Читать книгу "Если я буду нужен"

– Ага, – кивнула Катя, – ты пришел часов в пять, помнишь? Странный немного, я еще поинтересовалась, может, проблемы у тебя. Мы поболтали, ты вспылил и того… умотал. А про бумаги, видать, вообще забыл.

Я зажмурился и медленно развернул покадровую ленту.

…Захожу. Она вскакивает. Белая рубашка, ворот раскрыт: чуть-чуть, и уже грудь. Достаю конверт, кладу на стойку. Пальцы крупные, на среднем кольцо под серебро. Она берет конверт. Берет! Тянется ко мне, я с шипением отшатываюсь. Пока, Катя. Все. Выбегаю в снег…

– Конверт остался здесь, у Кати. Я забыл расписаться, но она его взяла.

– Что?! – Катины глаза налились слезами. – На меня повесить хочешь?! Федор Никитич, не верьте ему! Может, он пьяный пришел или обдолбанный! А я виновата теперь?

– Верни документы, курьер, – резко сказал Ситько. – Или хоть сообщи, куда дел.

– Да сообщил уже, их Катя взяла и положила на стол, вон туда.

– Ну, пеняй на себя. – Ситько отвернулся и принялся набирать на телефоне чей-то номер. Аппарат у него был старенький, и кнопки при нажатии тоненько говорили «пик-пик-пик».

– А что ему будет? – так же тоненько пискнула Катя.

– Что будет? – Он бросил телефон на стойку. – А хорошего-то не будет…

Я не стал слушать, развернулся и медленно пошел к выходу. Человек за моей спиной что-то прошипел и снова принялся пикать кнопками. Катя крикнула:

– Федор Никитич, не надо! – и громко, с подвыванием разрыдалась.

В сквере, неподалеку от стекляшки, я упал на скамейку и принялся тереть снегом горячие щеки. Ну Хрящ, ну подлец! Сфотографирую, и дальше понесешь! Йошу приплел, мол, все честно. А сам… сам подставил меня! Одурачил как мальчишку, как молочного телка! Этот тихий Ситько с кнопочным телефоном нюниться не станет. Раз-два, и ляжет птичка-зяблик кверху лапками… Но зачем, зачем так сложно? Чтобы я не накапал дяде Бичо? И, главное, когда Хрящ успел? Пока я шел от Йоши до стекляшки? Но тогда «что-то с памятью моей стало». Или потом, со стола ресепшена? Или, может быть… В кармане завибрировал телефон. Я нажал «Ответить», и из динамика полился емкий мат Михеича.

– Уволен, придурок! – подытожил он. – Нашел чьи документы потерять! Сиди теперь и жди.

– Чего ждать? – уныло спросил я.

– Поживем – увидим, – вздохнул Михеич. – Но влип ты, парень, и явно по-крупному.

В купеческом центре под Рождество устроили базар. Маленькую площадь, скрытую от ветра сплошными полосками домов, ярко осветили и уставили прилавками. Сам бы я туда ни за что не пошел, но Мария, падкая на всякую мишуру, затащила меня в гомонящую толпу. Снежные хлопья, крупные, подсвеченные фонарями, густо ложились на воротники и шапки. Из чанов с вареной кукурузой, как из пароходных труб, валил пар. Пахло блинами, дешевым глинтвейном и подсохшими елками. Хрипящие колонки заливали площадь песнями вроде «Огней так много золотых», и продавцы надрывались, нахваливая свой товар.

Я купил Марии снегиря-свистульку и брошку – гроздь рябины под снежной шапкой. Брошку она тут же нацепила на пальто, а дуть в снегиря не стала. Сказала, совьет ему гнездо, чтобы спал до весны в тепле. Потом мы пили чай с чабрецом, очень похожий на материн, и голос Марии звенел, как колокольчики в соседней лавке. Видно, на этот голос он и прибежал – встрепанный, щекастый, с недопитым сбитнем в пластиковом стакане.

– Зяблик, ты ли?! Вот крутота! С Новым годом! С осени не встречались!

Ванька, мой ненужный Ванька. Из той, до-хассовой жизни, в которой все было разложено по правильным полочкам.

– Рад видеть! – Он пьяновато улыбался и украдкой косился на Марию. Так косятся на женщин из разряда «бывают же…» – с желанием, но без всякой надежды.

– С Новым годом, Ванька. Как жизнь, какие новости?

– Новости – закачаешься! Бабка моя – ну помнишь ее, все кормить тебя пыталась, замуж собралась! Родики в шоке, а я в шоколаде. Дедулька – первый сорт, на лыжах гоняет и вообще. Говорит, летом в горы меня возьмет. Правда, я тут двойбан отхватил по химии в полугодии. Ни черта в бензолах не смыслю! Придется исправлять, а то никаких гор… Игорек обещал подтянуть. Это друг мой, Игорь, – пояснил он для Марии, – знаете его?

– Нет, – засмеялась она и сунула руку мне в карман.

– Кстати, как там Игорек? – небрежно спросил я.

– Отлично, виделись вчера. Галстук мне подарил шикарный. Посидели в кафешке, поржали над нашими. Анекдотики потравили.

Гогочет, значит, младшенький. Видно, не сказалась на папе пропажа документов. Или просто голову сынку не забивают, мал еще, зачем ему знать. Кстати, и мне никаких новостей от старшего Ситько не поступало. С битами меня во дворе не ждали. Бумажек, мол, давай судиться будем, тоже не присылали. Похоже, он вел свое расследование и результатов пока не получил. Я, разумеется, тоже не безделил. Первым делом, еще в декабре, наведался к Хрящу. Разговор у нас вышел тяжелый, но в итоге кое-что прояснилось. Хрящ мамой клялся, что бумаг не брал. И по его кабаньей морде, изрытой и клыкастой, я понял – действительно, не брал. Тогда я отправился к Кате, отлично понимая – если хорошенько ее потрясти, то высыплется много интересного. Но стекляшку до конца праздников закрыли, а дома девчонки не оказалось. Причем не оказалось три раза подряд, и стало ясно: она куда-то уехала. Я искренне надеялся, что не навсегда.

– Ах ты, жук-пережук! Обыскалась, ноги стерла до пупа! – Девица с пирсингом и красно-синими кудрями схватила Ваньку за шкирку. – Здрасьте, товарищи, – кивнула она нам с Марией и отхлебнула из Ванькиного стакана.

– Пойдем. – Мария потянула меня к лотку с леденцами, девица Ваньку – в другую сторону, и между нами вмиг пролегла оживленная муравьиная тропа.

Дядька-продавец, немолодой, но по-зимнему свежий, улыбнулся Марии.

– Берите, девушка, вкусные конфеты. Небось и не видали таких!

– Правда, не видала! Зяблик, давай купим, ну пожалуйста.

В подставку были натыканы леденцы на палочке, похожие на детские вертушки. Мария пыталась понюхать их, но они, завернутые в полиэтилен, ничем не пахли.

– Апельсин, яблоко с корицей, малина в сливках… – Дядька показывал на конфеты, и пальчики Марии один за другим гладили цветные кругляшки.

– Знаешь, – она вдруг поднялась на цыпочки и жарко прошептала, – твой Ситько ко мне клеится.

– В каком смысле?

– Стоит у «Алеко», в окошко смотрит, домой провожает. Цветы пару раз приносил, я не брала, конечно. А этот с чем, с клубникой? – Она отложила в сторону розовую «вертушку». – В ресторан звал, дорогущий, не помню названия… Говорит, там можно рыбу выбрать, прямо живую еще.

– Что же ты не пошла? Рыбу пожалела?

– Дурак, – она стукнула меня конфетой по лбу, – я тебя люблю, а его не люблю. Так чего зря рыбу гробить? Простите, а лимонный есть?..

Ох, Ситько, Ситько, я и не думал, что ты настолько глуп. Мария – вот эта смуглокожая, с травяными глазами Мария, никуда от меня не уйдет. Хоть дельфина ей зажарь, хоть кита. Она моя – от ботиночных шнурков до теплых родинок на висках. Она моя, и ты ничего от нее не добьешься.

– И давно он… в окошко смотрит?

– С месяц уже.

– Экий молодец. Почему я не знал?

– Толку-то? – Мария пожала плечами. – Ты занят, а у меня братья есть – если что, наваляют ему по полной.

– А сейчас-то зачем говоришь?

– Да подумала – может, он осенью не за тобой следил, а за мной? Ты его подозреваешь во всех грехах, а он просто… влюбился?

Я промолчал. Такие не влюбляются. Никогда. Ему что-то надо, и я непременно узнаю, что. Только разберусь сначала с его папашей.

– Не бери в голову, Зяблик. Подумаешь, красавчик, отшивала и покраше. Сфоткай меня вон там! – Собрав леденцы в букет, Мария побежала к нервно мигающей елке.

С дороги я повернул в снег. Глубокий, зернистый, он проваливался под ногами и громко хрустел. Тропинка к Берлоге, конечно, была протоптана, но мне почему-то хотелось добраться по целине – вот так, оставляя темные ямы, рискуя по пояс увязнуть в снежном болоте. Впереди, вдоль косого забора, росли рябиновые кусты. Запорошенные ягоды свисали красно-белыми гроздьями. Я брел на них, как корабль на тающий в тумане маяк.

Ближе к времянке выбрался на тропинку и сразу увидел это, тоже белое с красным. Кровь на снегу. Кровь?! Откуда? Натоптано явно Мелким – и размер его, и подошва та самая, рифленая, с овалом посередине.

– Чертово колесо! Мелкий, Мелкий!..

Я бежал, задыхаясь, по свежим кровавым точкам, и в голове словно лопались мыльные пузыри.

Замок на двери не висел, да и сама дверь была слегка приоткрыта. Дернув за ручку, я влетел внутрь и увидел Мелкого, скрюченного на топчане. Он поднялся – живой! – и потянулся ко мне обеими руками. Разбитые губы, кажется, пытались улыбнуться.

– Где? Где болит? – Я осторожно ощупал его и понял, что кости, к счастью, целы. – Кто тебя?.. Убью, вот увидишь, убью!

Мелкий молчал, и молчание это пугало меня больше, чем лужица крови перед Берлогой. Он молчал и смотрел на дверь подсобки. Смотрел так значительно, что ответ пришел сам собой. Хасс.

Ну ладно.

Я отпер вторую дверь, взял полено потяжелее и, крикнув Мелкому: «Сиди тут!», вошел в скорпионью клетку. Хасс лежал на матрасе и глядел на блеклую оконную полосу. Увидев меня, он, похоже, обрадовался. Вскочил, залопотал невнятно, затрясся с головы до ног. Я занес над его прыгающей башкой полено и тонко провыл:

– Конец тебе, убогий! Убью!

– Не хочу, – сказал Хасс и отступил к стене. – Не хочу, не хочу, не хочу.

Он мартышечьи скривился, и по щекам его потекли крупные слезы.

– Да мне плевать! – Я залепил ему пощечину – ладонь моя словно шлепнулась о холодец – и снова замахнулся поленом.

– А-а-а! Не хочу! – Хасс уткнулся лицом в стену, даже не пытаясь защищаться.

Наверное, я сделал бы что-то страшное, если бы Мелкий вдруг не буркнул с топчана:

– Да не он это, Зяблик, не он, хватит!

– Как не он?.. – Полено вдруг стало шершавым и будто горячим. – Чего же ты молчал, дурень?

Мелкий опять не ответил.

Спрятав полено за спину, я взял хлюпающего Хасса за свитер:

– Ну всё, всё, не буду больше, хватит ныть.

Тот обернулся, заплаканный, и сжал мои пальцы – почти дружески, почти ласково, как… отец? Я зарычал и отдернул руку.

– По правой щечке бьют – ты левую подставь, – сказал он наставительно. Потом, отодвинув меня, выглянул в первую комнату и добавил:

– Транспорт вызывай, не жилец пацан-то.

– Пошел ты! – громко фыркнул Мелкий и повернулся к нам спиной.

Мелкий наотрез отказался сдать того, кто его отлупил. Я прыгал вокруг со всеми возможными бубнами, но результата, увы, не добился. Не решив первой проблемы, я столкнулся со второй – ехать к врачу Мелкий тоже не хотел. В целом он был прав – лишние вопросы усложнили бы нашу жизнь многократно, но вариант «авось заживет» меня совсем не устраивал. Сам я не особо умел справляться с такими вещами, а потому потащил Мелкого к матери. Уж она-то вопросов задавать не будет, а полечить – полечит обязательно.

На скрежет ключа из комнаты матери выглянул песочный. Этого поворота я не ожидал – нарисовался он вне всякого расписания. Вслед за песочным высунула голову и мать, растерянная, с неубранными волосами.

– Здравствуй, мальчик, – сказала тихо и вдруг улыбнулась, да так светло, что у меня заныло под ключицами. Она была счастлива, просто счастлива, и всё. Без страхов и колебаний. Такой я не видел ее ни в Хассовы времена, ни после, когда мы жили вдвоем и только друг для друга. При Хассе мать словно винила себя за что-то, вина на ее лице пугала меня и, кажется, раздражала Хасса. Теперь же, десять лет спустя, она смотрела открыто. И открыто смотрел человек, стоящий рядом с ней.

– Ну-ка, ну-ка, кто это тут? – Человек щелкнул выключателем и вытащил из-за моей спины изодранного Мелкого.

– Друг, – нехотя ответил я.

– Друг, твой? – удивился песочный. – Больно уж мал.

– А что, нельзя?! – взорвался было я, но встретив взгляд матери, примолк.

– Кто же тебя, друг, изувечил? – Песочный опустился перед Мелким на корточки и снял с него шапку. – Ставь воду, Анна, будем друга лечить, а потом поговорим, и очень серьезно поговорим!

Я отмахнулся. Лишь бы Мелкого починили, а слова… они же не ранят. Разговор, так разговор, выкрутимся как-нибудь.

Мелкого увели в комнату, а я снял куртку, ботинки и сел под дверью – ждать. Коридорные часы, еще советские, украшенные гирляндой, неспешно отсчитывали секунды. Тик-так, десять лет назад я залепил в них пластмассовой пулькой, и стекло пошло трещинами, словно кто-то набросил на него тонкую паутину. Помню, Хасс долго ругался и сказал, что «выкинет хлам к чертям». Мать плакала, мол, жалко, бабушкины часы. Однако он забрал их чуть ли не силой. Через пару дней «хлам» вернулся на место, целехонький, без всяких паутин… Тик-так, вот здесь, на месте комода, стояла стиральная машина. Называлась она «Катюша» и почти никогда не ломалась. Выпив, Хасс любил поболтать с «Катюшей» – садился, как я, на пол и что-то шептал в ее приоткрытый иллюминатор. Тик-так… бродят по дому призраки тех времен. Тихие, смутные, но если их подсобрать… Вспоминаю же я то, что давно забыл, значит, вспомнит и Хасс. Нужно только по верным рецептам приготовить эти воспоминания и вовремя, красиво подать.

Мелкий, обклеенный пластырем, вышел из комнаты и гордо сказал:

– Вообще не ревел, слышал?

– Слышал, конечно. Ты молодец.

Мать погладила его по голове:

– Пойдем, Митенька, покушаем, раз ты у нас молодец.

Митенька? Серьезно?! Я рассмеялся, и смех, как серия взрывов, начал встряхивать меня и колотить о пол. Коридор накренился, люстра сползла вниз, и часы, распухшие под гирляндой, весело зачастили: «Тик-тик-тик-тик-тик».

– Тихо, парень, тихо, – прогудел песочный и звонко ударил меня по щеке.

Коридор кувырнулся обратно, и в ярком кухонном проеме я увидел мать, держащую за руку Мелкого. Лица у них были словно слепленные с одного образца – длинные и с треугольными ртами. Я снова засмеялся, теперь уже спокойно, и спросил:

– А что у нас на обед?

Четвертый по счету мужчина сидел за этим столом и ел материн борщ. Сначала был только я, потом появился Хасс, полгода назад – песочный. И вот теперь лохматое существо того же пола стучало ложкой о гостевую тарелку. Когда существо перешло к компоту, мать склонилась над ним:

– Кто же тебя обидел, Митенька?

– Не скажу!

– Ладно, ты скажи, мальчик.

– Понятия не имею. – Я окунул в кружку печенье и стал смотреть, как от него отплывают набухшие крошки.

– А не сам ли ты, парень… – начал песочный, но Мелкий, брызгаясь компотом, тут же завопил, что Зяблик его не бил – и не только сегодня, а вообще никогда-никогда.

– Ладно, – кивнул песочный, – раз это не Зяблик, значит, можно смело идти в полицию. Покажем тебя, а они уж решат, давать делу ход или нет.

– Не пойду! – Мелкий толкнул чашку, и на скатерть из нее темной кучкой выпал вареный изюм. – Режь, не пойду!

Я треснул кулаком по столу и поднялся:

– К чертям твою полицию! Не лезь не в свое дело! Ты тут случайный пассажир, он, напомню, с тайнами не напрашивался. Узнал – храни, а не полицией пугай!

Песочный не шевельнулся. Только мышцы под часами-татуировкой как будто стали крепче.

– Не люблю я побитые тайны. Думаю, и ты, парень, от них не в восторге. Тебе же первому надо знать, кто! Знать и пресечь, а то так и будет друг в кровище ходить. Если сможет ходить… понимаешь?

– Знать-то надо, – согласился я и снова сел, – но, видишь, не хочет он говорить.

– А мы по-другому поступим, – песочный взял Мелкого за подбородок, – ты, Митя, скажи, кто это сделал, а я обещаю, полиции не будет. Руки у нас с Зябликом есть, сами твоего обидчика приструним. Ну а не признаешься – не серчай, другими путями пойду.

Мелкий задумался. Повозил по скатерти мокрый изюм, пошмыгал носом. Потом потянул меня за свитер:

– Сказать, что ли?

– Скажи, Мелкий, и мы его поймаем, вот увидишь.

– Да чего там ловить-то, – шумно вздохнул Мелкий, – папка это мой. Как выпьет – озлится и нас с мамкой колотит. Папку же вы не убьете?

– Убить не убьем, – протянул песочный. – Но припугнуть можем, чтобы руки не распускал. Да прямо сейчас пойдем и припугнем. Хороший план, а, Митя? Дома твой папка?

– Да вы с ума посходили. – На материн лоб легла строгая складка. – В опеку надо, у них рычаги посильнее ваших.

– Нет-нет-нет, – завизжал Мелкий, – тетя Аня, не надо, пожалуйста!

Он спрятался под стол и оттуда, из-под стола, жалобно продолжал:

– Меня же в детдом заберут! Вон, Мишку из тридцать третьей забрали, мамка говорит, совсем. А если меня совсем – я умру, вот увидите, тетя Аня, умру! Мамка плакать будет! Вам мамку не жалко, да?!

Я сунул руку под стол и мягко дернул его за путаные кудряшки.

– Никакого детдома, Мелкий. Сказали сами, значит, сами.

– Точно! – подтвердил песочный. – Вылезай, покажешь, куда идти.

Мелкий тут же выбрался наружу, придвинул к себе тарелку с хлебом и распихал по карманам несколько кусков. После выудил из компота здоровенный инжир и, морщась, сунул в рот:

– Пофли, чего сидите?!

– Слушайся их, Митенька, – шепнула ему на прощание мать.

Жили они в кирпичной трехэтажке, длинной, на шесть подъездов. Перед домом спали старенькие автомобили, некоторые в чехлах. С детской площадки на нас смотрели сказочные уродцы, по шею засыпанные снегом. Мелкий открыл тяжелую, без всяких кодов дверь подъезда, и мы нырнули в пахнущую кошками полутьму. Поднимались молча. Планов захвата папаши не строили. Видно, песочный считал меня пацаном, вроде Мелкого, – постоит для порядка, и ладно. Я же знал, что просто стоять не буду ни за какие коврижки. Драка сама по себе не нравилась мне никогда, но при надобности я вцеплялся как бультерьер, кроша и перемалывая кости.

На втором этаже Мелкий забарабанил в дверь тридцатой квартиры.

– Звонок сломался, – хмыкнул он, – а если тихо стучишь, не слышат.

Там, внутри, раздалось шарканье, хрюкнул замок, и дверь боязливо приоткрыли. В щель высунулся невысокий ханурик с такими же, как у Мелкого, кудрями. Глаза его, блеклые, словно рыбья чешуя, тревожно бегали по нашим лицам. Он часто сглатывал, и острый кадык, обтянутый гусиной кожей, лихорадочно скакал вверх-вниз.

– Опять чего натворил? – Ханурик скривился и сунул Мелкому под нос хлипкий кулак. – Ну, Митька, я из тебя дурь повыбью!

– Вы́ отец? – спросил песочный.

– Да кто еще, больше некому. Надо-то чего?

– Супруга ваша дома?

– Нинка-а-а! – заорал ханурик внутрь квартиры. – Митьку привели!

Вышла Нинка, худая, в пестром выцветшем платке на голове. Завязан платок был по-бабьи, под подбородком. Смотрела она хмуро, и от взгляда ее мне стало сильно не по себе.

– Значит, так, – песочный взял Мелкого за руку, – ваш сын – друг моего сына. Я врач, и мой сын привел вашего с жестокими побоями.

– Отпусти ребенка, – глухо сказала Нинка.

Песочный послушался, но в голос его словно подсыпали кварцевого песка.

– С этого дня я лично буду присматривать за Митей, и если еще один синяк на нем появится, вы, уважаемый, – он ткнул ханурика пальцем в грудь, – пойдете под суд.

Ханурик дернулся, заморгал и растерянно посмотрел на жену.

– Слышь, Нинка, судом грозит. А что суд? Возьмет дармоеда на казенные харчи, разве плохо? Хочешь, мужик, себе его забери, два сынка-то лучше одного.

– Ребенок мой, – прошипела Нинка, – никому не отдам. Костьми лягу, хоть трактором переедьте. – По лицу ее от шеи вверх поползла бордовая полоса.

– Не волнуйтесь, Нина, лично вы ни в чем не виноваты.

И тут я услышал короткий всхлип. Мелкий стоял в натекшей с сапожек луже и почти беззвучно ревел. Ну, хватит, – сказал кто-то хриплый внутри меня, – раскланялись, пора и к делу.

Толкнув ханурика к стене, я навалился всем весом и заорал:

– Тронешь их еще раз, ребра переломаю! Каждое, по очереди! Знаешь, сколько ребер у тебя, придурок?!

– Эй, эй, ты чего? – струхнул ханурик, от него пошел резкий потный запах. – Мужик, чего он?

Песочный взял меня за плечо, но вдруг ханурик выпалил:

– Слышь, мужик, больной у тебя щенок-то! – И засипел: рука песочного крепко взяла его за горло.

Потом он клялся, что никогда, никогда не ударит больше ни Мелкого, ни мать. Ныл, мол, не больно-то он и плох, просто жить стало совсем уж тошно. Взял обратно слова про щенка. В общем, сквасился весь, и если бы Нинка не завопила: «Да отпустите же, оголтелые!», просел бы до самых тапок, как старый выгнивший пень.

Мы отпустили, и Нинка увела его домой. Мелкий прикрыл дверь, обнял меня и, задрав кудрявую голову, улыбнулся.

– Хороший ты, Зяблик. И ты, дяденька, тоже, – он повернулся к песочному, – только страшный немного.

– Звони, если что, – усмехнулся я. – Не потерял телефон?

Сотовый – простой, кнопочный – мы купили ему еще в ноябре, когда он начал следить за Веркой.

– На месте! – кивнул Мелкий. – Ну я пошел, у них там вроде щами пахнет.

Щелкнул замок, и мы с песочным остались одни.

– Слушай, ты это… – мне не хватало правильных слов, – зря… не сын я тебе.

– Знаю.

– И вряд ли буду сыном.

– Знаю, – повторил он и начал застегивать пуговицы на пальто.

– Но все равно, спасибо… Песочный.

Я так и сказал – Песочный, с большой буквы «П», и он это понял, и портить другими словами не стал ничего.

Под конец каникул Милош позвал меня на день рождения. Мария велела купить ему шарф и отсыпать в банку сухого шиповника. Когда я с шарфом и банкой появился у дяди Бичо, там уже вовсю праздновали. Во главе стола сидел Бичо в красной сорочке и с гладко зачесанной гривой. Справа и слева от него – старшие сыновья в новых костюмах-тройках. Каждый из них привел по девушке, которые, кроме платьев, ничем друг от друга не отличались. Невеста Милоша, в очках, тоненькая, как коричная палочка, раскладывала по тарелкам мясо. Сам же Милош, с картонным колпаком на макушке, весело качался на стуле.

Мария усадила меня напротив незнакомого парня, чуть полноватого, но очень живого, с яркими синими глазами.

– Герман, – представился он и через стол пожал мне руку. – Мы с Милошем друзья. Что будешь – вино, коньяк?

Я, разумеется, выбрал морс. Мария же протянула Герману бокал и потребовала «вина до краев». Спорить я не стал – у себя дома она могла делать все, что ей вздумается.

Выпив первый бокал, Мария попросила второй. А после второго крепко сжала мое колено. Наверх, к паху, тут же побежала легкая рябь.

– Когда ты последний раз был со мной, – спросила Мария, – помнишь?

– Не так давно, – ответил я и откинулся на спинку стула.

Тонкие пальцы, топ-топ-топ, пошли по бедру вверх.

– Придвинься к столу, плотнее, ну же!

Шваркнув стулом по полу, я уперся животом в жесткий край.

– Не помнишь… – Она поднялась выше, и в джинсах моих сделалось тесно, как в переполненном лифте. – Потому что давно, очень, очень давно…

Комната карусельно плыла. Пахло сиренью. Голос Марии, словно назойливая оса, метался где-то рядом, и пальцы, не менее назойливые, терзали меня под столом. Хотелось схватить ее, подмять под себя, но было нельзя. И я просто сидел, вцепившись в полупустую тарелку.

Милош пошептался с дядей Бичо и включил проигрыватель. Иголка ткнулась в пластинку, и по комнате кубарем понеслось: «Пото-лок ледя-ной, дверь скри-пу-чая…» Мария вскочила и с криком «Танцы, танцы» потащила Петера к не убранной еще елке. Остальные потекли за ними. Не встал только я, измученный и полупустой.

Вскоре ко мне подсел дядя Бичо, налил вина и жестом показал – надо выпить. Пришлось сделать несколько глотков. Бичо кивнул, потер мощную бычью шею и спросил:

– Нашел, кого искал?

– Нет, – соврал я.

– Значит, повезло, – усмехнулся Бичо, но кому повезло, мне или Хассу, уточнять не стал. – А вообще что?

И тут я дал слабину.

– Подставили меня, дядя Бичо. Бумаги принес в одну фирму. Помню, принес, в руки сдал. А говорят – не приносил. Всего не расскажу, но там замешан Хрящ. Кстати, он приветик вам передавал.

– Доиграется, сопляк, – нахмурился Бичо и надолго замолчал.

Пластинку сменили, и Мария гибким вьюнком приникла к сдобному Герману. Тот, надо сказать, из рамок не выходил – ладонь держал строго на талии и вел аккуратно, словно танцевал с несозревшей девчонкой.

– Вот что, – снова заговорил дядя Бичо, – если ты Хрящу не должен, то и он не продаст. Должен, нет?

– Уже нет, – вздохнул я.

– Тогда ищи, кому выгода. В руки, говоришь, сдал? Руки-то и проверь. Видать, нечисты.

Тягучая «Moon River» смолкла, и Герман выпутался из вьюнка. Милош снял пластинку и поставил другую – старую, из трепаного самодельного чехла. Потянулся низкий, сиплый звук баяна, будто нить с нанизанной на нее слюдой. Мария качнула серебряный шар, висящий на елке, стрельнула в меня глазами и вдруг скинула туфли. Ступни, маленькие, туго обтянутые чулками, застучали по деревянному полу. Я смотрел, как Мария трясет волосами, как лижет ей ноги красный подол, как ходит под шелковой тканью грудь. Смотрел и не мог унять жгучей боли внизу живота. Да я и не хотел ее унимать. Баян надсадно хрипел и словно толкал Марию в спину. Она кружилась, близкая и чужая, и под мышками у нее расплывались темные пятна. Когда баян наконец затих, я встал, взял Марию за руку и молча повел из гостиной.

В комнате ее горел ночник – белая груша на жестяной подставке. Шторы были плотно задернуты, и тусклый уличный свет не пробивался внутрь. Тук-тук, тики-тук – стучали в окно мерзлые ветки акации, и сердце мое стучало так же быстро и неровно. Я толкнул Марию на кровать, одним рывком сорвал с себя футболку и свитер. Упал рядом и ткнулся лицом в густо пахнущее сиренью и потом платье.

– Снимай. – Я потянул за подол, но Мария вывернулась и, обняв подушку, уселась у самой стены.

– Скажи, я некрасивая?

– Очень красивая, особенно без платья. Снимай.

– Тогда почему ты меня избегаешь? – Она скривилась, будто собиралась плакать.

– Я тебя не избегаю, я тебя хочу. Сейчас. Сию минуту. Иди сюда.

– Нет. Слушай! Ты редко бываешь здесь, звоню – не снимаешь трубку. Обнимаю – думаешь о своем. Твой враг таскается за мной, и что? Да ничего, вообще ни-че-го!

В гостиной снова включили музыку, на этот раз по вкусу Бичо. Пел опереточный дуэт, женский голос словно захлебывался и визгливо оттягивал концы слов. Люди смеялись, шумели на разные голоса, и среди них явственно выделялся бархатный тенор Петши.

Натянутая внутри меня струна ослабла, я начал мерзнуть и набросил на голые плечи свитер.

– Я ведь все понимаю, – Мария крепче сжала подушку, – кто ты, а кто я… Девчонка из кабака, которая только и умеет, что любить. Но тебе ведь этого мало, да? Ну скажи, чего же еще! Хочешь, буду учиться? Правда, буду! Дай мне книг, я знаю, у тебя их полно. От сих до сих, каждый день… я могу! Но станем ли мы счастливее?..

Она подползла и грубо схватила меня за оба запястья.

– Все люди как люди, простые, ясные. Один ты вечно где-то не здесь. И чем дальше, тем хуже и хуже. Чего тебе надо, чего?!

Руки ее, сильные, влажные легли мне на шею.

– Чего, милый?!

Я задохнулся и вырвался из этих рук. Оделся, с трудом попадая в рукава, и вымахнул через черный ход на улицу. Дверь стукнула, отрезав опереточные визги, и лишь тогда я понял, что куртка и ботинки остались на том, запертом, конце дома.

– Вот! – Мелкий шлепнул на стол плакат, явно содранный где-то на улице, и разгладил его ладошками. – Смотри!

Разыскивается Хасс Павел Петрович, 50 лет.

Находится в состоянии психической нестабильности. Опасен для окружающих.

При встрече не вступайте в контакт. Позвоните в полицию.

Все-таки нашел.

– У нас там маньяк! – Он треснул по двери, и из подсобки раздалось глухое мычание. – Ты знал?

– Знал, конечно, – признался я, – пугать тебя не хотел.

– А чего пугаться-то? Давай его сдадим! Нам за это денежек дадут. Купим мне камаз и телефон – не с кнопками, а чтобы пальчиком в экран.

– Не дают за такое денег, Мелкий.

– Жалко… но все равно, давай сдадим! Он плохой. Мамка говорит, тетю Олю с работы напугал, она теперь заикается. Без него нам хорошо было, весело. А сейчас вечно ты с ним запираешься.

– Сдадим, – я погладил его по голове, – потом обязательно сдадим, вот увидишь.

Мелкий порылся за пазухой и вытащил узелок, свернутый из носового платка.

– Сливы тебе принес. – Он протянул узелок, и варежки его повисли на резинках, как уши больной собаки. – А Павел твой только жрет!

– Где взял? – нахмурился я.

– Не бойся, не украл. Тете сумку помог дотащить, она и дала.

Я развернул платок. В свете газовой лампы сливы казались почти черными. Однажды подвыпивший Хасс взялся учить крысеныша. С горячим ноющим ухом я сбежал от него и спрятался под кроватью. Через сто гулких лет пришла мать и принесла сливы в клетчатом платке, крупные, черные, слегка переспелые. Сливами этими она выманила крысеныша из пыльной щели и долго целовала его в макушку. А в комнате все было прозрачное от солнца – и цветы на окне, и граненый флакон с каплями, и мои липкие от сливового сока пальцы…

В подсобке очень внятно сказали:

– Аня! Знаю, где Аня! Пойдем к Ане!

Я вскочил и принялся отпирать замок. Мелкий смотрел на меня исподлобья, словно в чем-то хотел укорить. Пожалуй, я даже понимал, в чем.

– Не ходи, – нахмурился он, – у нас разговор, а ты идешь.

– Прости, это важно. Посиди чуть-чуть. Внизу, на полке, новые комиксы.

– Важнее меня?! – крикнул Мелкий, но я, не ответив ему, скользнул в сырой полумрак подсобки.

Хасс в расстегнутых брюках стоял и кивал кому-то невидимому. Ладонь его свободной руки гладила стену.

– Аня, – говорил он, – моет ноги. Аня ногу подняла, под ногой дыра.

Снаружи громко хлопнуло. Я вздрогнул и едва не выронил ключ. Метнулся в первую комнату – на всякий пожарный. Там все было по-прежнему. Шипела лампа, стонали в печке дрова, мрачно смотрел со стола бумажный Хасс. Разве что Мелкий ушел, бухнув дверью. Ушел и забрал мои черные сливы в мятом сопливом платке.