приди с дрелью, помоги одинокой женщине по хозяйству.
Павел посчитал, что это разумная сделка и кивнул головой. Договор был заключен. Через три дня, видимо, протрезвев, и справившись с трясучкой, он вернулся к жизнедеятельности. Принес дрель, сделал все, о чем просила Алла, а попутно и то, что посчитал нужным с его точки зрения. Исправил неработающую дверную ручку в ванной, закрепил ножку у кресла – кровати, на котором когда-то спала маленькая дочь Аллы, сменил прокладки у рокочущего по утрам кухонного крана. Увидев, как споро и ловко он работал, Алла посоветовала ему:
– Ищи свое дело, свое хобби. У тебя внутри мощные залежи энергии, ты ими себя сжигаешь. Надо найти этим «залежам» применение, так ты жизнь свою изменишь.
– Если не теряешь себя, – философски изрек Павел, – то ничего и не найдешь.
Кажется, он ушел довольный, что умения его были востребованы.
В означенный по расписанию день любовник Аллы явился, как солнце красное, и враз потемнел лицом. В стене красовался гвоздь, на гвозде висела картина. Вся система, на которой последнее время держались его отношения с Аллой, рухнула. Кроме гвоздя их ничего не связывало… Так, благодаря Павлу, Алла освободилась от тяготивших ее отношений с нелюбимым человеком.
Как-то, занимаясь в фитнес – клубе, она поделилась с Любой гениальной мыслью:
– Радость от близости с мужчинами гораздо меньше неудовольствия от их присутствия. У меня изменился вкус: все прежние пристрастия вызывают тошноту.
– Это что, прогресс души? Поиски новой ступеньки развития? – Люба считалась «начитанной девушкой» и иногда своими вопросами ставила Аллу в тупик.
– Это скука, совершеннолетие зрелости, ожоги на сердце от прошлых разрядов любви, улыбнулась Алла.
– А больно обжигаться?
Люба была замужем, старалась своему Сашке быть не только хорошей женой, но и другом, однако, неосознанно томилась от каких-то неясных предчувствий. У старшей подруги такой опыт, грех не воспользоваться им.
– Больно, но все проходит… Приложишь, бывало, два обожженных пальца к мочке уха и вперед.
– К чужой мочке уха?
– Однолюб – это тяжелое невротическое расстройство, совершенно ненормальное состояние. Клин клином вышибают, – пожала тогда плечами Алла…
…В этот раз сосед Павел был на удивление трезв, денег не просил, а почему-то поинтересовался, не занята ли она сегодня вечером?
– А в чем дело?
– Да так просто, – смутился он.
Алла не относила себя к любительницам вечерних прогулок, не любила и в гости к подругам ходить, проводя на чужой кухне в праздных разговорах время. И, если не было срочной работы переводчика, то с удовольствием коротала вечер за книгой, реже у телевизора, радуясь тишине и возможности принадлежать себе. Но сегодня Алла ждала гостей. Когда она, закрыв за Павлом дверь, наконец, удачно совместила обед и ужин вместе – раздался телефонный звонок.
– Мы идем, – сказала Люба, – настраивайся, освобождай из глубин подсознания свои медиумные способности.
«Мы» – это она, Люба, Семен и Николай Петрович. Пикантность ситуации заключалась в том, что у Аллы Сергеевны всегда собирались без мужей и жен.
– Должно же быть такое место, – говорил Каржавин, где можно пообщаться без всяких причуд.
Сегодня, в предновогодний вечер, они, подтрунивая над собой, решили повертеть блюдце, чтобы заглянуть в свое будущее. Идея принадлежала Любе, исполнителем назначили хозяйку квартиры. Только Алла имела опыт общения с потусторонним миром. Случилось это давно, в студенческие времена, еще до ее замужества. Когда-то, в Ленинграде, так же под Новый год, собрались они у молчаливой черноглазой подружки и решили узнать свою судьбу. Несколько попыток были безуспешными, пока не сообразили, что хихикать не нужно. Когда, наконец, блюдце закрутилось, Алла спросила то, что интересует в восемнадцать лет каждую девушку. Когда она выйдет замуж? Духи (или кто?) предсказали ей имя будущего супруга, год замужества и название городка, о котором она раньше «слыхом не слыхивала». Она, смеясь, вписала в записную книжку название города – «Синегорск», и надолго забыла об этом. Но не забыла непонятные слова, которые тоже записала на всякий случай. С тех пор Алла к эксперименту больше не возвращалась. Она утратила юношескую безрассудность, глупый авантюризм, и знала, что подобные контакты не совсем безопасны для психики. Но Люба была настроена по – боевому. Ей было интересно, что там, за гранью смертельного круга, и можно ли с тем, что там, общаться? Как будто бы зная, какие гадости ждут тебя на житейском пути, сможешь «подстелить соломку»! Нет! Даже, если место и время падения будет известно, все равно момент упустишь!
Николай Петрович так и не решил для себя, является ли общение с тонким миром причудой, но на всякий случай принял независимый вид.
– Может, очистимся перед разговором с духами? – спросил он, доставая из портфеля бутылку водки.
– Предлагаешь слабительное принять? Я готов, если надо! – пошутил Семен.
– Да я ж чистейшую, как слеза, имел в виду.
– Дамы, не возражаете? – спросил Семен.
– Возражаем, – отрезала Люба.
– Ну, хоть помечтать-то разрешите, как мечтали три мышки в анекдоте…
– А как они мечтали? – спросил Семен.
– Одна говорила: «Давайте выпьем по рюмочке и споем». Вторая возразила: «лучше выпьем по две и станцуем». А третья была круче всех, поэтому заявила: «Выпьем по три и пойдем бить морду коту»!
– А кто у нас кот? – не унимался Семен.
– Да ну вас, в самом деле, где я вам сейчас кота найду? – с серьезным видом проворчала Люба, – хватит болтать, настраивайтесь на «вести с небес», сортируйте мысли и вопросы, которые вас волнуют, и оставьте ваше фанфаронство.
Каржавин, внимательно наблюдал за действиями Аллы. Она приготовила лист ватмана, начертила круг, разделила круг на четыре сектора по принципу: север – юг, запад – восток. На «севере» поместила слово «да», на «юге» – «нет». На «западе» вписала все буквы алфавита, на «востоке» – цифры. Принесла из кухни блюдце, перевернула его донышком вверх, нарисовала маркером на донышке стрелку и сказала: – «Готово».
– Интересные картинки, – восхитился Семен.
– И что теперь? – поинтересовался Каржавин.
– А теперь приложите по два пальца обеих рук на блюдце.
Все встали вокруг стола и положили пальцы на донышко.
– Будем ждать, когда энергия наших рук заставит блюдце двигаться, – пояснила Алла. Затихли. Николай Петрович смотрел на блюдце с иронией, Люба с интересом, Семен – серьезно. Хозяйка – снисходительно и грустно, как человек, знающий, куда ведет это неосторожное подключение к запредельному. Каждый может наделать глупостей, узнав, например, свое не очень «прекрасное далеко». А судьба все равно приведет его туда, где он должен исполнить предначертанное.
Блюдце дрогнуло, сдвинулось с места и стало вращаться, сначала медленно, потом все быстрее, набирая обороты. В его вращении была какая-то бессмысленность, какое-то хаотическое метание по углам. Всем участникам приходилось вытягивать руки, чтобы удержать их на поверхности блюдца.
– Ну, вы и мастер, Алла Сергеевна, – выдохнул Семен, – как по нотам нас разыгрываете!
– Ничуть, смотрите, я убрала руки, – блюдце все так же стремительно вращалось.
– Это, наверное, Люба ему ускорение придает, – философски заметил Николай Петрович, – вы сговорились…
– Да вы что? – возмутилась Люба, – я тоже не верю, что оно само ходит.
– Тут не механическая раскачка, мне кажется, блюдце нами управляет, – вдруг заметил Семен, поверив в какие-то таинственные силы.
– Вы за чистоту эксперимента? – усмехнулась Алла, – отнимите руки, только все сразу. Команда была выполнена. Блюдце еще бегало по кругу, но уже сбивалось с темпа, и постепенно замедляло бег. Алла опять опустила пальцы на блюдце. Все сделали то же самое.
– Теперь верите? Без веры никак нельзя, иначе духи умерших не будут отвечать.
– А как с ними разговаривать? – Семен моргнул глазами на потолок, предполагая, что духи поселились там.
– Надо вызвать дух какого-нибудь великого человека, демиурга, и задать ему вопрос, хочет ли он общаться с нами? – объяснила Алла.
– Можно, я дух Пушкина вызову? – спросила Люба.
– Бессмысленная затея. В прошлом году – помните? – было модным повторять его имя всуе. Переключала каналы и все время натыкалась на сентиментальные и тенденциознные разговоры о его гении. ДО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ПУШКИНА ОСТАЛОСЬ 142 ДНЯ, 141 ДЕНЬ! Его дух устал от нашего идиотизма. Думаю, он пошлет нас подальше…
– Может, с нами вообще никто не захочет общаться? – засомневался Семен.
– Ну, почему же? Надо обратиться к кому-нибудь не так затюканому «светлой памятью народа», чье мнение или совет был бы интересен.
– Давайте вызовем дух «глашатая революции» Луначарского, он, говорят, был большой эрудит….
– Никаких «глашатаев» …
Неожиданно раздался звонок в дверь. Алла Сергеевна оторвалась от блюдца и направила свой взгляд через стену комнаты на закрытую дверь, пытаясь развить в себе дар ясновидения, но, ни импульсов, ни реминисценций в мозгу не возникало.
– Вот вам и кот, – засмеялся Каржавин.
– Кого это черт принес? – удивился Семен, – уж не Прасковью ли Петровну? Кстати, она нас видела, когда мы сюда шли.
– Ну, что? Открывать дверь этой неутомимой труженице, нашей олимпийской надежде? – спросила Алла у приунывших коллег.
– Придется, – вздохнула Люба, – из всех окон льется свет, сразу видно – что здесь праздник…
– А кульминация праздника стоит за дверью, – вздохнул Николай Петрович и приготовился к «радостной» встрече.
Алла Сергеевна пошла открывать. Распахнула дверь и, что называется, «вырубилась в полете». На пороге стоял сосед Паша. Чисто выбритый, помытый и постриженный, в джинсовом костюме, который очень шел к его серым глазам. Три часа назад, с бородой и патлами, это был человек в состоянии глубокой запущенности, а теперь – со стрижкой и без бороды – просто Ален Делон. Он смотрел на нее искрящимися глазами, протягивая красную розу на длинном стебле. Алла Сергеевна, загипнотизированная его новым обликом, потеряла дар речи:
– Т-ты ч-чего, Паша? За что этот грант? Why on earth? С какой стати? – спохватившись, перевела она.
– Это вам, Алла Сергеевна, за вашу снисходительность к моим порокам, за ваше терпение, за заботу о моей грешной душе. Вы меня, можно сказать, родили заново. И, как всякой матери, конечно, в переносном смысле этого слова – он нагнулся и поцеловал ей руку, – вам это стоило определенных душевных мук. Поэтому перед лицом ваших товарищей я торжественно обещаю, что больше не буду расстраивать вас никогда!
– Ну, Паша…Ты преувеличиваешь, у меня своих проблем хватает. Честное слово, мне о твоих думать некогда было, – не совсем уверенно произнесла Алла.
– Вы себя еще не знаете, не анализировали свое подсознание. А именно оно заставляло Вас поступать определенным образом. Благодаря Вашей тактичности, я почувствовал, какой свиньей был. Ваша проницательность помогла мне заглянуть в глубины своей души. Я понял, что зря боялся того, что мучилось и толкалось внутри, ища выхода, – Павел произносил эти слова с улыбкой, показывая, что не надо к ним относиться всерьез. – Прочитайте вот это, – он протянул ей папку, и сверху, как восклицательный знак, положил красную розу.
– Что это?
– Рассказ. Называется «Одиночество».
– ?
Из комнаты раздались возгласы:
– Алла Сергеевна, вы скоро?
– Проходи, – помедлив, сказала она, – гостем будешь.
Глаза Павла заискрились восторгом, он никогда не был здесь в роли гостя. Новые перспективы, кажется, обрадовали его.
– Это Павел, мой сосед, а это мои коллеги по работе, – представила хозяйка присутствующих друг другу.
– У нас кворум, – недовольно буркнул Николай Петрович.
– Что вы тут делаете? – бросив взгляд на стол, заинтересовался Павел.
– А через речку, мальчик, прыгаем, – сердито отпарировал Каржавин.
– Ну, зачем вы так? – укоризненно посмотрела на него Люба, понимая, что за этим стоит ревность, и, обратившись к Паше, спросила:
– Хотите узнать, что ждет вас впереди?
– Экклезиаст сказал: «все суета сует и томление духа».
– И вечный бой, покой нам только снится, – вставил Семен, – хотя это, кажется, уже из другой оперы….
– Верно, – подхватил Павел, – вечный бой! А все потому, что отдыхать не умеем. Нам почему-то стыдно просто созерцать жизнь, наслаждаться книгой или природой. Вдруг подумают, что мы бездельники. Вот и суетятся люди, доказывая себе и окружающим, что им очень некогда. А некоторые, когда остаются наедине с собой, то просто пугаются своей пустоты и прожигают жизнь, чтобы от скуки не повеситься, – он подошел к креслу, сел в него, проверяя, крепка ли ножка, что он починил, и продолжил: – Читал я книгу одного ученого – кришнаита, «Наука самоосознания» называется, так он прямо говорит, что смысл жизни в наслаждении. Но вместо того, чтобы наслаждаться, человек ведет борьбу за существование. Наслаждаться может лишь тот, кто построит свою жизнь на духовной основе. Такой вот нематериальный гедонизм. Чтобы следовать ему – совсем не надо много денег…
– Деньги нужны, чтобы о них не думать, – возразил Николай Петрович.
– Все материальное лишь призрачное счастье, чем больше мы гонимся за этим счастьем, тем больше возникает проблем, – улыбнулся Павел.
– Как это? – поинтересовался Семен.
– А так. Если у вас есть машина, то возникает проблема ремонта, гаража, бензина, хорошей дороги и так далее…
– Так вы что, против прогресса и урбанизации? – спросил Николай Петрович, посмотрев на Павла, как на врага народа.
– Урбанизация не может быть бесконечной. В попытке создать какие – либо удобства, мы создаем дополнительные неудобства. К примеру: полет из Москвы до Ярославля займет меньше часа, но в аэропорт будем добираться гораздо дольше. Автомобиль придумали, чтобы сократить расстояние и время, но попробуйте в час «пик» проехать по городу, вы опоздаете во все мыслимые и немыслимые места, а если весь город сядет в автомобили, чтобы быстрее добраться, вы не уедете никуда. Будут проблемы на перекрестках.
Алла молчала. Что за перерождение? Она увидела соседа совсем другим. Интеллигентным, начитанным, с понятными мыслями, несмотря на дурные привычки и прошлую запущенность. В этом джинсовом костюме он был стройный, как юноша, – «наверно, нежный», – подумала она и покраснела. Алла интуитивно знала, для того, чтобы определить, будут у тебя с человеком личные отношения или нет, достаточно одной минуты. И эта минута случилась.
– Ну, до этой мало научной фантастики нам, сермяжным, еще далеко. Наш удел – ходить пешком и созерцать свои изношенные ботинки, – сердито оборвал Павла Николай Петрович. – Моя старая машина развалилась по известным причинам, а на новую пока нет денег. Я не уверен, что такая жизнь изменится в ближайшие пять лет, так что проблемы на перекрестках не про нас.
– Очень хорошо, Вы уже на пути к наслаждению, – Павел произнес это с улыбкой, и все поняли, что он разыгрывал их.
Алла Сергеевна поставила розу в хрустальную вазу. Роза смотрелась царственно. В повисшей тишине все вдруг вспомнили, зачем собрались. Люба махнула рукой, приглашая к столу.
– Ну, вот, опять настраиваться надо, – проворчала она.
– Простите, если отвлек вас. Это что? Спиритизм? – поднял подвижную бровь Павел, рассматривая на столе лист ватмана с определенными знаками.
– Ага, – подтвердил Семен.
– Можно, я рискну? Первопроходцам труднее! – Павел стремительноо подошел к столу. Мужчины удивленно и не очень охотно расступились. «Начнем?» – спросил он и, подчиняясь вращательному ритму блюдца, задумался. Собравшиеся, уступив первенство наглому соседу Аллы Сергеевны, ждали, что будет дальше. Павел неожиданно вызвал дух Киплинга и задал вопрос:
– Верную ли я выбрал дорогу?
Блюдце, вращаясь, развернулось стрелкой к буквам. В его движении появилась размеренность. Оно останавливалось у определенной буквы, давая возможность из последовательности букв составить слово. Из слов складывалось предложение, Павел озвучил его вслух, чтобы осмыслить: «САМАЯ ДЛИННАЯ ДОРОГА – К СЕБЕ».
– Спасибо, Редъярд, я все понял, – Паша перевел дух: – Кто следующий?
Следующим захотел стать Семен Федорович. Дух предсказал ему, что он БУДЕТ ДВАЖДЫ ЖЕНАТ.
– Не может быть, – запечалился Семен. Он привык к жене, любил дочь, и ничего не хотел менять в своей жизни. «Очень может быть», – подумала Алла, но не стала пояснять свои мысли вслух. Могло случиться так, как случилось с ее подругой. Муж подруги неожиданно умер, она поплакала, однако, через некоторое время встретила другого человека, и вновь вышла замуж.
Как бы то ни было, предсказание совсем не радовало Семена.
Люба захотела узнать, будет ли успешной предпринимательская деятельность мужа.
«ПОСТАВИТ НА КАРТУ ВСЕ», – прочитала она ответ.
– Это я и так знаю, а что будет потом?
«ПРОИГРАЕТ», – начертило блюдце.
– Что за черт, одни гадости, – рассердилась Люба, – давайте вы, Николай Петрович. Каржавин откашлялся, лукаво взглянул на хозяйку и в свою очередь спросил:
Нравлюсь ли я женщине, что стоит рядом?
ВАС ЛЮБИТ ДРУГАЯ, – был ему ответ….
Все засмеялись. Пришла очередь Аллы. Алла вопросов задавать не хотела. Раздумала. Ощущение, что все изменится в ее жизни именно в этот вечер, появилось у нее, когда в дверь позвонил Павел. Не тот Павел, которого она знала, а совершенно другой, незнакомый! Откуда возникло это чувство, объяснить было невозможно. Просто так бывает. Она шестым чувством поняла, что Павел ее крест и судьба. Он сегодня останется у нее. Она будет поить его чаем. Затем откроет папку и прочтет рассказ. Удивится таланту, похвалит его (почему– то она знала об этом наверняка), он нежно и благодарно поцелует ей руку, потом пальцы. Каждый пальчик отдельно. У нее от восторга остановится сердце в груди. А потом они будут любить друг друга… Она вспомнила свою молодость, гадание у черноглазой подружки. Вот откуда жила в ней уверенность, что ее судьба – впереди. Но то, что судьбой окажется сосед Павел, в голову не приходило. Теперь она поняла смысл того прежнего предсказания, казавшегося шифром, от которого потерян ключ: ТВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ – ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ, КОТОРАЯ РЯДОМ. Ей все стало ясно.
– А я свою судьбу наизусть знаю, – сказала она друзьям.
Гости засобирались домой. Павел вопросительно смотрел на нее.
– Проводим народ до угла? – спросила Алла. Она обратилась к нему так, словно он уже давно был ее другом.
– Я сейчас, только куртку накину, – весело ответил он и побежал к себе.
Николай Петрович был грустен. Из рук ускользал журавль, а синица вот – вот должна была прилететь из Москвы.
Семен обдумывал предсказание. Он решил, что самое лучшее в его положении – глаз не поднимать на женщин, дабы избежать подножки судьбы. Он не учел одного важного момента, что его жена по отношению к противоположному полу такой клятвы не давала.
Люба, предупрежденная об опасности потерять все, во что они с мужем вложили деньги, подумала: – «черт с ним, если надежды на богатую жизнь не оправдаются, главное, чтобы муж был жив, чтобы сын рос умным. Не жили в достатке – не стоит и привыкать»!
Алла и Павел, взявшись за руки, спустились за своими гостями вниз по лестнице. Лифт, как всегда, не работал. Увлеченные друг другом, они не замечали отвратительных рисунков на стенах и народного поэтического творчества, вроде этой, писанной хореем, частушки:
Если ты посрал, зараза, – дерни ручку унитаза!
Совет, в общем-то, был не так уж плох.
На улице бесновался ветер, падал зарядами неритмичный снег. Под фонарем, напротив подъезда Аллы, стояла застывшая, как памятник, Прасковья Петровна, похожая на снежную бабу. Увидев Николая Петровича, она скривила губы, пытаясь заплакать, но слезы замерзли, а губы не подчинялись ей. Она собрала всю свою волю в кулак и произнесла: – «Мне нужно немедленно объясниться с вами».
– Вы что, простояли здесь целый вечер? – спросил ее Каржавин, отставая от компании. Отряд сделал вид, что «не заметил» потери бойца.
– Да, стояла и ждала вас. Не могла же я пойти к этой женщине? – с пафосом произнесла Соломатина. – Мы с ней находимся в состоянии войны. Я чувствую, вы отдаляетесь, вас увлекла эта рыжая бестия, поэтому я решила, что сегодня скажу вам все…
– Вас-то это почему волнует? – удивился Каржавин.
Прасковья Петровна посмотрела на него скорбными глазами и покачала головой:
– Делаете вид, что не понимаете? Или забыли? Ведь это же было, было! Вы расточали мне комплименты. Мне, которая устала ждать радостей, которая потеряла на Севере здоровье, молодость и красоту. Вы вселили в меня надежду, обольщали меня в танце. Я поверила вам! Думаю, что, как честный человек, вы должны на мне жениться.
Из – за снежной тучки вдруг выглянул молодой месяц. Он корчил Каржавину рожки.
– Но я, в некотором роде, женат, – сказал Николай Петрович, и сам удивился. Прозвучало это как цитата из старомодного романа. Но он, понимая, что должен защищаться, продолжил: – да и вы, мне кажется, не свободны. Верно?
Каржавин вспомнил, что ситуация, к которой склоняет его Прасковья, по – французски называется адюльтер. К чему пришло на ум это странное слово? Такое нелепое по отношению к снежной бабе, что стояла рядом.
– Мы все устроим, если Вы согласны… не бойтесь перемен, – она схватила его руку и, всхлипывая, прижала ее к груди.
Николай Петрович почувствовал себя несчастным. Он тоскливо посмотрел вслед удаляющимся друзьям. «Опереточная ситуация, кошмар просто», – подумал он, высвобождая руку из объятий Соломатиной. Она же, зациклившись на своем, продолжала:
– Каржавин, не беспокойтесь, мы с Мальчиком в гражданском браке живем, без штампа в паспорте. С этой стороны проблем не будет, я просто предложу ему переехать к матери. А вы сможете переехать ко мне. Клянусь, я буду любить вас, буду за вами ухаживать, создам такие условия, что вы никогда не пожалеете об этом…
Молодой месяц опять спрятался в тучку, словно кутаясь от холода в белую и мягкую вату. Из тучки повалили снежинки, холодные и безучастные. Они мелькали, как маленькие белые бабочки, танцевали какой-то таинственный танец и устав, оседали на шапках и плечах людей…
«Это уже не эмоции, это диагноз» – испугался Каржавин, холодея от будущего, которое бесцеремонно стучалось к нему. Ему было жаль эту, тронувшуюся умом от неожиданной любви, женщину. Последний каприз бывает самым странным и необъяснимым. Что-то глубоко законсервированное с самых юных лет встрепенулось в уставшей душе не очень-то счастливой и, в общем-то, не очень толковой Прасковьи Петровны. Встрепенулось и заставило ее делать глупости. Любовная вспышка факелом осветила унылую, полную каких-то никчемных и суетных дел, жизнь. Прошлое показалось ей бесплодным, скучным, обидным. Обидным, потому, что долгие годы в сердце была пустота. И вот сейчас, когда она поняла, ради чего стоит жить, она всю свою энергию направила на достижение этой цели. Кто при этом будет ушиблен, растоптан, раздавлен – ее совсем не волновало. Одержимость, с которой она была готова выгнать из дома опостылевшего больного мужа, поразила Каржавина. Он вспомнил свою жену, уехавшую в командировку, и подумал: а могла бы она вот так же потерять голову, и с легкостью, как какую-то старую ненужную вещь, бросить его? Если еще вчера ему казалось, что с верностью жены все в порядке, ведь не зря же она его так стережет, то теперь он не был уверен в этом.
– Давайте отложим наш разговор на более подходящее время, – сказал он Соломатиной, – вы замерзли, вам срочно нужно согреться. Боюсь, что простудитесь. Пойдемте, я провожу вас….
Он взял покорную, притихшую Соломатину под руку и повел прочь от подъезда Аллы Сергеевны. Соломатина съежилась от холода и почти повисла своим грузным телом на руке Николая Петровича. Видимо, у нее уже не было сил разговаривать, она лишь время от времени умоляюще и жалко поглядывала на своего спутника, ожидая, что он прижмет ее руку к себе, или хоть каким-то образом даст понять, что она не безразлична ему. Но Каржавин никакой такой прыти не проявлял, а шел, мечтая только об одном – скорей сдать «в бюро находок» потерявшуюся особу. У дверей ее дома они остановились. Соломатина, все так же цеплялась за него, боясь отпустить. Наконец она разжала губы:
– Скажите, что, что мне делать?
– Что я вам скажу? Мне очень жаль…
– Как мне жить дальше? Я без вас не могу…
– Мы же каждый день видимся на работе.
– Но я хочу принадлежать вам!
– А если мне это совсем не нужно?
– Вы – ужасный человек! – крикнула она, и, всхлипывая, скрылась в подъезде.
Каржавин не подозревал, что отвергнутая женщина – СТРАШНЕЕ ДИНАМИТА.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?