Текст книги "Вселенная Тарковские. Арсений и Андрей"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vselennaya-tarkovskie-arseniy-i-andrey-134299.jpg)
Автор книги: Максим Гуреев
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 4
На Щипке
![](i_005.jpg)
Мария Ивановна Вишнякова работала в Первой Образцовой типографии корректором. От дома до работы было недалеко, минут двадцать пешком. Работа была посменная – утро, вечер, ночь. Такой график давал возможность больше находиться дома с детьми – Андреем и Мариной, или полдня, или весь день, если была ночная смена.
Из воспоминаний Марины Арсеньевны Тарковской: «Работа корректора на производстве, в типографии – тяжкий, изнурительный труд. Требовалось максимальное внимание в течение всего рабочего дня. В сталинские времена ошибка, допущенная в изданиях Политиздата, БСЭ, Учпедгиза, расценивалась как политическое преступление. Ошибки, конечно, случались. Однажды в гранках БСЭ в одной из статей, касающихся второй мировой войны, вместо «Гитлер и Салаши» (главарь венгерских фашистов) прошло «Гитлер и Сталин». Ошибку поймали в верстке, но тем не менее все пятьдесят человек, работавших в корректорской, замерли от ужаса. Виновные «сушили сухари». Дело кончилось по тем временам благополучно – корректор, пропустившая ошибку, была дисквалифицирована и уволена, а наборщица-линотипистка из-за нервного перенапряжения попала в психиатрическую больницу. Среди работников типографии ходил рассказ и об ошибке в самой фамилии вождя. Об этом рассказывали шепотом, без посторонних.
Мама работала с напарницей, немолодой, больной женщиной. Им приносили сводки с прессов, есть такой типографский процесс. Быстро, так, чтобы та не заметила, мама издали определяла, какая из сводок труднее, где больше сплошного текста. Такую сводку она брала себе, а более легкую оставляла сотруднице. И так в течение нескольких лет…»
Эпизод в типографии из сценария к фильму «Зеркало», который вошел в окончательный вариант картины:
«Подойдя к типографии, поправила мокрые волосы и вошла в проходную. Вахтер молча рассматривал ее пропуск. Мать нетерпеливо сказала: «Я спешу…» Вахтер хотел ей что-то возразить, но, взглянув на ее мокрое платье и осунувшееся лицо, сказал: «Да, дело, конечно, сейчас самое главное…»
Через небольшой коридор она выбежала во внутренний двор. Дверь напротив, лестница на третий этаж, полуоткрытая дверь корректорской… И в пустой комнате – только Милочка, совсем молоденькая, блеклая, испуганно обернулась, когда мать вбежала в комнату.
– Что, Мария Николаевна?
– Где сводки, которые я сегодня вычитывала?
Мать бросилась к своему столу.
– Я не знаю… Я ведь только неделю… – почти прошептала Милочка, понимая, что что-то случилось. – Я сейчас…
И она выскочила из комнаты.
Мать тщетно хваталась за стопки гранок, торопливо просматривала их и что-то говорила сама себе, беззвучно шевеля губами.
В комнату вошла большая полная женщина. Из-за ее спины выглядывала Милочка.
– Маруся, что?.. Именно в утренних сводках?.. В собрании сочинений? – Женщина говорила густым, чуть охрипшим от волнения голосом и вдруг почти взвизгнула, но добро и как-то беззащитно-участливо: – Не нервничай!.. Маша!..
– Значит, они уже в работе, – почти спокойно сказала мать и потерла виски пальцами. – Я, наверное, опоздала.
– Конечно, уже с двенадцати часов печатают, – как большую радость сообщила Милочка.
Мать направилась к двери, но Елизавета Павловна остановила ее:
– Но это же не беда… Ты зря нервничаешь!
Потом эта могучая женщина распахнула перед матерью дверь и повторила:
– Не беда…
Они молча шли по пустому коридору, и неожиданно Милочка заплакала.
– Замолчи, идиотка! – мрачно сказала Елизавета Павловна и положила руку на плечо матери.
– Но ведь в таком издании… Это же такое издание, – бормотала идущая за ними Милочка.
– Ну и что? Какое такое особенное издание? Любое издание должно быть без опечаток! – резко сказала Елизавета Павловна.
– Любое издание, – как эхо повторила мать.
Она первая вошла в цех и, быстро обогнав Елизавету Павловну и Милочку, направилась мимо станков в тот угол, где за конторкой сидел худой длиннолицый старик.
– Иван Гаврилович… – и не смогла говорить дальше.
Вокруг собирались наборщики.
– Ну, – неожиданно вздохнув, спокойно сказал Иван Гаврилович, – ну что, сбилась с толку? Ну, сверил я твои ковырялки. Ну что, еще нашла ошибку? Ну и что страшного? Маруся?..
– Нет, страшного, конечно, ничего нет, – мать старалась быть спокойной. – Я просто хочу посмотреть, может быть, я и ошиблась, то есть я не ошиблась…»
Конечно, не ошиблась!
Может быть, в чем-то другом, но не в этом!
И уже потом, вернувшись на Щипок, долго курила на кухне, открыв форточку и плотно закрыв дверь.
Когда мать курила на кухне, то не разрешала детям заходить сюда.
На Щипок переехали в декабре 1934 года.
Маруся, Андрей, трехмесячная Марина и Арсений, который только что вернулся из своей первой в жизни творческой поездки в Северную Осетию. Тогда же вышла и первая книга его стихотворных переводов.
В Московском Союзе поэтов Тарковский был фигурой заметной и всеми почитаемой. Любимой, надо думать, тоже. Профессиональная писательская жизнь обретала вполне внятные очертания, однако, что и понятно, ее противостояние с жизнью семейной все более нарастало.
Марина Тарковская вспоминала: «Папа обычно работал по ночам, днем должен был отсыпаться. У мамы и у маленьких детей был свой режим…»
А режим был таким: с раннего утра Маруся вместе с детьми (Андрей брел пешком, Марину несла на руках) отправлялась на Зацепский рынок за молоком. Затем они возвращались. Было необходимо принести дров из сарая, расположенного на заднем дворе, протопить печь, нагреть воды для стирки пеленок и белья, приготовить обед на керосинке, покормить детей, погулять с детьми, убрать квартиру, состоявшую из двух комнат.
Из книги Марины Арсеньевны Тарковской «Осколки зеркала»: «Андреева кроватка с сеткой и плетеная корзина, куда укладывали меня, были установлены в дальней из двух комнат, окна которой выходили в небольшой внутренний, так называемый «задний», двор. Эта комната была немного светлее и суше первой, окно которой упиралось в кирпичную стену соседней части дома… Пахло сыростью, химическим заводом, книгами».
В соседней части дома находилось смешанное общежитие парфюмерной фабрики и завода имени Ильича (бывшего Михельсона). Также здесь жили, скорее всего нелегально, и носильщики с Павелецкого вокзала, которые приезжали в Москву из близлежащих деревень. Частые визиты милиции, пьяные драки, скандалы, с утра до вечера звучащая музыка, непролазная грязь во дворе были тому порукой.
Подобная обстановка не могла не тяготить Арсения Александровича. Безусловно, он бесился от того, что его семья, его малолетние дети живут в этом «шанхае», но изменить ситуацию никак не мог. Решение пришло само собой, интуитивно, подспудно – Тарковский старался как можно меньше бывать в этом доме.
Он часто посещал мать – Марию Даниловну, жившую в Лялином переулке, близ Покровки, до утра засиживался в гостях у друзей поэтов и поэтесс, старался не пропускать литературные мероприятия, поэтические чтения, концерты, которые, естественно, нередко заканчивались далеко за полночь.
На Щипок Арсик возвращался, чтобы, закрывшись в тесной, темной, сырой, полуподвальной комнате, всю ночь переводить, а потом спать, не раздеваясь, накрывшись с головой колючим шерстяным одеялом, чтобы ничего и никого не видеть и не слышать.
Но это было невозможно.
Детские крики каждое Божее утро над ухом.
Грохот дверей и посуды.
Топот соседей сверху, как по голове.
Ругань за окном.
Возмущаться было бесполезно.
Решительно непонятно, почему лампу-дежурку на кухне и на лестнице никогда не выключали!
День тянулся невыносимо долго, работа вызывала отвращение, стихи не рождались, боль в пояснице изнуряла. Накрывала невыносимая тоска, и казалось, что жизнь проходит мимо, что так и выглядит смерть, когда до тебя никому нет дела в этом Содоме, а твоя жена, твоя единственная Маруся, постоянно и монотонно просит о помощи, смотрит на тебя холодно, отстраненно и непонимающе.
Из книги Андрея Тарковского «Запечатленное время»: «Как сказал поэт: «На свете счастья нет, но есть покой и воля!» Ведь стоит только приглядеться внимательно к шедеврам, проникнуть в их укрепляющую и таинственную силу, чтобы стал ясен их лукавый и одновременно святой смысл. Они как иероглифы… Они выстраиваются на местах возможных и предуготовляемых исторических катаклизмов, как предупреждающие вехи у скальных обрывов или болотных трясин… они почти всегда становятся предтечей столкновения старого с новым… Поэты различают этот барьер опасности раньше своих современников – в том смысле, что они сами ближе к гениальности. Потому-то зачастую они долгое время остаются непонятыми».
Из воспоминаний Марины Тарковской: «К вечеру, когда обессилевшая мама кормила нас и укладывала спать и когда она сама только начинала жить… заходил Аркадий Штейнберг (поэт, переводчик, художник. – Прим. авт.), и они с папой уходили на весь вечер в Союз поэтов или к друзьям… Порой мама находила в папиных карманах записки от женщин… Взаимное раздражение разъедало жизнь родителей. Папа старался уходить из дома… В молодости он был рабом страстей. Это уже потом, когда его жизнь была почти исчерпана, он часто повторял мне придуманный им афоризм: «Каждая последующая жена уже предыдущей».
Постоянные стрессы, нервное перевозбуждение стали причиной сменяющих друг друга физических недугов, которые отнимали у Тарковского все силы: обострение холецистита, ангина с тяжелыми осложнениями на легкие. И Маруся, как в прежние годы, вновь выхаживала своего милого и слабого Арсюшу, который не мог без нее, без ее любви и заботы. Теперь у нее было трое детей, и всех надо было накормить, пожалеть, спать уложить.
В это время в дом на Щипке довольно часто приходила Мария Даниловна. Повидать внуков, повоспитывать сына, дать необходимые советы снохе. Встречи проходили в меру дружелюбно, может быть, потому, что у Арсения просто не было сил и настроения вступать в долгие и по своей сути бессмысленные споры с собственной матерью.
Возникла надежда на то, что в жизни Тарковских наступил новый период, период взаимопонимания и прежних чувств, что трудности и конфликты остались позади. Действительно, как же без них, ведь Маруся и Арсений еще совсем молоды, им всего по 27 лет, но все еще впереди, и они будут вместе.
Лето 1935 года семья провела на даче близ станции Тучково Белорусской железной дороги. Хотя вернее назвать это место хутором недалеко от деревни Игнатьево. Сосновый бор, извивающийся студенец Ворона в пойме Москва-реки, яблоневый сад, пруд. Тарковский бывал здесь наездами, разрываясь между семьей и Москвой, где у него были работа, литературные дела и друзья-поэты. И Маруся вновь ждала его.
Эпизод у дороги из сценария фильма «Зеркало», вошедший в окончательный вариант картины:
«Дорога от станции шла через Игнатьево, поворачивала в сторону, следуя изгибу Вороны, в километре от хутора, где мы жили каждое лето, и через глухой дубовый лес уходила дальше, на Томшино. Между хутором и дорогой лежало клеверное поле. От нашей изгороди дороги не было видно, но она угадывалась по людям, которые шли со станции в сторону Томшина. Сейчас дорога была пуста.
Мать сидела на гибкой жердине забора, протянувшегося по краю поля. Отсюда даже по походке нельзя было определить, кто именно появился на дороге. Обычно мы узнавали приезжающих к нам только тогда, когда они появлялись из-за густого, широкого куста, возвышающегося посреди поля.
Мать сидела и ждала. Человек, медленно идущий по дороге, скрылся за кустом. Если сейчас он появится слева от куста – то это ОН. Если справа, то не ОН, и это значит, что ОН не приедет никогда».
И это уже потом мать пойдет вместе с детьми через поле по самой кромке леса, из глубины которого будут доносится звуки, которые в фонотеке так и называются «звуки леса», а под ногами в густой траве будет стелиться холодный сырой воздух. Дети будут держаться подальше от этой пугающей чащи, стараясь не смотреть в ее сторону, хотя, конечно, любопытство иногда все же пересилит страх, возьмет верх.
И они обернутся.
Коротко.
Мельком.
И сразу отведут взгляд.
Девочка Серебряные Руки
Заблудилась под вечер в лесу.
В ста шагах разбойники от скуки
Свистом держат птицу на весу.
Кони спотыкаются лихие,
Как бутылки, хлопает стрельба,
Птичьи гнезда и сучки сухие
Обирает поверху судьба.
– Ой, березы, вы мои березы,
Вы мои пречистые ручьи,
Расступитесь и омойте слезы,
Расплетите косыньки мои.
Приоденьте корнем и травою,
Положите на свою кровать,
Помешайте злобе и разбою
Руки мои белые отнять!
Нет, ОН, разумеется, приедет, выйдет из вагона и, минуя темный и страшный лес, направится в сторону дома, обогнет куст именно слева и поднимется к дому, что затаился между высоких сосен. Другое дело, что происходить это будет все реже и реже, а ожидание его появления станет все невыносимей и невыносимей.
Весной 1936 года Тарковский по писательской путевке уехал в Крым.
Он вновь плохо себя чувствовал, и ему просто необходимо было поправить здоровье. Впрочем, сделать ему этого не удалось. В Симферополе Арсений попал в больницу и был вынужден вернуться в Москву, так по сути и не отдохнув.
На Щипок он приехал раздраженным, нервозным, усталым, злым, болезненно взвинченным – перечень состояний Тарковского можно продолжать еще долго… И все пошло по-старому.
Он вновь начал исчезать из дома, вновь возвращался под утро или вообще не появлялся несколько дней, работал с надрывом. Казалось, что он ненавидел сам себя, но в то же время не хотел вырваться из объятий диких страстей, в которые сам себя и заключил.
Друзья, подруги, бесконечные встречи… Оказалось, что мир тесен, а Москва – маленький город, в котором все знают друг друга. Щипковский переулок и Партийный переулок очерчивают периметр завода имени Ильича (бывшего Михельсона) и пересекаются у его проходной. Здесь в одноэтажном деревянном бараке конца XIX века жили несколько семей, и в их числе супруги Владимир Тренин и Антонина Бохонова с дочерью Леной.
С Владимиром Владимировичем Трениным, литературоведом, критиком, сотрудником журнала «Новый ЛЕФ», другом Владимира Маяковского, Арсений был знаком заочно. Они были земляками (Тренин тоже родился в Елисаветграде), у них было много общих друзей, они ходили одними тропами, но лишь здесь, в доме на Партийном, встретились.
Видимо, их пути не могли не пересечься.
Это было как раз то время, когда Тарковский метался по всей Москве, разрывался между родственниками и знакомыми, известными компаниями и малознакомыми ему людьми. Казалось, что он боялся Щипка, где жила его семья, он приходил сюда украдкой и почти сразу убегал. Один из таких побегов и привел его, совершенно случайно, практически в соседний дом.
Почти каждый вечер у Володи и Тони собирались поэты, писатели, кинематографисты. Здесь читали стихи, прозаические сочинения, обсуждали кинокартины, выставки и спектакли, пили вино и чай из самовара. А так как квартира имела отдельный выход во двор, то и танцы под патефон не были таким уж редким мероприятием.
Арсений был потрясен, ведь все это происходило в квартале от Щипка с его невыносимой и унылой рутиной, с его скандалами, бесконечной варкой белья и никогда не гаснущей на кухне и лестнице лампой-дежуркой.
На литературные вечера Владимир Владимирович любил приглашать не только именитых и заслуженных, но и молодых начинающих писателей, чтобы дать им возможность почувствовать себя «в обойме», а также быть услышанными теми, кто гипотетически может решить их творческую судьбу.
В доме на Партийном Арсений появился в образе нервозного красавца. Впрочем, он таким и был, тут не надо было ничего изобретать нового. На женщин, как известно, этот образ производил сильное впечатление. В свою очередь хозяйка дома Антонина Александровна Бохонова произвела сильнейшее впечатление на Арсения Александровича. Впоследствии он скажет, что это было как «солнечный удар или удар молнией».
Пожалуй, тут все сошлось: и осознание того, что жить с Марусей и детьми на Щипке уже невозможно, и неистовое желание нового, ослепляющего чувства вопреки всему, без которого поэтическое творчество мертво, и, наконец, очевидная необходимость поменять свою жизнь с ее бесконечными болезнями, истериками, скандалами и неправдой, ведь он совершенно не умел врать.
Однако уверенность в том, что, уйдя из семьи и разрубив таким образом этот проклятый «гордиев узел», все проблемы решатся сами собой, оказалась ошибкой.
Марина Тарковская писала: «Папа, по маминому выражению, всерьез «задурил». Его исчезновения из дома, поздние приходы и неумелые оправдания раздражали замученную маму… Возникали ссоры». Да, Арсений всякий раз просил прощения у жены, каялся, плакал, но уже не мог свернуть с подсознательно избранного пути. Он был обуреваем страстями, отдавался им истово, с болезненным наслаждением, от чего страдал сам и приносил страдания другим.
Из воспоминаний Елены Владимировны Трениной, дочери Антонины Бохоновой и Владимира Тренина: «Тарковский стал появляться у нас все чаще. Ухаживания становились все настойчивее. Звонил по телефону, поджидал маму возле дома. Приезжал к нам на дачу в Тарусу. Вскоре объяснился маме в любви. Сказал, что не сможет жить без нее. Просил стать его женой. Между родителями начались напряженные отношения. Я видела мамины слезы. Так прошел мучительный год. Любовь Арсения была на грани безумия, он вскрыл себе вены. Это сыграло свою роль. Маму потрясла сила этой любви, накал этой страсти. Ни одну женщину такое чувство не могло оставить равнодушной. Как будто над нашей семьей пронесся торнадо, все завертелось и разнеслось в разные стороны. Долго продолжаться так не могло. Нужно было принимать решение. Папа не хотел оказывать никакого давления, он всегда рыцарски относился к женщинам. Он предоставил маме решение, которое было непростым. В результате родители развелись».
Зная об этом, Маруся в то же время не могла отпустить своего Арсения, в смысле не могла отказаться от него. Бывали случаи, когда она тайком провожала его до Курского вокзала, когда он уезжал на дачу к Бохоновой в Тарусу. Стоя в толпе отъезжающих на перроне, она все ждала, что он обернется и встретится с ней взглядом, но он так и не оборачивался.
Все окончательно стало ясно, когда от Тарковского из Тарусы пришло письмо следующего содержания: «В Москву я буду приезжать часто; будем мы с тобой друзьями, без этого мне будет плохо. Все, что вышло так странно, – всему я виною, я это знаю, и мне горько, что я причиняю тебе боль».
Уход Арсения стал для Марии Ивановны не только тяжелым моральным ударом, хотя все к этому шло, и она это понимала (другое дело, что быть готовым к этому невозможно в принципе), но породил и массу проблем материального характера.
Так, осенью 1937 года Маруся Вишнякова вышла на работу в Первую Образцовую типографию, что находилась рядом со Щипком, на Валовой улице. Через год она получила должность корректора. Это были небольшие деньги, но они были. Изредка помогал Арсений.
Из воспоминаний Елены Трениной «С той стороны зеркального стекла…»:
«Работал Арсений, что называется, по настроению, объясняя, что нет “вдохновения”. И мы ждали вместе с ним, когда оно придет. Залезали в долги. Часто выручал папа (кроме того, что давал деньги ежемесячно). В такие периоды Арсений раскладывал пасьянсы, они его “успокаивали”… Потом вдохновение приходило, – приходили и деньги. Мама хотела выйти на работу, чтобы легче было пережить такие периоды. Арсений категорически возражал. Доходило до ссор. Он не мог без мамы находиться ни минуты. Если мама выходила к соседке Елене Ивановне на десять минут, на одиннадцатой он бежал за ней. Если она выходила в киоск за папиросами (мама курила), через пятнадцать минут он шел искать ее. Безумная любовь порождала безумную ревность, хотя для этого не было никаких оснований. Он признавался, что ревнует маму даже к “фонарному столбу”, но справиться с этим не может. Он мучил маму своей ревностью. Я не понимала, как она это выдерживает. Мне было очень жаль ее. Он доводил ее до слез. Потом падал перед ней на колени, целовал руки, просил прощенья. Через какое-то время все повторялось. Когда появлялись деньги, Арсений осыпал маму подарками, делал покупки в дом. Покупал книги и очередную курительную трубку в свою коллекцию. Трубки он покупал в комиссионках, они были разного фасона, из разных стран. Курил он только трубку, и в комнатах всегда был запах хорошего табака… Как только Арсений получал деньги, мама звонила Марии Ивановне, чтобы она пришла за деньгами для детей, зная, что Арсений довольно быстро найдет им применение. Меня это удивляло. Мне казалось, что не мама, а Арсений должен звонить и заботиться о детях».
Постепенно буря затихала… Конечно, у Маруси случались приступы одиночества, но медленно горечь уходила. Из памяти, но не из сердца.
А жизнь на Щипке и в Партийном переулке продолжалась.
Так как Тарковский и Маруся с детьми были соседями, то изредка они встречались, коротко беседовали и расходились каждый по своим делам. Со стороны могло показаться, что это просто чужие люди, которые случайно столкнулись на улице и сказать им друг другу нечего.
В декабре 1937 года Антонина Бохонова родила двух недоношенных девочек, одна появилась на свет уже мертвой, а вторая скончалась через несколько дней. «Это все такой ужас, такая безумная боль и ненужные страдания, что я и думать не хочу. Лучше сломанные ноги, руки, что хотите, только не тот бред, который происходит в родильном доме. Ну, я больше не буду! Прошло уже. Теперь я Вас буду только любить». Это письмо Антонины Александровны Арсению – крик, вымучивание из своего израненного сердца высокого чувства. Попытка себя убедить в том, что все, что произошло – расставание с Владимиром, жизнь с Арсением, непростые взаимоотношения дочери с новым маминым мужем, гибель новорожденных девочек, драматическое одиночество Маруси Вишняковой – свершилось и свершается во благо. Необъяснимое, не поддающееся осмыслению, но неизбежное, исключающее всякий возврат к прошлому благо.
В 1958 году, когда жизнь на Щипке будет уже далеко, будет уже почти мифом, Арсений Тарковский напишет:
Я Нестор, летописец мезозоя,
Времен грядущих я Иеремия.
Держа в руках часы и календарь,
Я в будущее втянут, как Россия,
И прошлое кляну, как нищий царь.
Я больше мертвецов о смерти знаю,
Я из живого самое живое.
И – Боже мой – какой-то мотылек,
Как девочка, смеется надо мною,
Как золотого шелка лоскуток.
Когда же недоразумение с вычиткой гранок по сводкам благополучно разрешилось, мать рассмеялась и пошла в душевую комнату, что располагалась в конце длинного коридора за раздевалками в просторном, выложенном белым кафелем зале с окнами, замазанными белой краской.
Здесь она разделась, покидала вещи на деревянный топчан, встала под душ и пустила воду.
И тут же где-то в недрах стены забурчал кипяток, стал подниматься вверх по оцинкованной трубе как по шахте лифта, плюнул паром.
Мать увидела свое отражение в небольшом зеркале, вмурованном в стену.
Впрочем, оно почти сразу же и запотело.
Мать закрыла глаза.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?