Текст книги "Средняя продолжительность жизни"

– Первым делом поднимите вопрос гриль-инвентаря, – посоветовал Макс, но на него уже не осталось ни пафоса, ни помидора, а возможно, не позволяла субординация.

– Ну как-то не очень смешно сейчас пошутили, – огрызнулась она.

– Шутка в стадии доработки, – успокоил ее Макс.

– Ага, I love you, but, – прошипела она, снова вскочила и на сей раз направилась куда-то в сторону кухонной подсобки. Главный хотел хлопнуть ее по заду, но она ловко увернулась – хлопка не случилось, а вот вихревое движение бедер вышло на славу. Кроме того, я отметил, что основная пара общается на «вы», видимо, в рамках отдельного эротического аттракциона.

– На самом деле, – продолжил Макс, обращаясь уже ко мне, – эта брекчия в холле, как в гастрономах, вполне модно выглядит, и кирпич тут, кстати, дорогой, как в цэковских домах был. Если поставить в лесу пять-семь гостевых коттеджей из оцилиндрованного бревна по сто пятьдесят – двести метров, спортзалы с душевыми, всякие террасы для йоги – можно будет хоть на чем-то зарабатывать. Между нами, серьезной экономики я тут не вижу, но раз уж просят…

– Да по мне, хоть пирс нормальный сделать на доске кататься. И вот она, жизнь, – добавил Мус, становясь сам неуловимо похожим на оцилиндрованное бревно.

Анита вернулась с кухни не одна – в ее длинной упрямой руке содрогался крупный рак. Она слегка разделась – под свитером была белая майка с надписью Brusnika. Что майка, что надпись окончательно обнажили в ней весь преждевременный июльский вздор перебродивших ягод.

– А у нас осталось? Хочу на нем, – потребовала Анита. Она вела себя капризно, но основательно, как дочь индейского вождя.

Осталось, и вот уже усыпанный их цирковыми опилками рак, покачиваясь, пополз по арене, как инкрустированная золотом гюисмансовская черепаха.

– Играем в бутылочку! – Анита даже захлопала в ладоши, однако дожидаться результатов собственной жеребьевки не стала: по-куриному дернув шеей, склевала желанное зерно.

«Хорошо б он тебе нос оттяпал клешней», – размечтался я.

– Теперь я видел все. Мы не рабы, мы крабы, – произнес Мус.

На какое-то время все наконец притихли, сопя на разные лады, чтобы уже через минуту затеять жаркий спор о том, как звали французского парфюмера из Dior, который застраховал свой нос на миллион долларов.

Дело клонилось к пари, тем более что шевалье был из той породы людей, которые не в состоянии долго находиться в бессостязательном пространстве. Для таких любой групповой токсикоз служит лишь поводом для настольной раздольной игры, мафии, бутылочки, шляпы и проч.

Обрывки их разговоров теперь доносились до меня, словно сквозь стену из папье-маше, я понял только, что троица намылилась в сауну.

– Я сколько себя помню, такого вообще никогда не было, – настаивала на чем-то Анита.

– Да сколько вы себя помните, три последних дня в лучшем случае, – рассудительно промолвил предводитель и небрежно укрыл ее пледом, как разгулявшуюся птицу. Кто и кем они ей?

Первый тип едва ли муженек, максимум женишок. Функционал второго типа я вообще не считывал – вполне возможно, она тащила обоих на плотском буксире, ей явно по силам, Лилит и лилипуты.

Как бы то ни было, втроем они образовывали шаткую, но вполне размашистую конструкцию, уязвимый марсианский треножник, на который мне поневоле приходилось смотреть снизу вверх.

Официантка подошла с терминалом – я и не заметил, как the Макс попросил счет и без сомнения собрался закрыть его в одиночку. Я даже не стал делать вид, что намерен платить, – пусть дирижирует, надо уважать чужие комплексы полноценности.

Когда дело коснулось пин-кода, подавальщица отвернулась так демонстративно, словно хозяин карты принялся не сходя с места ублажать себя. Вероятно, в иноязычной банковской системе по умолчанию предусмотрен коннект промеж four-letter word и четырьмя кодовыми цифрами.

У него была карта Unicredit, у меня, собственно, лежала в кармане такая же, только другого цвета. Но уже по тому мерному движению, которым он заправил кредитку в прорезь терминала, стало очевидно, что отличались они не только мастью, но и содержимым.

На столе осталась приличная гора мяса, я выразил молчаливую надежду, что все отойдет местным безропотным псам.

Анита напоследок взяла дольку апельсина и жадно высосала ее, словно устрицу. Мус присел подвязать шнурки, и я, заглядевшись на небо, чуть не перелетел через него. Он снова пробормотал «и вот она жизнь». В процессе шнуровки джинсы сзади чуть сползли, трусов на нем не оказалось.

Этот спойлер банного заголения окончательно вывел меня из себя. Срочно захотелось куда угодно, но максимально прочь от преддверий чужих задов, сверхштатных шашлыков, щедрых жестов и прочих адресных мероприятий. Другой вопрос – хотел ли бы я захватить ее с собой?

– Ты с нами? – вдруг предложил Макс, почуяв раскол.

От неожиданности я отказался, даже отмахнулся. Вышло излишне резко, я стал плести что-то улыбчивое о нелюбви и даже презрении, да, так и сказал, презрении к баням, и это уже было окончательно лишним, так как уговаривать меня никто не собирался.

– Хорошего вечера и отличной ночи, – последняя их шутка прилетела мне уже в спину, и, как только я вышел из шатра, все присутствовавшие негромко, но ощутимо посмеялись, я даже расслышал фразу лысого «все цвета индивидуации».

Очередной вопрос этого дня остался без ответа – звали ли меня просто в сауну или в сауну с определенным артиклем, которого я не считал. Впрочем, и без гипотетических оргий мне уже стало совсем неплохо: голова – вата, руки – бинты и санаторный марш-бросок в холодную постель. Хотелось всего и ничего сразу, поэтому я сделал круг через тот песчаный пригорок, где могли расти только самые неприхотливые сосны, – пожалуй, теперь, в темноте, я готов был еще раз посмотреть на их жреца. Но поляна была пуста и темна.

Где-то вдали на центральной аллее тускло мерцали мертвенные одуванчики фонарей, казалось, ветер сдувает с них шапку из светящихся тонких лучей.

В общем беззвучии я отчетливо различал рокот телевизора в первом корпусе и шелест той огромной цапли, если только она ее не выдумала, – или это был журавль? Справа мелькнула быстрая тень ночного марафонца.

Я почувствовал во рту ядовитую свежесть, как будто разгрыз ядрышко кардамона.

На небе высветилась луна и одинокая адъютантская звезда неподалеку. Одна луна, одна звезда, одна большая несусветица.

В главном корпусе было пусто или, как говорят во второстепенных, но брутальных кинолентах, чисто.

Шиншилла, скорее всего, забылась сном, птицы в клетках тоже затихли, регистратура снова закрылась вместе с моим паспортом.

Я взбежал по лестнице на свой этаж без приключений.

В пустом холле у бывшей телевизионной точки коридоры расходились крестом. Мне нужно было в правый отсек, а в самом конце левого коридора под потолком спиной ко мне лицом в угол висела женщина.

К этому моменту собственное сердце почти повисло у меня снаружи на груди, как часы на стене, отбивая плохо понятное галопирующее время – скорее всего, то самое свободное время, которое я клял сегодня за обедом. Руки женщины были плотно прижаты к телу, шею она держала ровно, как на тантрической медитации, голова чуть запрокинута вверх, как будто ее мучило любопытство высшего порядка. У страха, оказывается, есть звук, совсем отдельный и отсутствующий в обычных условиях звук. Сперва я ощутил странный фаянсовый, с агафоновскими нотками, холодок русского романса пополам с воображаемым плеском медузы. Еще через пару дюжин тычков сердечной мышцы я понял, что зрительный центр отказывается считать фигуру повешенной – не существовало ни малейшего намека на веревку между шеей и потолком. Успела промелькнуть давешняя мысль о Савицкой в холодном космосе. Секундой спустя все опять стихло, и, прежде чем фигура начала медленно поворачиваться, словно кто-то стал гладить плюшевое кресло против шерстки. Сердце сместилось куда-то за спину и толкало меня промеж лопаток до тех пор, пока я не провалился в свою комнату, как та туристическая лопатка в мусоропровод.

Страх был не из тех, что называют липким, скорее рассыпчато-черепичным, как крошки сгнившего печенья в кармане школьных брюк. Внутри этого страха определенно существовали свои сдавленные восторги.

Не помню, как я открыл дверь, но, пока порхал по коридору, успел еще зафиксировать, как в одном из близлежащих номеров с отчетливо виолончельными нотками заработал пылесос.

К моему приходу в комнате уже надрывался настольный телефон. После двадцатого примерно звонка мне показалось, что паузы между сигналами стали разниться – то длиннее, то вдвое короче. Я смотрел на неподвижную трубку, пока глаза не привыкли к трезвону. О телефон, уйди из моего дома, не поднимай своей змеиной головы.

Лес за окном стоял неподвижно, лишь одна сосна почему-то судорожно тряслась на ветру, как будто хотела вырваться из земли. Кардамон во рту превратился в желчь.

Мне оставался телевизор в качестве последнего союзника, и он в этот час не подвел, с ходу выдав «Крестного отца» – прямо по первому каналу. Выбор фильма показался мне неоправданно расточительным для ночного слота, но я все равно обрадовался.

Корлеоне привычно общался со свитой, совершая характерные коловращения нижней челюстью. При этом прямо на моих глазах он выползал за пределы сценария, вляпываясь в незнакомые сюжеты и сцены, словно инсценируя эффект от просроченных нейролептиков. На экране был, несомненно, крестный, но никоим образом не отец – фильм перестраивался и изворачивался в режиме реального времени, сохраняя, однако, героя. Брандо выдавал неслыханные реплики; вокруг него роились невиданные прежде персонажи, но сам он был тот же, только как будто старше, что делало его похожим на ряженого ребенка. Сановитый пес явился передать послание – все вообще не так, как ты привык считать. Прошлое разлетелось в неблагодарные эфирные клочья.

Что, если нет ничего окончательного и любая прожитая история продолжается на свой лад уже за кадром, вне павильона, под монтажным столиком смерти – пока не обернется своей полной противоположностью? Раз ничему не положен предел, то, вероятно, радоваться надо. Но такая радость при ближайшем рассмотрении оказывалась слишком страшной.

В свете этой многозначительной перспективы я шагнул в балконный закуток, чтобы ощутить подобие почвы под ногами. Небо совсем затянулось и стало похоже на одну сплошную черную тарелку, зашмыганную носами так, что не осталось ни единой звездной крупинки. Где-то на соседних ветвях напряженно квакал соловей – странные, конечно, он издает звуки, все-таки он более лягушка, нежели птица. Я слушал его гогот до тех пор, пока мне не стало казаться, что по нему, по соловью, мне тоже кто-то пытается дозвониться.

Когда я вернулся в комнату, она как будто стала еще крошечнее – случись тут у посетителя, к примеру, эрекция, это уже стало бы определенной проблемой в смысле тесноты. Впрочем, это последнее, что меня сейчас занимало.

Я сел на кровать и прижал к себе амфору, как спящего кота. Только и хотелось что вернуть ее на прежнее подземное место. Или хотя бы оставить ее у себя до конца дней. «А ведь Брандо между тем хранил дома урну с прахом какого-то своего друга детства, актера, – мелькнуло у меня в голове. – Причем звали этого друга чуть ли не Кокс».

Не знаю, сколько я так просидел в этой сумеречной зыби, но, судя по безудержной жалости, которую я под конец начал питать к собственной персоне, часов до трех минимум. Все окончательно стихло, только лампа и пустой холодильник вяло гудели и зудели, как разлученные сверчок и цикада.

Никогда не иди против семьи – учил Корлеоне в том, настоящем, теперь уже более чем призрачном «Крестном отце». Но куда идти, если у тебя больше нет семьи, – об этом прошлый дон Брандо умолчал, а новый таких вещей, скорее всего, не касался. Холодильник вздрогнул в последний раз и замолчал. Или, как обычно говорят о подобных технических средствах, – сдох.

Глава четвертая

Если продолжительность солнечного сияния здесь действительно составляла 1600 часов в году, как гласил плакат, то я, очевидно, оказался на турбазе в неподходящее время – вот и теперь как будто рассвело, но словно бы без участия солнца. Я, кажется, не спал и даже, в общем, не лежал на кровати – скорее удерживал ее широким хватом в этом положении, дабы та не покатилась по дорогам, как в сомнамбулическом фильме Пьера Этекса о большой любви.

На смену ночному соловьиному дьяволу явилось несколько птиц поскромнее. Они пиликали что-то почти полиелейное. Страх сменился всеохватным глухим раздражением и такой же головной болью.

Я полез в тумбочку погадать на Кронштадтском. Выпала фраза – «человек умерший есть существо живое», запись номер 359. Совладав с прострацией и смирившись с неприятной свежей пульсацией в области затылка, я вышел в коридор.

Безликие интерьеры казались уже родными – ностальгия по неказистому развивается почти мгновенно. За дверью соседнего номера раздался тихий трезвон телефонного будильника – у кого-то здесь еще оставались планы.

По пути к озеру никого не встретил, кроме маленького ястреба, парящего в розоватом небе. Одинокий фонарь на аллее остался гореть со вчерашнего вечера, и я почувствовал в нем сочувственную душу.

Стволы деревьев за ночь словно бы вытянулись и истончились. От навалившегося утреннего холода я окончательно оторопел, но боль в голове поутихла.

Над водой стелился туман, сама же она сегодня исполнилась ядовитых тонов, стала цвета незамерзающей жидкости. Хотя ветра не было, дымка уплывала ровно в одну сторону, словно кто-то осторожно вдыхал ее в себя с той стороны, с берегов предположительной надежды. Маленькие рыбы вели себя скованно, как в аквариуме. Станцию заволокло ватным туманом, вода на той стороне почти слилась с небом, образовав многозначительную полусферу. Что касается моей прибрежной линии, то я бы сказал, что налицо было формирование мелких запруд.

Я шел, вдыхая свежий запах не то цветения, не то гниения – приторный контрапункт природного безразличия. Спящая вода, крапивные кусты, угодья папоротника, чешуйчатые ящеры-сосны, растительный полупрах под ногами, смешанный из игл, перьев, костей и старых листьев, похожих на битое стекло, – впервые, что ли, я чувствовал не собственное одиночество, но общую покинутость мира, смятение каждого листа под домашним, как натяжной потолок, небосводом. Этой умеренно мучительной утренней нежности не хватало разве что первого позвякивающего трамвая.

На этом благодатном фоне мне и явилась вчерашняя королева стола.

Она направлялась к воде со стороны пустого пляжа в белом халате без пояса, который небрежно держался на теле, как будто заезжий полковник (а то и два) в последний момент набросил на нее свою шинель.

Я прижался к крупной корявой березе, более готовый к просмотру, нежели к общению.

Анита подошла к самой кромке озера и, растопырив пальцы, швырнула в воду вчерашнего рака. Судя по некоторой церемонности броска, это были похороны. Кончина сухогруза расстроила меня, тем более что я чувствовал и свою причастность. Из-за вспышки злобы я не сразу сообразил, что в ту минуту убийца явила собой реплику хопперовской картины «Полдень» – прорезь халата-шинели щедро высветила скромную грудь и, наоборот, выспренную полоску волос, похожую на третью бровь.

Трудно сказать, кто из нас двоих выглядел идиотичнее, – в сущности, это она застала меня врасплох. Когда подсматриваешь, то всегда формально и позируешь, всякий вуайер – он же и эксгибиционист.

К тому же что далеко за Хоппером ходить – подобный ракурс на этом пляже новостью никак не являлся. Тамошние голубые кабинки для переодевания не имели дверей, инженеры подразумевали сложный зигзагообразный вход в них, и если заплыть в озеро под определенным углом и со стопроцентным зрением, то из воды можно было безнаказанно любоваться фрагментами голых тел – в предлагаемой оптике весь будущий секс казался всего лишь входом в открытый любому тесный сырой лабиринт.

Анита не стала дожидаться обещанной цапли (или это все-таки был журавль?) и зашагала откуда пришла, высоко поднимая колени от утренней росы. Она казалась мне странной перекрестной рифмой ко вчерашней коридорной особе, точнее особи, – неспешно, но я осваивал новый формат идиллического оцепенения. Когда она скрылась из виду, я заметил у себя под ногами робкие всходы земляники, а кроме того, нащупал в кармане свернутую в трубку тысячу – в довершение всего я прихватил вчера их деньги. ЕГО, точнее, деньги.

С раскрасневшейся от березовой коры щекой я побрел на базу – ранние ее обитатели уже примеривались к новому дню. В номере я брезгливо разгладил порочный казначейский рулончик и впервые пригляделся к дизайнерскому решению – храм, дерево, еще храм и фигура с надписью «Ярославль», медведь с топором – судя по цвету денег, там находился изумрудный город, и почему бы не отправиться туда прямо сейчас – в конце концов, это недалеко, в детстве отсюда ходили пышного вида автобусы.

Вместо этого я схватился за телефон и компьютер. Настал час наладить хотя бы минимальные личные связи с миром – без казенных телевизоров с их несопоставимыми марлонами и чужих банкнот. Пепел тихо стоял на полу, у изголовья, как лекарство.

Компьютер включился первым с душным погребальным вздохом, и его часы показывали шесть – не еще шесть и не уже шесть, просто шесть равноудаленных зарубок посреди пустоты.

Из телефона сообщения посыпались писклявым градом, как яйца на финальном уровне в советской игрушке про волка и птицеферму. Как ни странно, ничего специально тягостного в их игре не обнаружилось, если не считать СМС от ответсека крипто-патриотического альманаха. Она напоминала о колонке в тему номера. В конце тирады стояло несколько восклицательных знаков и ни единого смайла. Альманах гордился своими умозрительными тематическими номерами: «Счастье», «Телевидение» или, к примеру, «Русское зло». С предыдущей тематикой я худо-бедно справлялся, но теперь они готовили показательный секс-выпуск, и надо было как-то отшутиться.

Чуть более интригующее послание не пойми от кого гласило: «Спасибо, что бронируете отели на "Островке". В следующем году мы планируем развивать программу лояльности, чтобы сделать ее эффективнее и ускорить процесс накопления снов. В прошлом году мы установили срок действия полученных снов – 12 месяцев со дня начисления. Обратите внимание, что 1 декабря наступит срок сгорания 100 черно-белых снов, которые были зачислены на ваш счет».

До этой минуты я не подозревал о существовании «Островка», видимо, я засветился там, когда искал позывные турбазы.

Сто черно-белых снов до первого декабря – звучало как решающий штрих к биографии.

Я завел документ, надеясь выдать хотя бы абзац на заданную тему. За каждое такое сочинение крипто-патриоты платили сорок изумрудно-ярославских тысяч.

Иных заработков в те дни не предвиделось.

В той же мере не предвиделось у меня и ни единой сколь-нибудь скользкой и соответствующей предмету мысли – разве что описать перспективы портала shame.org.

Я набрал несколько фраз и увеличил кегль Times New Roman до несуразной отметки в 36, надеясь, что за счет подобного приближения в них сами собой проступят смысловые микромиры. Не проступили, читать написанное стало не только противно, но и больно глазам, и я захлопнул ноутбук, как крышку очередного мусоропровода, отключив попутно и телефон.

Я побежал к завтраку, чтобы не столкнуться со вчерашним соседом, и хотя бы это мне удалось. Людей в банкетном зале было немного, но они вызывающе звонко и слаженно работали приборами, исполняя ни с чем не сравнимую мессу утреннего насыщения.

Через стол от меня завтракали мужчина и женщина ближневосточного вида и благополучных средних лет, он тоже преувеличенно громко мешал ложечкой сахар в стакане, как будто вызванивал в колокол какой-то алармический благовест. Женщина не ела и только всматривалась в занавешенное окно, за которым растекался холодный утренний свет.

Вместо вчерашнего омлета была выставлена горстка вареных яиц терракотового окраса. Я съел два и во внезапном походном спазме запасливости прихватил с собой третье.

Когда я добрался до тихой гавани, объект уже поджидал меня.

Вид у лодочника был решительный и отдохнувший – хороводная зарядка, очевидно, прошла по расписанию, а иных дел не предвиделось.

От безделья он облачился в потертый камуфляж, что делало его похожим на диверсанта-перебежчика – привычного атаковать преимущественно со спины и в случае чего быстро переприсягнуть, а подобный случай чего в среде этих единичных мужичков-чрезвычайников выпадает, очевидно, через раз.

На сей раз я заговорил первым и занимался этим минут пять, до легкой ссадины в горле. Я отродясь не бывал ни на исповеди, ни на терапии, однако страсть к скоропостижным признаниям и прочей чистосердечности определенно у меня в крови. Откровенность – мое ремесло, по-шекспировски говаривал Райкин в одной из своих дьявольских миниатюр.

Когда мне было лет пять и я уже мог сносно читать, кто-то позвонил домой, и я схватил алую трубку. Мама не любила отвечать на звонки, поэтому опередить ее было нетрудно.

Женщина с той стороны ошиблась номером, но я не отпустил ее, предложив послушать, как я читаю «Винни Пуха». Она согласилась, и я отбарабанил ей главу про Слонопотама целиком и уже собирался перейти к шестой части про день рождения осла, но тут мама, войдя в комнату, с тревожным изумлением на лице оборвала нашу горячую линию.

Сегодня некому было меня остановить, и, хотя мой монолог был бесконечно далек от Милна с Заходером, лодочник сидел послушно, не перебивал, но и не вникал, напоминая собой некий сгорбленный фосфоресцирующий шиш. Пока я распинался, он обстругивал ножом большой бестолковый кусок полена.

Нож был замотан бежевой изолентой, почти как моя амфора, история которой как раз подходила к концу. Когда я умолк, от древесины оставалась длинная хищная заноза. Пришлось добавить еще рассказ о ночной встрече в коридоре. Очень короткий рассказ. Я так запинался в своих показаниях, что под конец чувствовал себя скопищем запятых.

– А в лицо не заглядывали? Какого цвета было? – спросил он с заведомым унынием в голосе и, не рассчитывая на ответ, принялся меня изводить. В сущности, иного я не заслуживал.

– Я вам вчера звонил, так сказать, сделать небольшое предуведомление… Там обычно смотрят по цвету, что и как, через него потом докручивают послание. Но, как правило, такие вещи – это чистое совпадение, – объявил он. – Самим ни горячо ни холодно, а на вас такое вообще не распространяется, да и с чего бы? С дамой в лифте постояли рядом – так и относитесь. Астральный цех. Хотя это знак!

Он снова чиркнул ножом, окончательно превратив свое рукоделье в подобие деревянной спицы или, может быть, шомпола.

Я попросил уточнить насчет лифта и особенно знаков.

– Знак определенной, скажем так, привязки, – почти съязвил он. – Лярвы идут сверху, духи – из земли. Там важно понимать – кто по званию, а кто по необходимости. Но это кто дальше занырнул, а вы-то еще в парилку не зашли, поэтому…

Он задумался на какое-то очень долгое мгновение.

– Поэтому сейчас полезно поработать с землей, – решительно продолжил он. – Но не переигрывать, а то здоровье себе пошатнем, скажем так. А с другой стороны, это все из той области, когда… не получается почувствовать. Да! Но! На будущее, если возникнет желание пообщаться, тогда мы встаем вот как камыш, внутри чувствуем пустоту, это обязательное условие, – и начинаем покачиваться из стороны в сторону, закрыв глаза. Попробуйте, – предложил он.

Раскачиваться я не стал – вместо этого не спрося взял его нож, который он отложил в сторону. Лезвие выглядело тяжелым и грозным, но в руку ложилось как-то по-домашнему, словно половник.

– На том уровне душа выходит через рот, – продолжал он. – Это похоже на мыльный пузырь, вы его сами аккуратно формируете. Нолик такой. Или нулик. Не знаю, как тут точнее сказать. Бояться не надо, он не лопается. Но и назад тоже никак – нужно довести до определенного состояния, вашего состояния, и отпустить. Вот научиться придавать душе форму – скажем так, это оно и есть. К этому долго идут, но потом такие пузыри можно туда-сюда гонять, ничего сложного.

Состязания в риторике никогда не являлись моей сильной стороной, для меня это было чем-то вроде умения бледнеть и краснеть одновременно. Просить противно, требовать не получалось – отсюда законный ноль в остатке.

– А чего из земли в воду? – человек в камуфляже перешел к рассмотрению моего дела. – Это если из огня, то можно как угодно – в землю, в реку, хоть на воздух. Из земли уже назад не берут. Тем более сюда, – он ткнул пальцем в озеро. – Тут тихо не будет. Не растворим! Наоборот, растрясем. Это сейчас озеро чистое, но так было не всегда. Как бы сказать – не та здесь вода, которую ногой пробуют. С ней по-иному общаются. Поскольку она очистилась через агонию. По этой воде нужно учиться ползти. Да ноги вообще атавизм!

Он что-то еще вещал про водоохранную зону, периодически совершая правой кистью неопределенное вращательное движение.

Я смотрел на его лицо, или даже чело. Глаза с переносицей формировали амбразуру на набитом черепе. Передо мной было то, что в средневековых примерах называли «душой не вполне доброй». Мне не сильно улыбалось, что он уже вовсю включал меня в свое артельное множество – растворим, растрясем, еще чего придумаем?

Впрочем, внутри себя он как будто действительно был не вполне один. Я начал думать, что я там тоже, возможно, обретаюсь, где-то глубоко внутри, по ту сторону амбразуры. Он и разговор начинал не издалека, а как-то из глубины. Оттуда перло что-то незатверженное, не вполне укладывающееся в слова – гнетущая небрежная непростота.

Речь его была достаточно рудиментарной, но по-своему выпуклой, словно он загодя упражнялся с советским словарем синонимов порочно-желтого цвета. Цвет того словаря был выбран правильно, поиск лишних слов имеет точно сладострастную природу. В продолжение темы можно было с уверенностью предположить, что он пишет без орфографических ошибок. Блатовать и материться тоже не в его канонах.

Сегодня он произносил особенно много слов, сильно больше, чем того требовали приличия. Скорее всего, продолжал читать незнакомкам «Винни Пуха» по сей день.

Впрочем, для него, кажется, все живое было в роли незнакомок – не получалось представить этого человека чьим-то сыном, братом или отцом. Ему скорее к лицу были зигзагообразные связи – деверь, шурин, сват и прочий увертливый сородич, таинственный свадебный гость с третьей стороны. В репертуаре группы Bauhaus была песня под названием «Третий дядя» – похоже, я отыскал ее референта.

– А вы хорошо там прибрались, на могиле? – осведомился он.

Я вспомнил женщину, омывающую камень, лопатку, полетевшую в мусоропровод, оглашенного Женю Осина – все это показалось бесконечно далеким и по-своему праздничным.

– Мы подчищаем следы по определенным правилам. Или другой вариант, – третий дядя выдержал паузу и сощурился, – растворяем их, вот примерно как вы запланировали. Я потом покажу. Да! Но! Мы меняем следы на знаки – вот их надо учиться формировать самому.

Подобно тому как я не успевал отвечать на его упреждающие, рассчитанные исключительно на посторонний слух вопросы, так же незаметно в его россказнях (и моих планах) появился новый персонаж и по умолчанию необходимый участник будущего предприятия – некто отец Даниил, обладатель рыбацкой надувной лодки, потенциальный волшебный помощник, очевидно, это его анонсы православных бесед висели в регистратуре. Кажется, они случались по четвергам, то есть последняя состоялась вчера.

Отец Даниил решительно не входил в мои планы – ни вчера, ни сегодня, ни когда бы то ни было еще. Я напомнил каким-то затекшим голосом, что лодка мне нужна не для рыбной ловли.

– А что ж я вам тут, прогулочный катер добуду? – нахохлился он, коротко чихнул и сказал, что это правда.

В ответ я со всей скопившейся дури запустил нож в ближайшую сосну. Изолентовое лезвие воткнулось с первого раза – к моему внезапному удивлению и к его резкому неудовольствию.

– Это не для того нож, – сухо сказал он и тут же спохватился: – Хотя какой это нож! Старые мастера ножом называют только то, что от тридцати сантиметров. А вообще кидают вот так, – он крутанулся на месте вьюном, – отталкиваясь от земли ногой. Но кидать нужно долго. Главный признак – появление тошноты. И потом должен такой как бы шафрановый глобус появиться перед глазами. Вот это будет оно.

Он выудил разоблаченный недонож из коры, убрал в чехол, положил в нагрудный карман и стал развивать новую тему.

– Нож здесь надо носить: если медведь заломает, с пояса не успеешь вынуть – он за голову сразу хватает. А вот от рыси нож не помогает, – добавил он с некоторым удовлетворением. – Самый опасный зверь. Если ее разозлить, пикирует с дерева ровно на плечо, точность до сантиметра, сразу рвет артерии. В секунду!

Он машинально повел плечом, будто уже убаюкивал эту пятнистую кошку, прыгнувшую на шею.

– Любопытно, вот вы вчера обходили озеро против часовой стрелки, – вдруг сказал он.

Я пояснил, что привык к такому маршруту с детства, а часов не ношу с тех же времен. Меня понемногу втягивало в утренний хоровод вокруг деревьев, и в этом помрачении чувствовалась особая предательски-ароматная ферментация времени.

– Очень хорошо! – обрадовался человек. – Нам надо сперва покрошить событие! Делают так: сначала ожидают чего-нибудь в промежутке примерно одной секунды. Захотеть и немного подождать. Это на первое время так, потом идут дальше, но такое не всем надо. Подумайте, чего вы хотите не завтра, не от меня, не от себя, не через пять минут, а в следующее мгновение? Даже еще раньше! До мгновения? До всякого сейчас?

Сейчас ли или до всякого сейчас, но мне мучительно захотелось оказаться в своей разбитной съемной квартире с компакт-дисками, голубятней за окном и магазином «Элитный алкоголь – 24 часа в сутки», то есть в промежутке каждой секунды, в пешей доступности, но вслух этого не сказал. Лодочник расхаживал вокруг, норовисто рассуждая:

– Сначала мы работаем, скажем так, на предвкушение, а потом учимся идти в обратную сторону – но на такую короткую дистанцию, что память не успевает ее запеленговать. Не добивает туда. Ничего не помним, ни о чем не жалеем – тут так! Задача – посмотреть назад, не оборачиваясь. Очень важная работа. Разные вояки обычно называют эту штуку маятником, но это очень приблизительно.

При упоминании вояк его слегка перекосило, и он принялся отыгрывать назад – я начинал привыкать к его манере.

– Вообще, любую информацию надо на десять делить – особенно от вояк всяких. А у некоторых, наоборот, умножать, – усмехнулся он. – Но таких некоторых очень сложно обнаружить, а уж тем более разговорить их. Да! Но! Мы никого не слушаем и забираемся в нутро секунды. И смотрим, какого она там изнутри цвета. Вот это очень важно.