Текст книги "Если я буду нужен"

Площадка с ямой, некогда полной песка, и ржавыми тренажерами была застелена чем-то черным и мягким. Я пробежался от края до края и встал под кольцом с истерзанной ветром сеткой. Небо густело, криво расчерченное, птицы с реки вспарывали его как ветхую ткань. А что, если так?.. По темноте я выведу Хасса в подвал на Бакунина. Дома расселены, дикие там не живут, местные из приличных ночью и носа не сунут. Когда-то подвал был закрыт на замок, но его давно сбили, а дужки остались… Хасс посидит, ничего, он привык. Я же сбегаю к таксофону, позвоню по ноль два, или что теперь набирают. Пропищу: ужас-ужас, крики в подвале, чьи – знать не знаю, но испугалась, может, кого убивают. Трубку повешу, и всё, дальше – пускай менты. С нашей семьей Хасс расплатился по полной, пусть и другие спишут с него свое.

Город, серый, словно присыпанный пеплом, уже по-ночному холодный, громко захлопывал окна. До темноты оставалось около часа, и боковыми проулками я брел от Бакунина, где все оказалось в порядке, к Брошенному краю. Слушал курлыканье голубей, прикормленных местными бабками, грыз густо насоленную соломку и думал – думал о матери, незакрытом в подсобке Хассе, новом Митькином барахле и немного о том, как ночью следил за нами курильщик гадостных сигарет. Когда в кармане заиграл телефон, я услышал его не сразу, вернее, не сразу понял, что это мой. Звонил по всем пунктам виновный Мелкий, и я, не желая с ним говорить, нажал на красный кружок отмены. Но Мелкий тут же набрал меня снова. Сердитый, я гаркнул в охрипший микрофон:

– Чего тебе надо?

– Зяблик, – сказали на той стороне, – тут у нас что-то не так. Двери открыты, и первая, и вторая. Павел орет как больной, я от дороги услышал. Ты бы пришел поскорее, мало ли, вдруг чужаки шуровали?

– Внутрь не заходил?

– Нет, я теперь без тебя ни ногой. Видишь, звоню… я хороший?

– Слушай, хороший, там на столе – два замка и ключи. Двери запри, лучше обе, и меня подожди. Уяснил?

– Да, – голосок его дрогнул, – я постараюсь…

Никто в Берлоге, понятное дело, не шуровал. Хасс раскричался сам по себе. В прошлую ночь он умер два раза: сначала когда потерялся, и позже – подставив зверенышу грудь. Любой бы орал как больной. А Хасс – он без того сильно хворый, такому орать и орать. Проверить, однако, не помешает. Я сунул в карман телефон и по прямой, через грязные пустыри, рванул к испускающей вопли Берлоге.

Слышно и правда было с дороги. Усталый, рыбьи хватающий воздух, я ненадолго остановился. Ни шагов, ни возни возле дома, только Хасс завывает, как запертый в доме пес. Я двинулся по тропинке, увидел закрытую дверь – хоть за это спасибо, Мелкий, – и понял вдруг, что воет Хасс не в подсобке. Крики, без всяких сомнений, неслись из первой, моей, комнаты.

– Черт подери! – Заминая кочки проросшей осоки, я побежал к времянке.

Замок висел как положено – вставленный в дужки, закрытый, но ключ из него вынут не был. Словно Мелкого кто-то спугнул, кто-то большой и опасный, иначе он так просто бы не сбежал. Я снял замок и потянул осторожно дверь.

Хасс, в штанах, но без майки, со сжатыми кулаками стоял на всклокоченном топчане. Глаза он зажмурил, а рот распахнул во всю ширь. Звук, объемный и громкий, рвался наружу, и непроглоченные слюни вяло стекали по подбородку. Прихватив со стола молоток, я заглянул в подсобку – проверить, нет ли чужих. К счастью, никто там не прятался. Лишь валялась, раскинув потертые уши, шапка и свисала с верстака длинная Хассова цепь. Оба ее наручника были раскрыты как клешни сердитого краба.

Бух! – в первой комнате хлопнула дверь. Следом за бухом шаркнуло по косяку и послышалось краткое «чик». Кто-то снаружи вставил в дужки замок, новый, не мой, и защелкнул его, отрезая меня и Хасса от уличной тишины. Я выскочил в комнату и закричал:

– Кто там? Открой!

В ответ только хрустнул гравий под чьей-то тяжелой подошвой. Я бы не услышал его, этот хруст, но Хасс перестал вдруг орать. Он слез с топчана, оскаленный, мутноглазый и, не меняясь в лице, отвесил мне тяжелую оплеуху. Затряс рукой, как от боли, и закричал:

– Нет, не хочу, не хочу, не хочу!

С горящей щекой и снегом перед глазами я дернулся в сторону. Потянул на себя край стола и крепче сжал молоточную рукоять. Хасс помотал головой, фыркнул и, схватив за сидение стул, принялся расколачивать спинку о край топчана.

– Эй, – хохотнули за дверью, когда Хасс, подустав, снова залез на топчан и завыл, – неужто попался наш Зяблик? Точно, попался! Зяблику нынче каюк.

Голос я сразу узнал – наглый, тягучий, с тонкими, еле слышными нотами страха. Узнал и треснул молотком по столу – так, что крошево щепок глухо ссыпалось на пол.

– Чего тебе надо, Ситько?!

– А-у-а! – отозвался Хасс и зашлепал ладонями по голому животу.

– Сатисфакции! Знаешь такое слово? – хмыкнул за дверью белобрысый.

– Я предложил дуэль! Но ты же струсил и не пришел.

– Глупость твои дуэли! Старьевщина! Я выиграл у тебя и так.

Хасс прислушался к его голосу, соскочил с топчана, всем телом прижался к двери. Зарычал в неширокие щели, и Ситько, испуганный, отшатнулся.

– Открой! – крикнул я хрипло, а он ответил издалека:

– Не сейчас. Вот помнет тебя твой больной, так, немного, не до смерти, тогда и открою. Будем в расчете на вечные веки!

Выбить дверь у меня все равно бы не вышло. И я, опрокинув стол – ножками на Хасса, сел между стенкой и пахнущей влагой столешницей. Мой больной вышел из-под контроля. Тяжелый, откормленный, он и правда мог бы помять меня, словно картонную куклу. Ситько отстегнул его от кольца, раззадорил, довел до истерики, и теперь… Но как белобрысый сюда проник? Без провожатых он точно бы не дошел. Наши-то злые, ежели кто чужой – сразу бьют без разбора. Значит, его вели. Мало того, сперва доложили, что в Берлоге скрывается Хасс. Странно, ведь белобрысый мог меня просто сдать. Звоночек в ментовку – и наглая птичка зяблик уже не поет по утрам. Сладкая, славная месть. Но, может, все еще впереди? Сначала – увечья, потом и звонок?

Хасс застучал кулаками по запертой двери. Взвыл, запрокинув голову:

– Колбаса-а-а! – фыркнул и повторил чуть потише: – Колбаса, колбаса, колбаса.

Надо сложить два плюс два. Крышанул белобрысого тот, кто знал про Берлогу и знал про берложного Хасса. Кто клялся меня не предать и курил прошлой ночью вонючие сигаретки. Шел за нами, курил и знал, что через сутки в мой дом приведет врага.

– Жир! – крикнул я. – Веселишься? Давай, веселись! Но поверь, я здесь сдыхать не намерен. Чуток погоди, и будет тебе карусель.

– Жир? – рассмеялся Ситько. – Какой там жир – суповой набор, и не больно-то дорогой. Раз шоколадка, два телефончик, кое-что из одежки, и кожа с костями – уже мои. Все в этом мире можно купить и продать, даже твоих дружбанов. Прав я, Митяй, или нет?

И тут, словно углем на холсте, небрежно и широко, чья-то рука принялась рисовать. Мелкий. Вчера он стащил ключи от наручников, сегодня с Хасса эти наручники снял и мне позвонил: Павел орет как больной. А раньше, еще в феврале, он продался Ситько за шмотки и телефон.

– Мелкий, ну ты и дерьмо…

– Колбаса-а-а! – Хасс повернулся ко мне и погрозил кулаком.

За дверью же всхлипнули, словно глотнули из таза чаю, и заревели:

– Э-э-й! Ты обещал! Обещал, что не скажешь ему! Игорь, зачем ты сказал?!

Они повозились, враг и предатель, а после второй заревел еще громче:

– Зяблик, ты сам виноват! Ты разлюбил меня, выбрал его. Павла ты выбрал! Я-то старался, хороший был, следил за кем надо, печку топил, сливы тебе принес, помнишь? Зяблик! – Он подавился слезами. – Если б ты Павла прогнал, то ничего б не случилось!

– Не хочу! – поморщился Хасс, услышав его голосок. – Не хочу, не хочу, не хочу!

Отлепился от двери и подбежал к ощетинившемуся столу. Рыкнул, вцепился мне в горло – некрепко, но воздух перехватило – и забубнил:

– Раздавлю колбасу, раздавлю, раздавлю, раздавлю…

Я пнул обеими ногами столешницу, и та шлепнула Хасса в пузо. Шлепнула, видимо, больно, и он отпустил мою шею. Обиженный, принялся столешницу колотить, и на руках его проступила кровь.

– Хо-хо! – оживился Ситько. – Кажется, наших бьют?

– Зяблик, ты как? – снова заплакал Мелкий.

– Идите вы оба! – гаркнул я и медленно двинулся к двери в подсобку.

Она не запиралась изнутри, но с той стороны на ней была ручка. И если в ручку просунуть швабру… вот эту… скорее… пальцы схватили гладкую палку.

– Телячья колбаска! – Хасс затрясся так сильно, что все его складки желейно зашевелились. – Колбаску крошить!

Он ринулся в угол, отрезав меня от подсобки, и плюхнулся на колени. А когда встал опять, в руке его слабо поблескивал нож. Тот самый, который вчера я вышвырнул в первую комнату.

– Павел! – сказал я строго. – Выброси нож! Слышишь? Бросай!

– Нож? – обрадовался Ситько. – Надо же, птичку нафаршируют.

– Бросай! – повторил за мной Хасс и два раза топнул ногой.

Я кинулся к топчану, схватил одеяло и замотался в него, выпростав только руку с молотком. Если он и ударит меня, то сразу насквозь не пробьет.

На матрасе остался лежать разноцветный листок. Все тот же. Мать, молодая, с сиренью в руках. Мать. Молодая. Добросить до Хасса, а там уже как повезет… Не выпуская молотка, я подцепил снимок и тут же сделал вид, будто выронил его. Выронил так удачно, что он, пролетев метра два, приземлился почти возле Хассовых ног. Хасс рванулся за ним, схватил и со стоном «стыдно, ой, стыдно» стал, словно поклевывая, целовать.

– Павел, – шепнул я чуть слышно, – кто это?

– А…я…

– Верно. Аня велела тебя привести. Скоро, сегодня… Если не будешь драться.

Нож опустился, и Хасс, прижимая к себе бумажную мать, выдавил снова:

– А…я…

Выдавил и разрыдался, горько и вовсе без слез. Я поднял руку, свободную от одеяла, и он также поднял свою. Я заскакал, как мартышка, и он, вдруг сменив плач на хохот, тоже принялся прыгать. Я бросил молоток на матрас, и Хасс, чуть помедлив, подошел к топчану и нехотя отпустил нож.

Когда закрытый и безопасный нож лег мне в карман, я выдохнул Хассу в ухо:

– Пойдем через час.

Он просиял и грузно осел на выстывший за ночь пол.

Итак, одна задача была решена. Оставалось лишь выгнать отсюда этих. Скоро стемнеет, и, если они не уйдут, ловкую штуку мне провернуть не удастся.

Я схватил останки стула и с размаху треснул ими о стену. Хасс засмеялся и взвизгнул:

– Круши!

– Нет! – плаксиво ответил я. – Не надо, не надо! – и снова бабахнул стулом, на этот раз о топчан. Хасс зарычал и поднялся. Я помотал головой, мол, не надо, сиди, и он опустился обратно.

– Хватит, убьешь! – Я побежал, спотыкаясь. – Нож положи, слышишь! Нож положи!

– Но-о-ож! – оскалился Хасс и застучал кулаками по перевернутому столу.

Снаружи опять завозились, и Мелкий, совсем рядом с дверью, крикнул:

– Игорь, открой! Он же убьет, понимаешь?! Я его знаю, он сумасшедший, может убить просто так!

– Брысь, мелкота! – оттолкнул его белобрысый. – Рано еще, рано, рано.

– Ключ! Дай мне ключ! – Мелкий почти визжал. – Был не такой уговор!

– Слушай-ка, отвали! Делаю, что хочу. Ты ведь свое получил, стой теперь тихо, не вякай!

Я швырнул на пол стул, а Хасс, улыбаясь, пакостно прохрипел:

– Вот тебя, паразит!

– Не надо, не на… – Я застонал и рухнул рядом со стулом.

Хасс ликующе завопил. Кивнув ему, я приложил к губам палец – молчи.

Берлога затихла, как выжженный от корней до макушки лес.

– Убил? Слышишь, убил… – Мелкий царапал дверь и тоненько, бабьи скулил. – Зябличек, миленький, как ты?

Я оттопырил руками уши и высунул свернутый трубкой язык. Хасс, гогоча, тоже начал кривляться. Смех его, грубый, трескучий, звучал по-киношному жутко.

– Передержали, – сказал белобрысый и громко, испуганно хрюкнул. – Кажется, правда, того… Валим отсюда, Митяй.

– Как валим? А Зяблик? – Мелкому в голос словно набили гвоздей. – Доктора надо, этого… дядю Дениса!

– Какого Дениса, придурок?! Мы человека… ох, что же делать теперь… что делать…

Хасс поднялся, шагнул надо мной и яростно прохрипел:

– Дверь поломаю и съем.

– Плохо-то как… – Ситько чуть не плакал, – надо скорее валить. Эй, ты звонишь, что ли, дятел? Ну-ка, отдай! Дай телефон, я сказал!

– Я не отдам, – заартачился Мелкий, – надо кого-то позвать.

Тут же они засопели, но длилось это недолго. Видно, Ситько сразу Мелкого победил.

– Слышь, разбежались. И никому! Если узнаю, что проболтался – во, придушу, как цыпленка.

– Ключ хоть оставь! – крикнул осипший Мелкий.

– Да уходи ты! – долетело из-за кустов, и – тух-тух-тух-тух – белобрысый рванул по тропинке.

Когда шаги его стихли, Мелкий снова принялся звать:

– Зябличек, Зяблик, ответь!

Но я не хотел отвечать. Тогда он тяжелым камнем принялся бить замок. Бил и рыдал:

– Зябличек, миленький, я же боюсь… он меня это… сожрет. Сам ведь сказал, что сожрет. Ножиком – пыр, на кусочки… Зябличек, в телике говорили… дядя один всех пырял, а потом – на кусочки и ел…

Он стучал и стучал, а я, развалившись на грязном полу, думал о бегстве Ситько. Бегстве позорном, с подмоченными штанами. Хасс же, вдруг отупевший, печальный, сидел на краю топчана и гладил любимую Аню.

Банц! Банц!

– Зяблик, чуть-чуть обожди… еще две минутки!

Я подвернул под себя одеяло и выдохнул длинно, как паровоз. Все-таки наша дуэль с белобрысым Ситько состоялась. И я ее выиграл – честно. Хотя и немного приврал.

Замок отвалился. Мелкий радостно вскрикнул и запыхтел в приоткрывшуюся щель:

– Я иду, Зяблик. Вот сейчас, совсем уже иду. Страшно мне… очень…

Он рывком распахнул дверь и встал, защищаясь – весь зареванный, с камнем в руке. Увидел Хасса на топчане и меня на полу, вполне себе живого. Увидел и налетел, словно нашел дорогой кошелек.

– Зяблик, ты ранен? Что он сделал тебе, скажи!

– Да ничего не сделал, отстань. – Я оттолкнул его и сел, потирая ушибленное плечо. – Подыграл он мне, чтобы вас, дураков, развести.

– Как это? – опешил Мелкий и покосился на Хасса.

Тот сидел, безучастный, слегка раскачиваясь по дуге.

– Да так, сладили мы с ним, договорились. Я ему одну штуку, а он… Впрочем, дело не твое, Мелкий. Нет у тебя здесь дел.

Он хлюпнул носом и посмотрел на меня как обделавший коврик щенок.

– А ты точно не ранен? Может, дяде Денису звонить?

– Дядю Дениса не трожь, он тут ни при чем. А что этот… новый спонсор… давно ли про Хасса знает?

– Не знает вообще ничего! – Мелкий схватил меня за рукав. – Он все спрашивал, с кем ты общаешься. А я сердился на тебя, ну и сказал, что в домике друг твой живет сумасшедший. Только кто – не сказал, честное слово! Игорь взял и придумал. Разозлим, говорит, психа-то этого, он на Зяблика нападет. Обдерет немного. Зяблик тогда прогонит его навсегда. А я так хотел навсегда, понимаешь? Чтобы вдвоем нам остаться, как раньше!

– И что же, Игорь не видел его, когда злил?

– Он злил?! – хохотнул Мелкий. – Да Павел как завыл из подсобки, он сразу перетрухал. Иди, говорит, сам, я пока тут подожду. Видишь, Зябличек, я не предал тебя! Ну то есть это… не до конца… – Он сник, и крупные слезы покатились ему на шарф.

Хасс заворчал, заерзал и принялся яростно чесать голый живот. Я встал, накинул ему на плечи одеяло и, не глядя на Мелкого, спросил:

– Ключи от наручников где?

– Вот. – Он вынул ключи из кармана и положил на топчан. – Зяблик, прости меня! Ты же такой хороший… ты умеешь… Прости! Как я буду один-то? А ты сам – как будешь?

Холод вползал в открытую дверь, гладил нам ноги. Воздух серел и, казалось, взбухал, словно опара в кастрюле. Мелкий подошел и ткнулся в мое бедро.

– Я без тебя пропаду.

– Пропадом пропади! – захрипел вдруг Хасс и концом одеяла с размаху мазнул Мелкого по лицу. – Пропадом, злой гаденыш!

Разгуливать Хасса было совсем ни к чему, и я опустился перед Мелким на корточки. Глядя снизу вверх, сказал:

– Иди домой. Как-нибудь все образуется.

– Ты простишь? – спросил он.

– Да, – соврал я.

– Докажи.

– Ладно. В десять вечера жди меня на Бакунина, дом двадцать пять, у первого подъезда. Поможешь кое в чем.

– Хорошо, Зябличек! – заулыбался Мелкий. – Я приду, я сделаю все, что скажешь!

Он на пару секунд сдавил мою руку и выбежал, словно маменькин сынок, не наказанный толком за сожранное варенье. Хасс матерно проворчал ему вслед и плотнее закутался в одеяло.

Ловкая штука под занавес дня приняла идеальные формы.

Фонарик полоснул по стене, и в луче его мелькнула табличка: «Бакунина, 26». Мы зашагали вдоль дома – я и Хасс, тепло одетый и снова пристегнутый ко мне наручником. Вход в подвал был в самой середине, со двора, где валялись автомобильные покрышки, полугнилые коробки и прочий крупный мусор. Сейчас, в темноте, они напоминали надгробья, разбросанные по старому кладбищу. Хасс шел за мной покорно, то ли потому, что верил в Аню, то ли просто отупел от избытка впечатлений. Выглядел он сильно так себе – небритый, с более обычного скошенным ртом и разбитыми руками.

Я посветил на дверь подвала. Все то же – дужки на месте, замка нет. Дверь открылась со ржавым скрипом, изнутри потянуло сырым и затхлым.

– Идем! – позвал я Хасса, и тот безропотно стал спускаться по склизким ступенькам.

Внизу я снял наручники и сунул их в рюкзак. Освобожденный, Хасс немного оживился и даже спросил:

– Где Аня?

– Там, – махнул я в черную глубь.

– А бабка? С усами бабка, мать моя, где?

– Тоже там, иди.

– А ты, малец, чей будешь? – прищурился Хасс, пытаясь что-то вспомнить.

– Ничей, мимо шел. – Я последний раз взглянул ему в глаза и выключил фонарь. За восемь секунд мне удалось взлететь наверх, а еще через шесть защелкнуть прихваченный из Берлоги замок. Ноги меня едва держали, и я сполз по стене в колючую, кем-то остриженную траву.

– Ай-ай-ай! – закричал вдруг запертый Хасс. – Не вижу, не вижу совсем! Помоги мне, малец! Врача, врача позови!

Он ощупью, явно на четвереньках, поднялся по ступеням и зашептал:

– Ноль три позвони, маме моей. А я тебе денежку дам. Где ты, малец? Где ты?! Не уходи!

– Прости меня, Павел, – сказал я беззвучно, – нам по-другому нельзя. – И, зажав поплотнее уши, побежал на проспект, к двадцать пятому дому. Я бежал, громко топал, но сквозь ладони и топот слышал горькое: «Где же ты, где ты, малец?..»

На Бакунина вдоль домов горел свет. В самих же домах, еще крепких, с целыми стеклами, было черным-черно. Возле двадцать пятого, с самого края, под фонарем, стоял на тонких ножках крутолобый таксофон. Рядом с ним Мелкий, одетый как на слежку, играл на сотовом в какую-то игру. Телефон был прежний, кнопочный – тот, что подарил ему я. Интересно, если бы Ситько не отобрал у него свой…

Услышав шаги, Мелкий поднял голову, и подбородок его сделался бледно-голубым. Привычный нескладный Мелкий – такой же, как раньше, вот только совсем не мой. Я снял трубку, гладкую, с кругляшками на концах, и послушал, есть ли гудок. Гудело исправно. Что же, еще одно усилие, и моя многолетняя муть рассосется как туман от солнечного тепла.

– Значит, так, – я взял Мелкого за шкирку, – слушай и запоминай. Сейчас ты позвонишь ментам. Скажешь: на Бакунина, двадцать шесть, кто-то орет в подвале. Пусть приедут и заберут. Больше ничего! Сделай вид, что связь прервалась.

– А кто там орет?

– Кто надо.

– Ты… ты запер там Павла? – спросил недоверчиво Мелкий. – Ты… его отдаешь?!

Отрицать было глупо, и я кивнул. Мелкий запрыгал, счастливый, словно ему обещали велосипед. Потом вдруг охнул и потянул меня за штанину:

– Дверь там плохая, Зяблик. Я знаю, я лазал. А если он убежит? Толстый, может и выбить!

– Вот и звони поскорее. Чем раньше его возьмут, тем лучше.

Мелкий схватил трубку, а я набрал 112 и прошептал:

– Скажи, пусть с полицией соединят.

Конечно, я мог бы справиться и сам. В одиночку всегда лучше, чем с кем-то еще. Но ведь кричать девчачьим голосом: «Дяденька полицейский!» у меня все равно бы не вышло. По сути, Мелкий – теперь уже Митяй – запутанный, проданный за недорого, избавил меня от лишнего риска. Он сослужил последнюю службу, и я отправил его домой – мечтать, как круто мы заживем. Вдвоем, без всякого Павла. А сам, натянув капюшон, побрел по Бакунина к центру.

Смотреть, как менты забирают Хасса, мне было бы слишком тяжело.

Город, по краям съедаемый тьмой, в сердцевине еще светился. Сновали машины, работали заведения, и люди в канун воскресенья неспешно прогуливались перед сном. Я купил в ночнике бутылку воды и выпил почти половину. Идти стало легче, словно с ног моих сняли гигантскую паутину. На остановку приехал автобус, шумно вздохнул и раздвинул скрипучие двери. Я посмотрел в его окно, желтое от ламп, и до хруста сжал бутылку. Там, в автобусе, «на колесе», читала толстую книгу она. Девочка, так похожая на мою молодую мать. Шестнадцатилетнюю, с белой сиренью в руках.

В наши семь она тоже была похожа на мать – в пышном платье и с бантом, вот только не в сандаликах, а босая. И волосы чуть светлее – спелый каштан. Тогда, в наши семь, она шагнула из тени, ко мне, и луна, просунув язык в окно чердака, лизнула ее в лицо…

Мать, веселая, с руками, перепачканными мукой, лепит вареники с вишней. Подходит Хасс в короткой футболке и дышит в покрытый косынкой затылок. По кухне плывет запах кислого пива. Ширинка на брюках Хасса гнется крутой дугой.

Я его ненавижу.

…

Толкаясь, варятся в ковшике белые яйца. Хасс стоит над ними с секундомером. Две с половиной минуты. Я несу к столу стопку тарелок. Спотыкаюсь, и верхние две с грохотом падают на пол. «Дыра!» – огрызается Хасс и кидает мне куцый веник.

Я ненавижу его.

…

Хасс, расхристанный, злой, тащит за волосы мать. Медвежьи рычит, требует, режет тупым перочинным ножом. Я ненавижу и грызу до костей его толстые руки.

…

В палате со мной никого, только капельница, похожая на бесклювого журавля. Простыни в мелкий цветок, каша на тумбочке – пшенная, желтая. Пахнет клубникой – нянечка вытрясла в кашу несколько ягод. Булка намазана маслом, сверху – кусок колбасы. Я не ем третий день. Я ненавижу и громко клянусь отомстить.

…

Ночь. Сад с круглосуточными спит под моими ногами. Я выше всех и ничего не боюсь. На чердаке хорошо, пахнет сухим молоком и деревянной стружкой. Слышу – что-то шуршит, вглядываюсь в темноту. Девочка в пышном платье, как на домашнем фото. Скрюченный, мятый урод в зеркале ее глаз. Я ненавижу урода и бью…

В свои шесть и два я надел крепкий панцирь, чтобы дожить до дня исполнения клятвы. Я набрал всевозможных оружий, посильных для моих еще хилых рук. И мне подчинялись, со страхом и без, с любовью и без любви. Порядок был только мой, и тот, кто этого не понимал, крошил об меня рога и молочные зубы.

А потом появилась она. Панцирь упал, и я, словно бабочка на булавке, затрясся от черной боли. Я умирал и, умирать не желая, ударил ее – нас – попавшейся под руку банкой с горохом. Затем, подобрав битый панцирь, я прожил еще девять лет. Жила и она, и годы спустя мы встретились на пустыре. Мальчик в сияющих латах, крепко сидящих на теле, и девочка на размытой дождем земле, с ужасом в серых глазах. Девочка как на домашнем портрете, только другом уже, с белой сиренью. Я подал ей руку и понял, что нужен, что плыть нам отныне придется напару. Ладно, – сказал я, бряцая железом, – наверное, это не зря. И взялся за лодочный руль…

Автобус еще раз дыхнул, захлопнул чахлые двери и тронулся с остановки. Девочка оторвалась от книги и посмотрела в окно. Живая, сильная, как и я, она уходила в открытое море. В ту ночь, когда Мелкий и дядя Ваня устроили нам спектакль, я решил рубить якоря. Вот так, не прощаясь, хотя в ту самую ночь прощаться не собирался. Однако все вышло неплохо. Кто знает, какие воды омыли бы нас, останься мы в Дачах вдвоем.

Теплый, оклеенный пестрым автобус давно покинул причал. А я все смотрел, как его огоньки качаются на рессорных волнах. Смотрел, и под куртку мою лезли тонкие ветки ночного морозца. Я остался без лат, один, причем теперь по правде и насовсем. Хотя… почему же один? Бутылка с наполовину отодранной этикеткой глухо шлепнулась в урну. Мне было куда и к кому пойти.

В доме у Бичо еще не спали. В гостиной и комнате Милоша, выходящих окнами на дорогу, горел яркий свет. Я прижал ухо к двери, зная, что ничего не услышу, и закрыл на минуту глаза. Стоит мне постучать – нашим, условным стуком, и Мария в домашнем платье выскочит в темные сени. Схватит за руку, втащит в дом, крикнет: «Зяблик пришел!» И мужчины на разные голоса ласково прогудят в ответ. Потом мы залезем под одеяло – Мария, быстрая, жаркая, и промерзший за вечер я. Станем друг друга томить, касаясь легко, словно детски, и все, что сошло с нужных мест, вернется на эти места.

Я постучал, и вскоре в зазор открывшейся двери выглянул Милош.

– Зяблик? Сейчас, погоди! – Стащив с гвоздя старую куртку Бичо, он выскочил на крыльцо. – Послушай, Машка уехала, далеко. Наверное, не вернется… Отец и братья не сердятся на тебя, но ты теперь как бы… чужой. Больше не приходи.

– Уехала? – Я схватил его за плечо. – Но почему?!

– Ваши дела, – Милош вздохнул, – мне не положено знать.

Сбежала! Мария сбежала, отрезав меня по живому. Не будет отныне ни горьких полынных ночей, ни пальцев, вползающих под рубашку, ни выкрикнутых «люблю», ни слез, ни упреков.

– Не спросишь, куда уехала? – Милош взглянул на меня, и я понял, что тайна удравшей сестры перечно жжет ему рот.

– Нет, не спрошу.

Он покачал головой.

– Значит, прощай, птица Зяблик.

– Значит, прощай.

Я спустился с крыльца и отошел за акацию, в темноту, чтобы Милош скорее меня потерял. Там подышал, достал телефон и выбрал из списка строчку «Песочный».

– Денис, это Зяблик.

– Ну, и что ты решил? – Он словно бы знал мой ответ.

– Можете брать билет. Когда вам угодно, хоть прямо сейчас.

Акация расшепталась, заныла от колкого ветра. Стала толкать меня – хватит, иди. Над изъязвленной дорогой зажегся медовый фонарь.

Я возвращался из Крыма. Домой.