Текст книги "Средняя продолжительность жизни"

Я не мог вспомнить, нужно ли тут относить посуду на кухню, и, поколебавшись, просто спустился вниз. Ракушечные стенки напоминали продолговатые пластины из жевательной резинки со вкусом условной мяты, тот же бежевый слой, подернутый белой накипью. От нечего делать пришлось еще раз проглядеть сине-зеленую схему территории, висевшую у выхода.

Она была яркой, но путаной, гибрид мишени и лабиринта. Итак, вот что имелось в наличии: спальный корпус № 5, спальны (именно так, без буквы) корпус № 2, столовая, клуб, диско-бар, бильярдный клуб, магазин, тренажерный зал, сауна, процедурная, конно-спортивный комплекс, гараж, пляж, спортивные площадки, часовня, русская баня, лодочная станция, тир, переливные озера, узел связи, туркабинет, библиотека, автостоянка, контрольно-пропускной пункт турбазы, жилой дом, очистные сооружения, склад, пункт проката, опять склад (отдельным пунктом), водонасосная станция, склад (опять!), овощное хранилище, котельная, вертолетная площадка, водонасосная станция (номер два), летнее кафе и шашлычный городок. Всего на схеме значилось тридцать две позиции – санаторная морфология оказалась сильно богаче, чем я думал. На последнем месте стояло озеро. Солярий же с его хвойными шприцами по какой-то причине был проигнорирован вовсе. Зато возникла масса новодела – в частности, я что-то не припоминал по детству никакого шашлычного городка.

Судя по всему, это была калька с носовского Солнечного города, где урбанистическая структура строилась похожим образом – спортивный городок, водяной городок, театральный городок, шахматный городок и веселый городок. Для полного счастья не хватало только ирландского паба и, пожалуй, пляжного домика. Последний был тем более необходим, так как, если верить висевшему здесь же объявлению, продолжительность солнечного сияния в этом месте составляла 1600 часов в году.

Другая новость состояла в том, что озеро оказалось не строго круглым, как я привык думать. Оно напоминало гибридный орган, клубневое сочленение сердца, печени и мозга, намек на совершенный организм.

Когда я вышел на улицу, ко мне подскочили собаки. Они обычно хорошо чувствуют родственное безделье и неприкаянность, вот и эти смотрели на меня почти иронически, слабо, как от ветра, шевеля хвостами. Ветер, впрочем, действительно усилился, похолодало, и я пошел по направлению к станции.

Доступное отдыхающим море нектаров тряслось и всхлипывало короткой, но бесперебойной волной. Тертый голубой буй содрогался в зоне допустимого отплытия. Я очень любил в юности догрести до него и приобнять. Он виделся мне школьным глобусом, упавшим в океан, такой океан в океане, и я успокаивал его дрожь.

Дверь на станцию была приоткрыта. На пороге стоял мой утренний разрядник-эзотерик. Поджидал меня с заученной улыбкой, как обученный таксист в зале прилетов, не хватало только таблички с моим именем на английском. Вместо нее он вертел в руках стальную крышку от термоса. У меня были все шансы и резоны мгновенно развернуться, заскочить в номер за единственно необходимым и уехать отсюда прочь с помощью таксиста Димы – на один чахлый звонок мощностей моей Nokia хватило б, паспорт подождет, да вообще все могло бы подождать, кроме человека, что стоял на пороге станции. Но я пошел ему навстречу.

Рукопожатие оказалось ожидаемо крепким, однако не то чтоб прямо кузнечным. Ладонь не лопата, скорее что-то хитросплетенное с излишне самостоятельными пальцами, каждый из которых был как будто сильнее, чем сборный кулак. Как и утром в лесу, он заговорил первым, будто продолжая давешнюю беседу и полностью игнорируя паузу в несколько часов.

Он заметил, что сегодня очень холодно. Я не сразу понял, что замечание относится не к воздуху.

– Хотя первый гром был вроде, я купался. Кстати, знаете, какая тут глубина? Вот любопытно. Метров тридцать будет. Вон там.

Он гордо ткнул куда-то в правое полушарие водоема. Напрасно я назвал его буквой сегодня утром. Он не буква, а руна – весь из себя угловатый, узловатый, катастрофически неясный, но уже против моей воли знакомый.

Теперь этот арманический футарк ждал подношений, и я был вынужден описывать вокруг него ритуальные круги, рассыпаясь в просьбах. Я с места зачастил: лодка, весла, ненадолго, завтра рано утром либо сегодня ночью, нельзя ли, а если нет, то когда, а если деньги, а если что. Планомерно унижаясь, я старался глядеть куда-то в воду, на указанную им отметку тридцатиметровой глубины, а когда поднял глаза, то понял, что все мимо – как будто печатал минуту-другую не глядя и обнаружил на мониторе зеркальную латинскую абракадабру.

Хозяин лодочной станции начал что-то отвечать, держа на лице свою неполадную улыбку.

Я не назвал бы это лицом в строгом смысле слова – скорее бесплатно скачанный скринсейвер, что-то неброское и убаюкивающе-фрактальное текло и переливалось, а под всем этим тлел могучий очаг непродуманных последствий. Он был не пьяный, но как бы слегка ошалевший.

Мимо нас по тропе к пляжу пронесся старик в пестрых обтягивающих велосипедках. День сам по себе был мутный – вроде светло, но без намека на солнце. Время приостановилось – слишком быстро мы разыграли наш дефектный этюд, где он довольно похоже исполнил немую роль пилота кукурузника, не желающего лететь в грозу на отдаленный остров.

– А вам какого типа лодку нужно? – Я не успел заметить, как он перешел на издевательский напевно-свирельный лад, улыбнувшись искристей, чем раньше. Верхний зуб был лишен доброй трети, и этот щедрый скол эмали почему-то казался симптомом не забулдыжности, но почти благородства, как у древнеримского бюста.

Я нехотя признался, что мне известно о валяющейся за станцией лодке, и предположил, что поблизости существует и нечто более пригодное к эксплуатации.

– Валяется, – не стал спорить он. – Тут вообще все как-то… свалялось!

Слово ему явно понравилось.

– А вот хотите – на лошади прокатиться? – выдвинул он встречное предложение. – Или вертолетная экскурсия. Да! Но! Это заказывать надо, на выходные только. Надо заказывать пилота, – с грустью повторил он, признавая очевидное.

Он что-то еще говорил и обещал, но за его никакими словами чувствовалось проклятие человека, обожающего заниматься не своим делом. Переносчик неучтенных талантов – такие возникают, когда казенное трудолюбие вдруг пробивает себе шурф на дополнительную бессмысленную свободу, полную роковых увлечений. Кто он, помимо прочего, – фалерист с вернисажей? Стеклодув-аппаратурщик? За дверью топорщится стопка патентов на изобретения? И хотя проку от его трудолюбивых побочек мне не было никакого, сам тон его отказа – почти просительный, вызывающе скорбный, науськивающий что-то невидимое на кого-то несуществующего – предполагал не конец разговора, но перевод его в иные сферы и плоскости. Он активно давал понять, что, хотя лодки и нет, мы с ним все равно в ней. В одной. Я, в свою очередь, все еще не мог взять в толк, с кем я поплыл. Он не бандит, не мент, не держиморда, а если даже и военный, то без ветеранских лычек. Одинокий акробат, как в старой песне Спрингстина.

Впрочем, для акробата он слишком часто и усердно вещал. Речь его была не то чтоб впрямую литературной, но тем не менее отличалась каким-то техническим неправдоподобием – такая обычно встречается у учителей-самоучек.

Я в последний раз сослался на выдуманные договоренности с регистратурой, но он уже смотрел куда-то сквозь меня.

– Не совсем правильно информировали, – сообщил он, дав понять, что ознакомительный фрагмент окончен. Ему, надо сказать, весьма шло это выражение лица – человека обидчивого, но не мстительного.

– Я здесь до завтра, – повторил я напоследок.

– Завтра, вот завтра, да, завтра, – он радостно ухватился за слово, твердя его на разные лады и этими звонкими тычками отправляя меня в противоположный угол ближайшего будущего.

Иногда во французском кино слово FIN располагалось не посередине, но в правом нижнем углу экрана, отчего казалось, что конец фильма сам по себе величина непостоянная, он не может наступить, просто не находит себе места, как рыба, мечущаяся по углам аквариума. Кроме того, мне показалось, что в лодочной каморке находился кто-то еще – кому он заваривал термос.

– Максим, – позвал он меня тихо. – А вот вы замечали, как лодки похожи на… гробы?

Отойдя на почтительное расстояние от станции, я понял, что он не назвал мне своего имени.

Я заметался по территории турбазы, как человек, потерявший рекомендательное письмо. Теннисные корты, собаки, сосны, иглы, облака, каменные схемы под ногами – повторный дневной обход не добавил ничего смыслового. Время шло впустую, я вернулся в столовую за полчаса до официального начала обеда, на сей раз не испытывая никакого стеснения. Собственно, пришел я за шампанским – то легкое завиральное бешенство, в котором я пребывал, уместнее всего было бы залить чем-то столь же нелепым. Но шипучую бутылку, видимо, выставляли только на завтрак, либо же она была освоена еще поутру каким-нибудь выпускником кадетского бала.

У опустевшей столовой был слегка запрокинутый, почти обсерваторский вид. Сидящие за отдельным столиком у раздачи поварихи посмотрели на меня со значением, но ничего не сказали – понемногу я становился своим.

Глазастая подавальщица вышла из-за узорной перегородки и молча подкатила тележку с обедом, который показался мне совершенством форм – нарезка из хлипких огурцов, абстрактный и безразличный к собственному рецепту суп, засушливая картофельная запеканка почему-то с печенью. Все казалось таким захудалым, благодаря чему возбуждало послушный детдомовский аппетит. Я спешно подъел эти дары предков и ненадолго задумался – а чем же я занимался тут в юности, когда мы приезжали почти на месяц и шампанское не входило ни в сферу моих интересов, ни в местный ассортимент? Сколько месяцев было брошено в топку так называемого свободного времени, прокрустовой прокрастинации, которая уже закручивала тебя в зевотные узлы ожидания в период, когда и слова-то такого не было? Как называлась безраздельная длиннота тех летних перегонов и бесконечные репетиции незнанья?

Вероятно, у этого счастьица не появилось имени – как у гражданина с лодочной станции. Много чего прекрасно обходится без подписи.

К обеду народ собирался ответственнее, чем к завтраку. Вилки с ложками сами липли к ним, как к провинциальным экстрасенсам. Мне с моими давно пустыми тарелками оставалось единственное неисследованное пристанище из прошлого – библиотека, тем более что к ней, если верить указателям, вел дополнительный черный ход с моего этажа.

Я вышел из столовой, поднялся на свой уровень и действительно нащупал белую дверцу в стене. За ней оказалась лестница, ведущая на промежуточный этаж – проход вроде тех, что бывают между плетеных корпусов платных медучреждений, где нужно тревожно перемещаться под ярким клиническим светом, от сдачи крови до рентгена.

Невзирая на приклеенную чем-то записку «Библиотекарь в клубе», дверь в читалку была не заперта. Судя по безлюдию, все последовали за библиотекарем по клубному маршруту.

Подростком я заходил в этот оазис-изолятор с бритвой в нагрудном кармане и тайком вырезал фотоизображения ансамбля «Аквариум» из ленинградской «Смены» – «Смену» в Москве было купить сложно.

На этажерках были щедро представлены домашние растения неведомых мне видов. В углу стоял простенький компьютер, чем-то по духу похожий на тот самый телевизор «Юность», что мы привозили с собой.

Черный пол меж книжных рядов оказался неожиданно ярким, как будто его утром залили свежей смолой. Некоторые полки были забиты до треска корешков, другим чтива досталось в обрез, и книжки кренились, словно дуболомы из финального призыва Урфин Джюса, обделенные дозой живительного порошка. На стене напротив приемного стола висел потрепанный батик с полуголой всадницей, изображающий, по всей видимости, Артемиду на охоте, но с необычно покладистым лицом. Ее круглые щеки напомнили порноролик девяностых годов, в котором юная уроженка Восточной Европы затеяла свальный секс в библиотечном хранилище, живо среагировав сразу на три читательских требования.

Его можно было счесть иллюстрацией распространенного тезиса эпохи модерна касательно того, что библиотеки – это бордели, а книга, взятая напрокат, есть в своем роде особа публичная. Тогда это все утверждалось в обиду и пику прокатному печатному изданию, но можно ведь и развернуть в другую сторону. Создать бы, к слову, академический архив всего когда-либо зафиксированного на пленку непотребства. У Пришвина вроде бы была мечта – читая Библию, отметить всех блудниц. Кладовая солнца сlass X.

С другой стороны, если музеи эротики завелись даже в городе Н., почему бы не заняться полномасштабной культивацией всех людей обоего пола, когда-либо оскандалившихся на пленку? Сколько таких навскидку? Миллион минимум наберется. Порноактеры все же не вполне люди, но медиумы из грязной сказки, основанной на реальных событиях, которые призваны изображать всех и каждого, не выходя за рамки собственной безродной уникальности.

Преодолев на экране некий барьер реального и явив собой естество столь же наглядное, сколь и неправдоподобное, они не оставили себе места для любой другой воображаемой жизни – поэтому, за редкими исключениями, о них ничего никогда не известно, вплоть до настоящих имен, они остаются сколь угодно грязными, но нетронутыми.

Что, в самом деле, стало с давно списанными рабочими лошадками, а заодно и их жеребцами – Оливия де Тревилль (назвалась бы еще госпожой Бонасье), Грета Милош, Джеймс Броссман?

Имело бы смысл вспомнить и расколдовать всех и каждую. Принять во внимание брошюрки, буклеты, игральные карты, формуляры из телефонных будок с давно отключенными телефонами, кастинги конторы Private с их беспощадным мясистым колором, продавленными намагниченными диванами, лазоревыми обоями, стеарином спермы на лицах, неснимаемыми туфлями на платформе, заученно округленными ртами с многочисленными пломбами и тронутыми желчным налетом извилистыми языками. Это должен быть не порносайт, но программа переписи отдельной человеческой касты, увеличительно-ласкательная вселенная, аморальные рентгены пополам с историческими хрониками, подобно тому как в Париже в XIX веке существовала закрытая библиотека соответствующего содержания и называлась она «Ад».

Мы не будем столь категоричны и назовем свое хранилище «Стыд».

Я сел за компьютер проверить, свободен ли домен shame.org, однако местное устройство оказалось бедным, но гордым и требовало за свои услуги пароль, угадать который было не проще, чем вспомнить номер какой-нибудь услады из лондонской телефонной будки.

По всему мне следовало бы немедля погрузиться в подшивку «Собеседника», но «Собеседника» не оказалось, как и порезанной мной «Смены». Вместо них обнаружилась солидная стопка «Крокодилов». Были представлены позиции почему-то только за 76 и 77 годы. Первым делом мне попался фельетон, посвященный похождениям певца Сергея Захарова. Я и без «Крокодила» знал, что он когда-то сидел в тюрьме за драку, но тут была расписана картина во всех подробностях. Оказалось, Захаров предварительно дал в ухо (вообще раньше почему-то часто били именно в эту деталь головы, ну или по крайней мере называли это так) администратору, а потом забил стрелку после концерта, причем притащил на нее каких-то собутыльников, и они уже вчетвером отделали администратора так, что для Захарова это кончилось сроком, хотя и условным. По версии издания, события разворачивались следующим образом: «Администратор, он же боксер, не испугался: он не знал, что его будущий противник успел обеспечить себе подмогу. На зов знаменитости уже сбегались дружки: ученик студии мюзик-холла Яковлев, дважды изгонявшийся за пьянки, неистовый меломан Бойко и некий Долбая – бармен одного из ленинградских ресторанов».

Корреспондент «Крокодила» был репортажник от бога – картина столкновения восстановилась в полном объеме, я отчетливо слышал сдавленный матерок бармена Долбая и даже почувствовал перегар лимонной водки.

Я внимательно пролистал еще, наверное, номеров двадцать, за это время в библиотеку никто не наведался.

Когда я выглянул в окно, у главного входа уже толпились дополнительные люди, очевидно, случился заезд. По крайней мере раньше на турбазе все подчинялось заездам, а те, в свою очередь, измерялись декадами, как в Древнем Египте.

Природу вновь прибывших я изучил на ускоренной перемотке – на фоне героев «Крокодила» они выглядели пресноватыми. Интереснее всех показалась компания, припарковавшая болотный «ягуар» X-Type с московскими номерами чуть не у самого входа промеж клумб.

Два парня с понимающими лицами выгружали из багажника пакеты. Их попутчица ходила взад-вперед с телефоном и больше слушала, чем говорила. В этих краях все трое выглядели как люди с материка, и мне захотелось попасться им на глаза.

Бесшумно говорящая девушка двигалась по странным траекториям, посматривая в небо и периодически запрокидывая голову в легкой судороге нетерпения.

При всей резвости движений в ней угадывалась странная покорность. Я представил ее в церкви, закутанную в платок и с отсутствующим взором. Не стану преувеличивать градус визуального искушения, но ее малозаметные телесные структуры все же вполне вписывались в воображаемый реестр shame.org.

Торопясь ей навстречу, в дверях я едва не сбил совсем другую женщину с необычайно надменным выражением слегка ороговевшего лица, не вполне характерного для этих стен. Извиняясь, здороваясь и обходя ее кругом, я невольно воспроизвел одно из тех движений с утренней опушки – благо она и сама была крупномер, вероятно, тот батик с Артемидой служил ей неловким автошаржем.

Просто так мне, однако, уйти не удалось – Артемида попросила меня сменить воду в кулере, и я потратил пару драгоценных яростных минут, насаживая аквамариновый бидон на штырь.

Пока я возился с переустановкой, приезжая троица успела скрыться.

Я попробовал поискать их в столовой, где обнаружил нечто похуже – за мой стол подсадили соседа. Людей вообще как-то прибыло, я не ошибся насчет заезда, появились в том числе и чаемые мной дети. Неизбежный подсадной соглядатай был основным нашим с мамой и сестрой проклятием – почему-то им всегда был человек нетуристических амбиций, который не ходил в многодневные походы. Его никогда не занимали автобусные экскурсии в Загорск и на прочие золотые кольца. Он постоянно пребывал на территории и требовал взамен трехразовое питание на этом своем четвертом стуле, и чем скромнее он себя при этом вел за столом, тем чудовищнее тяготил. Вся последующая возрастная мизантропия – это лишь шрам той тетрафобии.

День сворачивал все перспективы. В предвечернем свете корпуса стали напоминать марракашеские риады, нетрудно было предположить, что и минарет тут, пожалуй, сыщется.

По пути в бар за волейбольной площадкой я заметил прикорнувший маленький вертолет – на таком расстоянии сложно было определить, настоящий или игрушка.

Шашлычный городок оказался обустроенным наследником того кабачка из восьмидесятых, где торговали коньяком, песочными кольцами и сочниками. Бар тогда назывался безупречно – «Бриг». Теперь он не назывался никак, но на нем висела вывеска «Moulin Rouge» с корявой танцовщицей, исполненной в манере, слегка напоминающей Климта.

На заднем дворе по периметру установили несколько деревянных шатров, затянутых мутным полиэтиленом. Расползшиеся кабацкие юрты, вероятно, были задуманы как пародия на поджарость туристической палатки.

Подобно библиотеке, шашлычный городок не страдал от наплыва посетителей – и только центральный шатер был облюбован трио заезжих молескенщиков.

То ли я сам подошел слишком близко, то ли кто-то из них кивнул мне, но в итоге я оказался за столом, превратившись в того самого четвертого человека.

В компании все были помоложе меня – не катастрофически, три-четыре года разницы максимум, однако подобная фора раздражает сильнее, чем поколенческий разрыв, наиболее достоверным образом иллюстрируя присказку «умри ты сегодня, а я завтра».

У них был вид вполне востребованных, но все же как будто недавно освистанных людей – уже авантюристы, еще не проходимцы. Первый – и, несомненно, главный – был похож на стюарда скандинавских авиакомпаний, плечистый вьюн с тальковскими поджарыми скулами и хорошо развитой не по возрасту бородой, с виду несложный, но надменный.

Звали нас одинаково, но он представился первым, тем самым не оставив мне выбора.

Мне пришлось назваться Максимом, что прозвучало заведомо скучнее и старше перехваченного им Макса. Булькающее имя дожития против его звонкого определенного артикля.

Второй довольствовался каким-то постельничьим именем, не то Паша, не то Тоша. Он представлял определенный интерес своей схожестью с молодым Муссолини.

Почти мгновенно я возненавидел обоих.

Их спутницу (впрочем, в моей биооптике это они были ее спутниками) звали Анитой – имя ровно для shame.org. Все трое были более-менее под стать друг другу, а все же она выделялась из общей гаммы, как лайм в корзинке лимонов.

На очередной вопрос дня – была ли она красива – я тоже не мог пока ответить с уверенностью. Худая, не вполне брюнетка, скорее средневолосая. По всей вероятности, у нее были правильные черты лица (хотя я не вполне понимаю, что считать правильными) и, похоже, миндалевидные глаза (всегда нравилось слово, но не уверен, что я до конца понимал его значение). На цвет же глаз я никогда не обращал внимания вовсе.

Все трое выглядели благоденствующими внештатниками – в тот год молодость делилась более-менее на две касты: ты либо позируешь на фоне белых стен, либо фотографируешь кого-то на этом же фоне, и счастливее были те, кто умел совмещать одно с другим.

Эти, очевидно, умели – они казались хорошо расположенными в пространстве людьми, благодарной человеческой предметкой. К тому времени в Москве уже подросло и начало проявлять себя поколение нового чувствительного мещанства, запасающееся эмоциями впрок и развлекающее себя бегом и терапией.

На лайме был красивый свитер синичьих расцветок и загадочного происхождения, тогда как лимоны рядились в узнаваемо-серое, леформообразное.

Я старался искать в них изъяны и прорехи, но пока не обнаружил ничего отчетливого. Их спецификации были достаточно предсказуемы, однако вопрос, как и зачем они вообще просочились на турбазу, оставался для меня открытым.

На выпускников кадетского бала они не тянули, да и в походы люди обычно ходят в вещах с рыжей эмблемой «Экспедиция», а не с желтыми шевронами Stone Island, как у одного из этих.

Судя по неполной бутылке Gavi и двум бокалам на троих, неудержимого влечения к алкоголю никто из присутствующих не испытывал. Я попросил у подошедшей служительницы двойной джеймисон. Джеймисона не оказалось, но мы быстро сошлись на баллантайнсе. Мне, в сущности, было все равно, как и с цветами глаз.

– Ты лучший, – крякнул Мусоллини в ответ на мой заказ. Он вообще был активен какой-то обреченной активностью – так в первых минутах американских фильмов восьмидесятых выглядит человек, первым увидевший летающую тарелку. В ту же секунду откуда-то из-под потолка грянули Scorpions, самая выспренная и невыносимая их баллада. Никогда точно не знал, как она называется, но что-то про время. Дело не в том, сколько на свете песен, – хуже, что каждой положено отдельное название. Древние, кажется, никак не называли свои стихи, но все пошло не туда.

Когда Мус нарочито подвыл в припеве, все, включая меня, негромко посмеялись.

Я погрузился в меню, чтоб не ловить их заговорщические взгляды. Тяжелое, как седло, оно содержало в себе позиций, наверное, триста – присутствовал, в частности, таинственный веер из лосося, а также баже по-менгрельски.

Песня никак не кончалась, в ее перекрученных интонациях зашелестело что-то почти гофмановское, как будто висящий где-то под потолком скорпион изогнулся и принялся сцеживать яд созвучий себе же в рот. Взглянув наверх, я обнаружил, что сижу под люстрой в виде колеса с притороченными к нему пивными кружками. После этого зрелища я захлопнул меню, решив не заживаться с ними.

Подавальщица принесла хинкали, похожие на оплывшие свечи. Я никогда не любил хинкали из-за их душноватой этнографической избыточности, мне ближе служивый формат пельменей, хотя бы и «Останкинских», как здание местного клуба.

Краем глаза я с удовлетворением заметил, что и она их есть не стала. Она вообще мало на что реагировала, не ела, не пила и глядела на бутылки так, словно это были солонка с перечницей.

Я чуть придвинулся к столу и к ней, ровно на те несколько сантиметров, чтобы сохранить дистанцию, но звук заскрежетавшего пластмассового стула, совпавший с долгожданной кодой у «Скорпионов», меня выдал.

– Да уж сядьте как следует, – это были ее первые слова в мой адрес, – а то как будто сразу и здесь, и не здесь.

– Да, – кивнул я и с натугой добавил: – И так всю жизнь.

Девушка еле слышно улыбнулась, ровно по масштабу шутки, но это выдало мне некоторую индульгенцию по разглядыванию ее в упор без лишних церемоний. Кажется, я усмотрел следы школьной гранжевой юности. Возможно, даже успела посидеть на чьих-то мокрых конопатых плечах в чаду Горбушки середины девяностых.

На ее вполне витиеватую руку тоже, думаю, легла бы итальянская татуировка насчет любви и смерти.

В ней было что-то самонаводящееся, чего ее пажеский караул не умел предусмотреть, – вроде бы типичная отца простого дочь простая, но со своими коленцами.

Официантка принесла виски, апельсин и лед. У нее было настороженно-безразличное лицо, как у ребенка на школьной экскурсии. При виде крутой ледяной горки Анита отшатнулась поближе к обогревателю. Я отказался охлаждать виски, на что служительница с обидой произнесла: «У нас свой лед, прямо из озера».

– Тут все помешались на своем озере, – пояснил мой двойник, когда та отошла с ведерком.

– Оно зимой не замерзает, и у них на Крещение нет прорубей. Некуда русскому человеку занырнуть, – добавил лысый.

– А тут бывают такие празднества? – я напустил на себя вид заинтересованного собеседника.

– На день туриста в прошлом году ОМОН приезжал, – Мус говорил уверенно, как человек, приносящий ощутимую пользу.

Я попробовал перехватить инициативу с помощью истории про медузу, но получилось плохо.

– Мы тоже в крайний приезд видели, – лениво откликнулся главный.

– Ну а что, в Копенгагене они прямо в реке плавают, – вмешалась Анита. – Как там река называется, забыла, вы все знаете, – она обратилась к кому-то из двоих, но я не заметил к кому.

– Я знаю только, что бывают наркомедузы и дискомедузы, – ответил один из двоих.

– Да ну не может быть таких. – Она слегка пристукнула по столу ребром ладони. Руки у нее были длинноватые, я б даже сказал, что чересчур.

– А еще тут живет огромный журавль. Его по утрам видно, я всегда хожу смотреть, – предупредила она уже специально меня.

– Тю-ю-ю, – произнес лысый.

Пока я придумывал, как бы поизящнее среагировать на предание о журавле, подали на стол, а сама она встала и куда-то ушла.

В это время стол завалили несуразным количеством баранины. Впрочем, заказчики называли ее за глаза ягнятиной. Может, и так, я не слишком разбираюсь в мясе.

Вслед официантка принесла поднос с замученными на гриле овощами – крест-накрест исполосованные перец и цуккини, бездарно обугленный помидор, выжженный баклажан, мне даже стало их жаль. Напоследок женщина подала свежее веганское ассорти и удалилась с явным намерением в ближайшее время не возвращаться.

Стол ломился на крайне бестолковый лад, в столовой все было гораздо осмысленнее. В логике данной сервировки не хватало чего-то дикого, вроде советского балыка, завернутого в газету «Собеседник».

Я сделал большой обжигающий глоток.

– Я сегодня на овощном, – объявил Паша-Гриша, выдернув из растительной пирамиды огурец. Залежь рухнула, а он немедленно принялся развивать мысль о том, что в Лондоне не найти нормального огурца и следует в ближайшее время организовать стартап по их выращиванию. Пока он подвергал критике лондонские овощные отделы, я незаметно выудил из ассорти редиску. Редиски в таких россыпях всегда приносят мало, поэтому лучше поторопиться.

– Ну, кстати, и с горошком в Лондоне тоже не очень, – позволил себе заметить я.

– Кстати, да, он слишком мелкий и мягкий, – откликнулся мой новый собеседник. Не назвал бы я это свободно льющейся беседой, но Мус с его непомерно широкой щелью между верхними передними зубами определенно шел на сближение.

Что до их предводителя, то в живости его реакций и общей осведомленной легкости проступало что-то бойскаутское.

Мне в любом случае оставалась стезя пионера, тем более что я действительно служил по этой линии и председателем совета отряда, и командиром смотра строя и песни, и еще бог знает кем. В любом случае вместе нам не сойтись, и меня вполне устраивал сам факт заблаговременного размежевания. Я сидел с гордым начертательным видом, словно все тридцать поощрений Министерства обороны предназначались лично мне. Вероятно, тот четвертый застольный сосед из моего детства смотрел на нашу семейку с таким же тягостным недоумением.

– У меня же когда первая дочь родилась, – разговорился Мус, – мы ездили в похожее место, по блату со стороны родителей жены, слава богу бывшей. По Щелковскому, кажется, шоссе, рядом с деревней Синева, и санаторий, соответственно, тоже был «Синева», во всех отношениях. По архитектуре и общему уродству – один в один как здесь. При этом почему-то считалось, что это заповедник и никакой ремонт нельзя было согласовать, все тряслись, чтоб не дай бог какой-нибудь дуб не угодил в пятно застройки.

– Правильно, потому что надо либо сразу все снести и заново построить, либо вообще ничего не трогать, – заметил более рассудительный бойскаут. – А здесь-то в чем проблема – пространственные резервы в наличии, а в девяностые добавили евроремонт ложками и получилась вполне себе милая Польша – ну уберите только ч/б с бордюров и ментов на КПП. Если в номерах обои поменять на матовую покраску, а белье – на Икею, то можно потерпеть первое время. Как говорится – для любителей активного отдыха, не требующих повышенного сервиса. Короче, будем уплотнять.

– Уплотнитель не забудь. Ну а потолки будем расписывать? – веселился Мус. Он был смуглокож и имел слегка уйгурский разрез глаз.

– Ты сейчас о чем? Нам вообще-то на следующей неделе уже со строителями разговаривать, – подала голос Анита, строча что-то в телефон.

– Это твои переговоры, – зевнул Мус. – А то еще полированный бетон – хорошая тема.

Анита кинула в него маленьким помидором, но промахнулась.