Читать книгу "Сорок шесть минут"

Максим Кучеренко
Сорок шесть минут

Предисловие

В Петербурге живёт художник Александр Георгиевич Траугот.

Мне было шесть лет, когда я увидел книгу с его иллюстрациями, где всё понимал почти без текста, и твёрдо решил, что смогу рисовать так же. Это были «Сказки и истории» Г.Х. Андерсена, которые иногда читал мне папа. В попытках повторить выражения лиц троллей, изобразить воздушные крылья ангелов и легкие формы принцесс, я в основном терпел неудачу.

Шли годы. И в пятом классе я стал рисовать войну и голых девушек. Солдаты, танки и самолеты выходили ладные, а вот девушки получались разные. На одну нормальную приходилась дюжина кривых и несуразных. Но рука, как говорится, набивалась. Потом изрисованные тетрадки нашла бабушка, рассказала папе. И папа меня пристыдил. Тогда я переключился на рисование учителей и одноклассников и быстро снискал успех у своих соучеников. Потому что, когда все кривые, – это смешно.

Наконец, я вырос. Нашел художника Траугота, пришел к нему в мастерскую с бутылкой крымского вина и той самой книгой «Сказок и историй» Андерсена. В ней, спустя более полувека с момента издания, Траугот написал на пожелтевшем слегка листе: «Моему новому другу». Пририсовал и ангела с воздушными крыльями, и античную колонну. С того момента во мне что-то щёлкнуло.

И я придумал вот эту книгу. С собственными иллюстрациями, которую посвящаю Александру Георгиевичу. Он за эти полвека стал рисовать еще лучше. Более того, я надеюсь, что мой папа, которому я тоже посвящаю эту книгу, всё же не пристыдит меня вновь. А мой сын Роман удостаивается особой благодарности, поскольку на этапе накопления материала призывал рисовать меня по вечерам и садился рядом со мной с карандашом.

Да, мама, да

Это кто это родился?

Это снова я родился. Я родился потому, что вчера напился. Потому что кто напивается, тот знает. Он знает, когда утром из полной тьмы, из мёртвого сна без снов, из блэкаута, из небытия, из безобъектного компоста, из чёрной дыры вдруг рождается свет. Этот свет без единой мысли, с пугающим чувством немого киноэкрана, в дезориентировке, в отравленном потустороннем оглушении. Так рождается твое психическое, живое, то, что отличает тебя от овоща. Я родился. Не в роддоме я родился, а сейчас я родился. Тогда ведь я не помнил ничего, а говорят, тогда я родился, и был праздник. Не помню праздника никакого. Был праздник ради меня, но не про меня, потому что тогда я был никто. А сейчас я некто. Я субъект, тот, кто вчера: в хлам, вдрабадан, в стельку, в г…, в сиську, в слюни, напился, нажрался, надрался, набульбенился, налакался, наклюкался, угандошился. Напился, а потом отрубился, откинулся, выключился, отлетел, выпал в дрова и умер. А потом взял и родился. Говорят, что после каждого такого этилового наркоза в коре головного мозга кладбище нервных клеток. «Тут помню, а тут не помню». Tabula rasa – сознание как доска, покрытая воском, и на ней проступают буквы, написанные из прежних текстов стилусом. Палимпсест называется. Симптом второй стадии алкоголизма. Так вот, если ты все-таки насельник этого русского мира, то ты периодически рождаешься на этот русский свет благодаря похмелью.

Похмелье – это огромный мир, лишённый каких бы то ни было внутренних связей, он абсолютно твой, он огромен, как сознание Будды, направленное в никуда и не обусловленное ничем. И в этом вакуумном восхитительном пространстве как планетарная данность, как фактор жизни маленького синего шарика должна появиться вода. Не стоит пить много и жадно, большими глотками. Поджелудочная железа находится в состоянии отёка, и, потребив много воды, в левом боку может мерзко придавить. Два, три, пять глотков. Вода быстро, как по Северо-Крымскому каналу, опять ринется наполнять тебя, человек-остров (Крым). Она побежит в капиллярные сети, наполнит периферическое циркуляторное русло, снимет спазм, даст сигнал, что можно оживать и не бояться, что смерти не будет: перепуганные гепатоциты, энтероциты, нейроны и даже эпидермис начнут оживать, почка начнет фильтровать, сердце заколотится бешеной жизнью, а голова обретёт первые мысли. Если ты шибко умён, ты разведешь на кончике ножа соду в стакане, и тогда кислые продукты метаболизма начнут нейтрализовываться, и химическая лаборатория твоего организма начнёт работать снова. Но это все околомедицинские понты. В сущности, это не важно. Важно другое. Когда ты родился по-настоящему, с тобою рядом твоя биологическая мама. Когда ты рождаешься в похмелье, с тобой он. Должен быть твой биологический друг.

У меня был друг, его звали Дима. Мы с ним много раз рождались вместе. Просыпались в вагоне поезда «Симферополь – Харьков». Проводница подходила ко мне, говорила: «Смотри, твой друг обосс…лся». Дима только что родился на свет, услышал голос проводницы. «А может, это я?» – подумал Дима в этот момент.

И вправду, это был он, и через весь плацкарт в мокрых джинсах он пошёл невозмутимо курить, и в его огромной фигуре было что-то трагическое. Еще мы рождались с ним на улице Леси Украинки, где жили студентами, и у нас болели скулы, потому что нас ночью пьяных била местная гопота, когда мы ходили на железку за самогоном, рождались даже на кладбище, потому что пили там спирт, разводя водой. Нас будили июньские лучи, предвещавшие лето, полное счастья. Дима рождался и хохотал: «Ну это же пипец, Максюша, Максюша, это же пипец какой царь».

Мы много раз просыпались, рождаясь снова и снова. А потом Дима попробовал инъекции дроперидола, стал врачом-анестезиологом, профессиональным наркоманом, и наши пути разошлись. А потом Дима умер. И уже больше никогда не рождался снова.

А я продолжал. И в какой-то момент мне стали доверять девушки.

Когда девушки мне стали доверять, я понял, что не надо себя изводить алкоголем. Когда девушки мне стали доверять, я понял, что можно вообще спать не ложиться. Когда девушки мне стали доверять, они утром чувствовали приблизительно то же, что и я, только рождаться им было очень стыдно. Когда девушки мне стали доверять, я понял, что можно легко перейти и на вино, а жизнь лучше смерти.

Первое прикладывание к груди – это опрокинутая похмельная рюмка. Нет, ни в коем случае не в одиночестве. Когда содержание этилового спирта в твоей крови стремится к нулю и развивается абстиненция, которую нужно оперативно перешагнуть. Не ради горящих труб, но ради музыки. Это для того, чтобы в твоей младенческой голове звуки мира смешались в американский концептуализм Штейнберга, чтобы душа обозначилась, чтобы все разделилось на физическое и метафизическое, и чтобы все, что ты скажешь сейчас, превращалось в то, что говорит Заратустра.

Рождение – это похмелье.

Да, мама, да. Я так и не стал алкоголиком. Но я научился умирать и рождаться – это чистая правда.

Да, мама, да. Помнишь, как ты ходила по комнате, когда унесли уже тетю Машу, и говорила кому-то: с кем теперь я буду говорить по-болгарски?

Да, мама, да, помню, как ты жахнула меня по морде, когда брат уже спал, а я попался в коридоре, когда мы пили спирт из семейных запасов.

Да, мама, да. Как ты ругала меня и кричала, что «твой Диманя обосс…л одеяло!», которое я взял с собой на дачу с твоей кровати.

Когда в наш город приехал Ник Кейв, мы с доктором Сойко отмечали свои дни рождения. Мы должны были ровно два дня пить, а на третий идти на концерт. Но Серега из Донбасса нам притащил самогон на шалфее. И мы включили музыку Дашкова, вот эту (поёт). Музыку из Шерлока Холмса (напевает), и пока киргизка мыла весь ср…ч, мы выпили его под эту музыку. А потом я пошёл в комнату распечатать билеты на Ника Кейва, сел за ноут, нажал кнопку и внезапно ушёл в себя на пять часов.

Виноватым оказался Ник Кейв. Он стоял с краю сцены, и достал сигарету, и закурил опасно, и устроил пожар в душах. Играла музыка Дашкова, в которой Ник Кейв смотрелся особенно величественно.

Кажется, что наступает новая жизнь. Кажется, сейчас я буду другим. Кажется, что того, что происходило со мной раньше всего этого, как бы не было. Проходит час, два, пять. И начинается шлюзовое время, и тебе снова нужно возвращаться, поправляться, вставать, бодриться, быть опять огурцом, исправляться, заниматься, делать йогу, пить кофе, чай, лучше супчик, не надо сладкого, а то отёки и так, бухать вообще нельзя.

Капитан ледовой навигации Сан Саныч Бурмейстер на Байкале в бухте Заворотная рассказывал мне, как окоченевших, неразгибающихся людей он отпаивал спиртом. И как раскрывались мелкие розовые сосуды на их белых лицах, и как будто он слышал ушами (звуковое сопровождение), как это происходит. И заиндевевшие манекены снова обращаются в людей, и как ужас наполняет их глаза. Потому что ужас – это проявление витальности: человек рождается в борьбе. И ему это хочется делать снова и снова.

Станем водой

«И тогда мы влили им по глотку спирта и увидели, как на их бледных полумёртвых лицах начали раскрываться сосуды» – и тут Сан Саныч стал «мелькать» руками и производить чавкающий звук. Так «раскрывались» сосуды под действием волшебного спирта. «Хорошо, спирт был тёплый, – продолжал Сан Саныч, – как раз в «УАЗе» стоял в кабине под ногами, где печка. А переносили их в сидячем положении, как заиндевевшие мумии». Тут он посмотрел на нас, потому что мы выдохнули и поняли, что герои, провалившиеся под байкальский лёд, всё-таки выжили.

Закончив свой получасовой триллер о спасении, капитан ледовой навигации Байкала Александр Бурмейстер стал рассказывать о стыках ледяных плит, которых стоит опасаться, о вычислении правильного ледяного пути и о том, как в далёком 1905 году японцы просчитались, заморозив военную кампанию с русскими. Благодаря мастерству железнодорожников полотно через Байкал из Иркутска проложили и фронт запитали оружием и провиантом.

Глядя на мирные воды бухты Заворотной, представить суровую ледовую реалию было сложно, но байкальский лёд, говорят, манит к себе не меньше, чем в период навигации – туризм на маломерных судах.

Шаманизм, экстрим, уфошные феномены, обрядовые точки и угрюмые цепи чёрных бакланов над водой – все это смешано на Байкале. Точно как в знаменитой закуске под названием «сугудай». Сырой омуль, «заряженный» луком, специями и маслом. Байкал невозможно помнить долго, он забывается на перцептивном уровне и остаётся, как папка с фотками. Не веришь сам себе, что там был. И опять нужно ехать на Байкал…

А вот птица баклан не дает забыть Байкал, потому что баклан – он везде, куда бы ты ни ехал. Универсальная птица любой воды. Отличие чайки от баклана простое, как говорят орнитологи, чайка ближе к кулику, а баклан ближе к пеликану. Последний, причём, похож на утку.

Почему, за что и по какой причине баклан стал сленговой единицей криминального жаргона, не понятно. Первое неорнитологическое упоминание баклана существует в рассказе Короленко «Убивец». С тех пор под бакланом понимают молодого глуповатого представителя криминального мира.

Бакланы подкупили меня на Байкале. Уничтоженные полностью в первой половине прошлого века, они были завезены одним профессором в количестве шести пар и теперь существуют армадой в 40 тысяч. Их не любят. Зато у них есть свой остров, который так и называется – Бакланий. Он утыкан, как будто обгорелыми спичками, куда бы ты ни ехал, стволами деревьев, обожжённых пометом. Остров – как будто уродливая голова с шевелюрой брюнета, так он и смотрится издалека. Чистый портрет баклана человеческого.

Легко нафантазировать, как это водится на Байкале, скоплении чудес, что у баклана есть своя родина, обетованная твердь, и любому баклану в мире, будь он где, надо побывать на Байкале. Иначе какой же ты баклан?

Опять забыл. Снова силюсь я вспомнить Байкал. Только что напомнили про баргузин – уже автомобильный бренд, а изначально – восточный ветер середины озера, усиливающийся в сентябре.

На Байкале нет эротического вида бикини, заливаемых в сети, ландшафтов, располагающих к коктейлям, романтических встреч здесь тоже не ищут. Есть подспудный страх, что за твою голую задницу в священных местах еще и от шаманов прилетит. Опасаются. Байкал не про это, и одновременно он непостижимо ни о чём, как и все существенно планетарное.

Баклан по жизни обижен…

Чайка – это красиво, баклан – это смешно. У чайки есть голос, у баклана – только сиплое хрюканье. Чайка рвётся в небо, баклан летает слабо, он ныряет, и его охотничье мастерство скрыто от глаз. Чайка связует стихии, баклан – завхоз нижних этажей, и у него почти есть жабры. Чайка – это Чехов, баклан – это рандомный шансонье. Чайка свободна, баклан перемещается в мрачной чёрной цепи. Чайку любят, баклана – нет. Чайка – это море, баклан вроде тоже, но про чайку всё-таки поют.

Тихон зашёл в зал, обернулся – басист Куби и барабанщик Айдер уже играли. В заведении за столиками, как всегда, четверть своих. Самый заметный, Куби, в тельняшке на контрабасе с сардонической улыбкой клал неровные, но живые ноты. Куби не надо правильно играть – играет за него весь его образ. Сейчас Куби ненавидит Тихона за его опоздания – подводит пацанов. Айдер не то чтобы не ненавидит, но он знает, что право злиться на Тихона – это прерогатива Куби. Они старые друзья. Тихон – джанки, а Куби – ответственный токсикоман.

В заведении «Спасательный круг» играет репертуар неошансона – песни из мультиков, добрый шансон и старые советские песни. Тихон воровато заходит на маленькую сцену, в глаза не глядя, включается и начинает доигрывать песню «Ух ты, мы вышли из бухты» – припев допевают хором уже всеми тремя пиратскими голосами.

Сильными, неточными, озорными и манерно гнусавыми. Еще пара песен, и перерыв. Пацаны уходят со сцены. Тихон подходит к импровизированной шведской линии, декорированной под шлюпку. Куби подходит сзади, оттопыривает тельник Тихона, закладывает туда порционный куб холодца и смачно прихлопывает сверху ладонью. Тихон дёргается, на его лице ужас смешан с ненавистью, глаза становятся жёлтыми – цвета холодца. Сардонически улыбаясь лицом к лицу, Куби чётко и хрипловато сообщает: «Не…уй быть бакланом!»

Скоро Куби чуть не умрёт, но умрёт Шурей. В «Спасательный круг» на Савёлу придет барыга и предложит, и они не устоят. Куби зарубит, приедет скорая и откачает Куби. Шурей примет дозу без отката по здоровью. Он выйдет проводить друга, они спустятся в переход, медленно подымутся из перехода, Шурей посадит друга, захлопнет дверь, закурит, загрузится, и у него остановится сердце. Героин умеет ждать.

Чёрный баклан хрипло закашляет, вытягивая свою утиную шею, белая чайка сделает круг. Вода будет перетекать из ручьёв в реки, из рек – в озёра, в трубы, в дома, в людей, из людей – в сантехнику, а там – в почву, а потом – в моря и океаны. Пойте, братья, где бы вы ни были и какую бы воду вы сейчас ни пили. Сначала мы станем водой. На небо попасть можно, только испаряясь.

Забить мамонта

Я всегда не очень-то причислял себя к нормальным. А когда столкнулся с первыми месяцами работы в больнице, вообще впал в прострацию. Её причина – поиск психопатологии в себе. Так в каждом молодом докторе срабатывает механизм проекции собственного внутреннего сумасшедшего. В каждом из нас живёт своя «психотическая готовность». Это такая же предрасположенность, как и к любому другому системному заболеванию.

Первая моя встреча с душевнобольным человеком случилась, когда мне было лет тринадцать.

Я шёл на тренировку и увидел женщину. В 6:45 утра под синим украинским небом. Рассветный туман, пустой город Кировоград и Она – босая, стройная, молодая, в белой ночной рубахе. «Ночнушка» – советский пеньюар. Естественно, длинные распущенные волосы. Выглядело это опасно и очень художественно. Она шла босиком по противоположной стороне улицы и выкрикнула мне всего три слова: «Эй, пацан! Пацанёнок!!» Как будто толкнула в грудь рукой. Шла она быстро вдоль одноэтажных домов улицы имени Егорова. Казалось, она летит над землёй. Это была маниакальная больная, яркая сумасшедшая, безудержная пугающая красавица. Начиналась весна, и лежал снежок. И в ней было то самое правильное: магнетичное, чувственное, безумное. Я впервые увидел сумасшедшую, которыми пугают детей и женщин и дразнят мужчин в кино. Через 10 лет, когда я попал на территорию психиатрической больницы, я видел очень разных сумасшедших.

Некоторые из них вызывали чувство страха и жути. А некоторые провоцировали безудержный хохот. Красивые пациенты в состоянии острого психоза – это, как правило, дебют заболевания. Впоследствии болезнь разрушает и обезображивает. Как и любая другая. А «пацанёнком» меня в жизни так больше никто не называл.

Психиатрия не любит «норму». Норма – это не бизнес психиатрии. Гиганты мысли Фрейд, Юнг, Ясперс, Лоренц, а также мои любимые учителя, профессора – художники Самохвалов и Коробов – превратили психиатрию в источник вдохновения для себя и других. Так Бобби Фишер, став звездой, превратил шахматы в массовую культуру. О, психиатрия, справедливая холодная мать! Ты 200 лет присматриваешь за нами неусыпно!

Психбольницы, или, как их называют в народе (непонятно почему), «лечебницы», производят впечатление однозначное. Закрытые двери, острые запахи, гротескный персонал, незабываемые обитатели – все это великая панорама той стороны жизни. Кстати говоря, больницы переименовывают синхронно со сменами политических эпох. То «Городская психиатрическая больница», то «Городской центр психического здоровья», и, конечно же, триумф аббревиатур – «ГПБ», «NЦПЗ» (где «N» – первая буква имени вашего города).

Психиатрическая служба выросла из государственного полицейского механизма и полностью стала частью культуры Европы. Полиция не справлялась. В 1789 году французский доктор Пинель снял в больнице Сальпетриер в Париже цепи с больных. С этого момента и началась психиатрия как продукт эпохи Просвещения. Не зря единственный и любимый всеми бюст Вольтера напоминает благодушного дементного больного.

В экзистенциальном смысле для человека субъективно норма не имеет никакого значения. То есть человек, приходящий к врачу, существует в масштабах индивидуации, в которой он здесь сидит перед тобой. Босой, в ночнушке и хохочущий. Имеет значение только то, на что он жалуется. Но половина пораженных психопатологией жалоб не имеют.

Прагматичный социум разработал систему знаков, которую можно обсуждать, подразумевая слово «норма». В криминальной культуре это называют «понятия», и об этом каждый из нас весьма наслышан, начиная от Варлаама Шаламова и заканчивая «Радио Шансон». У психологов норма фигурирует как «социальная конвенция»: как выглядит человек, сколько зарабатывает, с кем общается, куда ездит, сколько детей воспроизводит, выпадает ли при разговоре в обсценный лексикон и прочие бытовые пиксели. Это важно для прогноза, для узнавания и аппетита. Потому что мы потребляем друг друга, ибо человек социален более всех на Земле. Порядок, условия Игры, репутация Игрока.

Странность – это выпадение из конвенции и гипотетический волчий билет в малый клуб. Ступай, мол, котик, к аутсайдерам, психопатам, лузерам.

Если в социуме есть модель структуры – значит, должна быть и модель хаоса. Главные официальные накопители иррациональных сигналов и разрушители конвенции (если говорить о психически здоровых) – всегда подростковая группа. У «недоросля» имеется шанс перерасти из гадины в героя нации. А пока они тестируют границы реальности, эстетизируют боль, агрессию и сублимируют, насколько хватает культурных каналов. Рынок креативной индустрии подарит им очередную серию аниме с шестью нулями, бьюти-бизнес с губами и ногтями, тикток-хаусы, вечный любимый панк плюс актуальный стиль в виде рэпа или чего там еще. И тогда самопорезы предплечий и тату на лбу не являются признаком психической патологии – это уже факт современной индивидуации. Только не для психиатрии. Там свой гамбургский счет в отношении самопорезов.

Существует афоризм: норма – это отсутствие патологии. А мне хочется «топить за своё», за чеховское. В реальной жизни приятно иметь дело с человеком, у которого есть два качества: вежливость и чувство юмора. Это мое самое короткое описание нормы, потому что оно трансферное, отзывающееся в разных местах личности. Если человек вежливый, значит, внимательный, детальный, имеет состоявшийся бэкграунд, видит, слышит, ориентируется, поддерживает, улыбается, чувствует дистанцию, понимает. Наличие чувства юмора говорит об эмоциональной компетентности, приличном ассоциативном мышлении (у профессиональных боксёров с этим плохо из-за органического фона от микротравм). Это и навык социальной смелости – быть в центре, брать внимание, дарить внимание. Если у супругов выработано вежливое общение и есть чувство юмора, то у института брака еще не всё потеряно.

Мне известны случаи, когда серьёзные специалисты в области психологии и психиатрии проходят шаманские ритуалы при участии галлюциногенов. Доктор из революционных 60-х Тимоти Лири, значит, не просто старомодный артефакт?

Среднестатистическая «здоровая психика бессобытийна». Это скучная устойчивая система с бутылкой пива и плоским монитором. Если ты хочешь драйва, ты должен эту систему ушатывать различными драйверами: прыжками с высоты, путешествиями (которые человечеству порядком осточертели) или далее по списку. Окружающая среда пугала нас сотни тысяч лет голодом, эпидемиями, вынужденной миграцией. Сформировались устойчивые рефлексы противостояния.

Но Фрейд сказал, что можно и на кушетку. А Станиславский сказал, что можно и в предлагаемых обстоятельствах менять состояние сознания и развиваться. А доктор Будай мне говорил, что истеричкам нужен тупо стакан водки и секс в позе догги-позишн, а не «твои разговоры». Все молодцы, и все уже в лучшем мире.

Но мы живы, и мы видим, как норма перестаёт быть нормальной. Как уверенный странный человек имеет всё большее и большее право на самого себя. И как Вудсток превращается в Бёрнингмэн.

У аутистов есть волшебные качества, так называемые компенсации психических дефицитов (минус речь, общение, общество). Эти люди могут удивительным образом слышать, понимать, считать. Даже если у них полностью отсутствует речевой контакт, они могут писать удивительные письма и поражать нас волшебным миром индивидуального психического оттиска.

Ещё раз надоевшие всем перепевы на тему фильма «Матрица»: это самодостаточные, всесильные аутисты, герои новой Утопии. Они обособленны, молчаливы и величественны. От них отпадает, как шелуха, привычная терминология «шизоидный, дистантный, холодный».

Патология не меняется. Мода касается лишь определения нормы. Статистика в психиатрии, как и в климатологии, ведётся не так уж и долго – последние лет сто. Поэтому климат по больнице из века в век устойчив. Шизофрения, МДП, эпилепсия – по 3–5 %, наркомания и алкоголизм (со всеми поэтами и рок-музыкантами) – до 40 %, невротические расстройства (с вашими паническими атаками и бессонницами) – около 15 %, расстройства дементного круга (со знаменитым стариком Альцгеймером, «от которого я без ума») – около 10 %.

И вот что входит в моду вместе с надписями на лице. Современные молодые люди не пьют, занимаются языками, ходят в залы и рассказывают друг другу, какие антидепрессанты они принимают. Вообще, наблюдать современное юношество интересно. Когда я был в походе на большом тренировочном паруснике, то видел группу студентов в возрасте 20–22 лет. Их там было порядка 100 человек. И те, кто с ними занимается, – мичманы, боцманы – люди, которые десятки лет в этой истории, – они говорят, что раньше курсанты бегали в самоволки по якорной цепи, сбегали к девкам в порту, ну то есть были какие-то яркие характеры, юношеское буйство. Сейчас же парней интересуют два вопроса: есть ли в порту вай-фай, а если нет, то где ближайший «Макдональдс» в порту, чтобы там поймать бесплатный интернет. Когда подходишь к линии континента, они все выстраиваются по одному борту, обращённому к берегу, и ловят интернет, как на рыбалке.

Они родились не такими. Если исходить из биосоциальной теории, то человеческая популяция зависима от многих факторов окружающей среды. От большего, чем любые другие млекопитающие, не имеющие второй сигнальной нервной системы (по И.П. Павлову – мышление и речь).

Городская среда в мегаполисах – одно. Аграрные территории, которые еще остались в изобилии, – это другое. Вымирающие города, которые потеряли индустриальное значение, – это третье. Если всех их собрать в один «тикток-хаус», то они будут показывать очень разное кино. Самая же актуальная повестка – из «центров цивилизации». Где антидепрессанты – это знак ранга, достоинства и нового смысла. Водка и гитара проигрывают. Борментали победили шариковых, они герои вдумчивого разумного мира.

У меня есть 12-летний клиент. Он периодически появляется на терапии уже два года, то есть с 10 лет. Мальчик говорит: «Мама, мы с тобой ругаемся, нужно звонить Максиму Валерьяновичу».

Чертовски приятно.

Я ассоциируюсь с чувством облегчения и моделью регуляции. Это важнее, чем ассоциироваться с нормой. Говорят, что клиент в терапевте чувствует «своего» – возможно, такого же «ненормального» или хотя бы разделяющего «ненормальность».

Сейчас я понимаю, что, когда в 1995-м получил сертификат в области прикладной психологии (гештальт-терапии), я сделал одно из самых удачных вложений в моей жизни. Это помогает в масштабах работы везде и всюду, поскольку консультант способен видеть группу целиком, ибо группа (малая группа) в психофизическом смысле больше человека. Потому что прогрессивная часть общества находится в структуре малых команд. Они свободолюбивые, эффективные, быстрые, устойчивые. И это новая норма социума. А может, и воскресшая старая – потому что мамонта забивала именно малая группа.