Текст книги "Аберистуит, любовь моя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/aberistuit-lyubov-moya-1796.jpg)
Автор книги: Малколм Прайс
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава 2
Никакой вывески, возвещавшей, что здесь находится самое злачное ночное заведение Уэльса, не было. Только неброская черная дверь притулилась меж диккенсовских эркеров Патриарх-стрит. В лавках по одной стороне торговали валлийскими сливочными помадками, сланцевыми барометрами и пресс-папье из полированных пляжных окаменелостей. А на другой располагался магазин поношенного платья, которым владела Армия спасения – «Одежный Спас». У клубной двери не было особых примет, разве что иудино око глазка да алая цифра «шесть» – и только если приглядеться повнимательней к дверному колокольчику справа от двери, можно было увидеть простые слова: «Мулен-Вош, Буат де Нюи». Когда я в начале одиннадцатого подошел к клубу, миссис Ллантрисант и миссис Абергинолуэн из «Лиги Милостивого Иисуса, Карающего Разврат» едва заступили в свой пикет.
– Добрый вечер, мистер Найт!
– Добрый, миссис Ллантрисант! Какая вы сегодня шикарная – сделали новую прическу, да?
– Не угадали, мистер Найт, другая обновка.
Она приподняла каблук и сделала пируэт на мыске, чтобы показать товар лицом. Я пристально оглядел ее: что еще за обновка?
– Ну же! Не замечаете? Просто беда с этими мужчинами!
– Да никак это новые ортопедические башмачки, я прав?
Она просияла и наклонилась, чтобы полюбоваться ими самой.
– Сегодня утром получила; импортные, аж из самого Милана: телячьей кожи, а внутри овчина – при том еще и гипоаллергенные, так что и кот не чихнет.
Подошла миссис Абергинолуэн:
– Никак в клуб собираетесь?
– Дай, думаю, зайду.
– Успокоительной настоечки с собой не дать, мистер Найт? Не помешает.
– На что она мне, горемычному?
– Мало ли. Чтобы гормончики не разбушевались. Лучше перебдеть, чем пожалеть.
– Честно говоря, ни к чему безлошадному конюшню запирать!
Клуб представлял собой тускло освещенную вереницу погребов, между которыми снесли стены. В оформлении главенствовала морская тематика – с потолка свисали рыбацкие сети, повсюду громоздился корабельный хлам. Сбоку имелась приступочка, служившая сценой. Ее обрамляла мишура, сверкавшая в лучах софитов, по центру одиноко высился микрофон. У сцены теснились столы, украшенные масляными лампами, чуть подальше имелись места позаковыристей и поукромнее – диванчики из распиленных пополам и обитых подушками кораклов[8]8
Коракл – в Ирландии и Уэльсе рыбачья лодка, сплетенная из ивняка и обтянутая кожей или брезентом.
[Закрыть] и гичек. В дальнем углу за алым канатом сушил весла целый рыбачий баркас, доступный только Друидам и высокопоставленным партийным деятелям. Между столиками волновалось море из сухого льда, которое окрашивали в синий и бирюзовый запутавшиеся в потолочных сетях светящиеся пластиковые рыбы. Эффект был чудесный, его затмевало только самое ценное достояние клуба – Увеселительная Команда, девочки «Мулена», как мы их ласково называли. В их задачу входило радовать всех и каждого. Их форменные костюмы, по мере возможностей маскарадного подвальчика Дая Торт-Кидая, имели отношение к морю. Тут были юнги и пираты; капитаны, контрабандисты и русалки. А также, по необъяснимой причине, одна девушка в национальном валлийском костюме и две Марии-Антуанетты.
Швейцар-Офицером в смокинге я был препровожден к столику у сцены. Согласно анонсу, Мивануи должна была выйти на сцену в восемь, но никогда не появлялась раньше одиннадцати, потому я заказал ром и поразмыслил, что бы мог означать обыск у меня в конторе. Человек из «Ортопедо-Башмачка» сказал, что видел, как группа мужчин второпях покинула помещение и уехала в розовато-лиловом «монтего» с затемненными стеклами. На таких автомобилях ездит только один тип людей – Друиды. Я подумал, насколько полно щупальца их организации оплели наш город; как они проникли в каждую ямку и щелку, контролируют все аспекты жизни – и общественную деятельность, и те делишки, которые стыдятся белого света. Как они организовали преступность и тех людей, которым по должности положено с нею бороться; как они отхватывают свой кусок и там, и там. Все уже к этому привыкли, легко позабыли, что так было не всегда. Когда-то Друиды просто организовывали Айстедвод,[9]9
Айстедвод – валлийский национальный фестиваль песни, музыки и литературы.
[Закрыть] лицензировали применение заклятий и оценивали поэзию. В школе мы изо всех сил толкались у дверей в актовый зал, чтобы Великий Маг, когда он приходил из храма выступить перед молодежью, потрепал нас по голове. В какой момент все изменилось? С каких пор матери стали затаскивать детишек в магазины при виде человека в мантии? Когда Друиды превратились в гангстеров с омелой? Не тогда ли, когда стали носить стихари специального покроя? Не в тот ли день, когда обычные простыни, наволочки и выкрашенные белой водоэмульсионкой резиновые сапоги перестали соответствовать? Или это был день, когда Лавспуна, учителя валлийского с замашками мессии, сделали Великим Магом? И первые лица стали сажать на рясы красные и черные пятна, обозначая свое место в иерархии, как «далеки»[10]10
«Далеки» – персонажи британского телесериала «Доктор Кто» (1963–1989), инопланетная кибер-раса одержимая идеей вселенского господства.
[Закрыть] по телику? Само собой, теперь-то они вовсе отринули простыни ради превосходных суонсийских костюмов и шелковых носовых платочков.
Я заказал еще порцию выпивки и подумал про ущерб, нанесенный моей конторе. Что искали? Имело ли это отношение к визиту Мивануи? Ничего не украдено. Признаться, воровать было особенно нечего, но на чердаке хранились кое-какие вещицы – я не хотел, чтобы их потревожили. Чердак имел выход в главное здание Публичной библиотеки, и я припрятал там деньжата и средства камуфляжа, на случай спешной эвакуации.
* * *
И кроме того – послание на автоответчике. Кратко и в лоб мальчишка с итальянским акцентом утверждал, что готов продать сведения об Эвансе-Башмаке, и сказал, что я должен прийти к круглосуточному Улиткову Лотку сегодня в час ночи.
Передо мной, загородив свет, появилась девушка в национальном валлийском костюме:
– Привет, красавчик!
Я насторожено посмотрел на нее:
– Привет.
Вблизи было видно, что костюм ее – лишь слабое эхо валлийского национального: баска в обтяжку, колготки-сеточки, шаль и шляпа фасона «печная труба»,[11]11
«Печная труба» – напоминающая мужской цилиндр высокая шляпа, часть национального валлийского женского костюма.
[Закрыть] насаженная под лихим углом на копну черных кудряшек.
Девица протянула мне руку:
– Я – Бьянка.
Отвергнуть протянутую руку было бы неучтиво, но я знал: пожать ее – значит опустить крепостной мост и отдать цитадель своего бумажника на милость этой девицы. Я помешкал – тогда она, улыбаясь, нетерпеливо повиляла ручкой у меня перед носом. С неохотой я взял ее за руку и потряс. Сопротивляться этим девушкам бесполезно, а раз уж сопротивляешься, – читался немой укор в их насмешливых улыбках, – то зачем вообще пришел. Она просияла и, от полноты чувств крутнувшись вокруг себя, приземлилась на свободный стул напротив.
– Мивануи сказала мне за тобой присмотреть.
Мое сердце вдруг затрепыхалось.
– Правда?
– Мм-мм, – хихикнула она. – Сама подойдет попозже, так что назначила меня помощником шерифа. Только бляху со звездой не дала – хнык-хнык!
– Ты уверена, что она имела в виду меня?
– Конечно, ты ведь Луи, так?
Я открыл рот, чтобы ответить, но издал лишь какой-то скрип. Девушка наклонилась ко мне и взъерошила мои волосы. Ее лиф опустился, и я вперился в сумрачную бездну декольте. Невольно простонав, я нашел в себе силы перевести взгляд в безопасную зону – на ее лицо. Но ущерб уже был нанесен, а надменная полусмешка-полулыбка показала, что и зарегистрирован.
– Негодный мальчишка! – проговорила она и щелкнула меня по носу.
Бьянка подвинула табурет ближе – так, чтобы мы сидели бок о бок, соприкасаясь руками, а ее волосы рассыпались по моему плечу, щекоча мне щеку. Ее кожа пылала жаром совсем рядом с моей, а влажный, животный запах волос наполнял мои ноздри, как благовоние.
– Мм-мм, теперь ясно, за что ты ей нравишься!
– Но как она узнала, что я приду? – промямлил я.
– Не знаю, наверно, ты ей сказал.
– Не говорил.
Возник официант.
– А ты говорил, что не придешь?
– Нет.
– Ну, так это то же самое. – И тут же, переведя взгляд вверх на официанта: – Бренди с кока-колой, а ему то, что он пьет.
Халдей кивнул и пошел от столика. В панике я крикнул ему вслед:
– Эй, официант, на минутку!
– Что такое? – спросила Бьянка, и чело ее затуманилось.
Я хотел спросить, сколько стоит бренди с кока-колой, но передумал. Бьянка взмахом руки отпустила официанта.
– Разве ты не хочешь отлично провести время? – проворковала она.
– Да конечно, только…
Я не договорил, взвесив, что крылось за словами Бьянки. Мивануи знала, что я приду. Я этого не говорил, и она меня не приглашала, ничего: мы это даже не обсуждали. Собственно, мне это пришло в голову только ближе к вечеру. А она знала. Не просто предполагала, что уже было бы скверно, а не сомневалась в этом настолько, что наладила ко мне свою подружку. И вот, черт возьми, я здесь.
Когда натикало 11.15, клуб стал быстро заполняться. Перед самым появлением Мивануи один Друид из-за красного каната направился в мужскую комнату, я последовал его примеру. Стоял рядом у писсуара и смотрел на него, но не делал и попытки помочиться. Спустя несколько секунд он поднял глаза. Я улыбнулся:
– Твой «монтего» у входа?
– А твое какое, мать-его, дело?
– Какие-то люди на такой же машине сегодня устроили у меня шурум-бурум. Подумал, может, ты в курсе.
Он пожал плечами:
– Я тут ни при чем.
– Похоже, они что-то искали.
– Да что ты?
– Так ты передай своим друзьям: если им от меня что-то нужно – пускай придут и попросят. Так-то оно повежливее будет.
– Я без понятия, о чем ты.
Он стряхнул член и вышел. Я вернулся за столик.
К тому времени, как я вернулся на место, в зале произошла некая перемена. Как бы повинуясь невидимому сигналу, приватные беседы одна за другой начали затихать, и спустя несколько секунд говорили только три-четыре человека. Затем два, затем – ни одного. Мы все глядели на сцену, как детишки, почуявшие в доме Деда Мороза. Потом по залу, как ветер по кукурузному полю, пробежала волна нетерпения. На сцене появился мужчина, сжал микрофон и умоляюще вскинул руку, чтобы утихомирить взбудораженную толпу.
– Ну, все, успокойтесь, успокойтесь!
Разом заскрипели стулья – люди развернулись к сцене.
– Успокойтесь, у нас впереди долгое представление, и мы не сможем начать, пока вы нам не позволите.
Конферансье сделал паузу, как бы для того, чтобы провести уважительный водораздел между своей персоной и той, в которую он собирался на время воплотиться. Поправив галстук-бабочку, он заговорил голосом, позаимствованным из времен Старинного Мюзик-Холла.
– Милорды, дамы и господа, – начал он под рев ликования. – Барды и Первосвященники, вновь пришел час приветствовать нашу очаровательную песнопевицу из Сент-Асафа…
– Оооох! – пронеслось по залу.
– Лакомство из Лампетера… фею фермеров… диво Друидов…
– Ааахх! – пронеслось по залу.
– Бэби, без которой безумствуют безгрешные барды…
Зрители разразились громовым «Уоуао!».
– Леди и джентльмены, представляю вам кокетливую конфетку, крошечную, как коракл, красотку из Кумтиди! Порей[12]12
Лук-порей – национальный символ Уэльса.
[Закрыть] песнопений! Легендарный лилейный лавспун[13]13
Лавспун (от англ. love spoon, «ложка любви») – популярный валлийский талисман-оберег в виде ложки с ручкой, украшенной затейливой резьбой. Вырезается из цельного куска дерева влюбленными юношами своим суженым.
[Закрыть] из Ллавихангел-и-Крейтина, неповторимая и неизбывная, единственная валлийская сирена – Мивануи М-о-н-т-е-с!
Аплодисменты не смолкали добрых три минуты. Тем временем и без того тусклые огни вконец потускнели, так что в зале вспыхивали только огоньки сигарет в зубах зрителей да мелькали тени на сцене. Затем вдруг занялась заря в виде прожектора, нацеленного на сверкающий бледно-голубой шелк вечернего туалета Мивануи.
Она спела все издавна любимые номера: «Давид из Белого Камня»;[14]14
Старинная валлийская песня.
[Закрыть] старинный валлийский гимн «Чистое сердце»; «Уна палома бланка»;[15]15
Una Paloma Bianca («Белая голубка») – испанская народная песня.
[Закрыть] и, конечно, – «Мивануи».[16]16
Мивануи – по валлийской легенде тщеславная красавица, дочь графа Арундейла, отвергла любовь юного барда. Убитый горем, он сложил эту песню.
[Закрыть] Все слышали их уже тысячи раз, но всем было на это наплевать. Это была классная программа, и длилась она больше часа. Под конец Мивануи спустилась со сцены и, как менестрель, прошлась между столиками, подразнивая мужчин, которые добродушно старались ее за что-нибудь ухватить. Я старался не попасться ей на глаза, но это было невозможно. На хоровом финале «Мивануи» она остановилась у моего столика. Я медленно поднял глаза от стакана, наши взгляды встретились, и она – к невыразимой досаде зрителей – изящно вынула из своей прически розовый бутон и кинула его мне на колени. Затем огни погасли.
Снаружи, много позже, ночь стала холодной и воздух наполнила влажная взвесь – что-то среднее между дождем и моросью. Было примерно минут пять первого, и улицы опустели, разве что порой одинокий прохожий пьяно ковылял к дому. Подняв воротник, я шел по Набережной мимо старого университетского корпуса к холму Конституции. Неоновые персонажи мультфильмов у меня над головой сияли в ночи электрическими улыбками, а на другой стороне улицы высоко в стене колледжа застыл в мозаике Старик Время. Его длинная белая борода и песочные часы предупреждали всех, кто поднимал взгляд, – причем на том языке, который всем был понятен, – что для всякого человека на Земле час закрытия заведения близок.
К тому времени, когда я дошел до Улиткова Лотка, морось решила наконец превратиться в дождь, который, налетая с моря, вовсю хлестал меня по лицу. У ларька было тихо: никого, кроме паренька-продавца – прыщавого подростка в зачуханном белом халате и дурацком картонном колпаке. Я заказал «фирменное» и подождал, когда юнец смерит меня настороженным взглядом; в такой час неприятности всегда неподалеку. Инстинкт давно сказал мне, что мальчишка с автоответчика не придет, но надо покараулить на всякий случай. И я сидел, мрачно похрустывая набитыми песком маринованными деликатесами. Спустя полчаса, промокнув до костей, я сдался и ушел.
Когда я вернулся домой, в кабинете кто-то был – стоял у окна спиной ко мне. Это заглянул детектив-инспектор Лли-нос. Невысокий и кряжистый с вечно усталым печальным взглядом.
Поздновато возвращаешься, – сказал он, не оборачиваясь.
– Это полиции касается?
– Смотря чем занимаешься.
Я отправился на кухоньку, снял с сушилки два стакана и налил нам обоим рому. К моему возвращению инспектор сидел на клиентском стуле – точь-в-точь как Мивануи днем. Казалось, с тех пор прошел год.
– Что поделываешь?
Я помедлил несколько секунд, давая ромовому огню разогнать сырость поздней ночи.
– В «Мулен» ходил.
– Знаю. Что потом делал?
– Пошел пройтись.
– Пройтись? – Инспектор сделал вид, что задумался над моим ответом. – Миленько. Куда-то конкретно?
– Да нет. Просто туда-сюда.
Интересно, думал я, к чему он клонит; не поболтать же пришел.
– С девушкой был?
Я покачал головой.
– А то может с мальчиками?
Я налил еще рому и сонно посмотрел на него.
Инспектор вздохнул. За годы службы в аберистуитских органах он всего навидался, и его уже не задевало ничто. Точно так же человек, который убирает за ослами на Набережной, давно уже не обращает внимания, что именно он сметает в свой совок. Мне уже пару раз приходилось с ним сталкиваться. Между нами установилось своего рода вынужденное перемирие. Как и всякий легавый, он терпеть не мог, когда по его территории рыскают частные ищейки. За это я не держал на него зла; в свое время, когда я служил патрульным в Суонси, я и сам этого терпеть не мог. Но я имел право на оперативную деятельность – пока держался в определенных рамках; и если не выходил за них, он меня терпел. Ключевое требование одно: я должен контактировать с ним напрямую; в этом случае все шло сравнительно гладко. Но если я, как он выражался, играл «в дурачки», он мог быть очень, очень жестким. Как ни печально, инстинкт подсказывал мне, что в этот раз мне предстоит играть «в дурачки».
Он медленно выпил свой ром и начал сызнова:
– У вас с кем-то была назначена встреча сегодня?
Я покачал головой.
– У вас была назначена встреча с Джузеппе Бронзини?
После секундной паузы я спросил:
– С кем?
Он рассмеялся. Я замешкался лишь на долю секунды, но пронырливый легавый это заметил. Направление беседы мне не нравилось.
– Мы переговорили с его матерью; он сказал ей, что сегодня вечером собирается встретиться с тобой.
– Ллинос, что тебе, мать-его, надо?
Он полез в карман и достал оттуда визитку, которую сегодня утром я дал Амбе Полундре.
– Узнаешь?
– Похоже, одна из моих карточек.
Ллинос оглядел ее так, словно только что заметил.
– Она самая! – Он щелкнул по карточке большим пальцем. – Ее мы нашли у Бронзини сегодня вечером. Полагаю, объяснить это вы не сможете?
– Бронзини?
– Да. Кстати, он умер.
Я уставился на него – у меня в желудке затрепыхался страх. Ллинос вздернул бровь, торопя меня с объяснениями.
– Я сходил в «Мулен», после чего пошел пройтись. Съел несколько улиток и вернулся домой. Никакой встречи у меня не намечалось. И этого парнишку я в жизни не видел. – Время играть «в дурачки».
– Часом не знаешь, где он мог раздобыть твою карточку?
– Понятия не имею. Может, с полу подобрал?
Усталый детектив поднял глаза к потолку и обдумал мой ответ с саркастическим глубокомыслием.
– Ясно, – продолжил он. – Значит, погибшего мальчика вы никогда не видели. О встрече сегодня ночью с ним не договаривались, просто – пошли прошвырнуться. Гм. – Он разглядывал мою историю, как шляпу: видно, что не налезет, но примерить-то надо, чтоб ей не обидно было. – И карточку твою, говоришь, он небось с полу подобрал. Хм-мм. А не подскажешь, зачем он ее себе в задницу засунул?
Глава 3
Дверь камеры всю ночь с лязгом открывалась и с грохотом закрывалась – ритмично, как копер. Я сидел в углу, не сводя воспаленных красных глаз с жуткого хоровода лиц: забулдыги и пьяницы; сутенеры и сводники; юные простофили и старые простофили; жучки из бильярдных и карманники; буяны, перебравшие «Вимто», карточные шулеры и ловкие игроки в монетку; моряки, ловцы омаров и проститутки с гольф-поля; однорукий из круглосуточной кондитерской, денди и судомойки, а также пьяные школьные учителя; огнеходцы, улиткоеды, первосвященники и просто священники, лиходеи и головорезы; бездомные, беспризорные, похитители ванили и воры торфа; клерк из библиотеки и машинист Великого Малого Поезда Уэльса… это бесконечная череда. Примерно в два часа ночи привели мистера Джайлза, школьного садовника; двадцать лет назад, когда я ходил в школу, он носил тот же трехцветный твид. Мистер Джайлз осел на скамью У стенки и закрыл лицо руками. Всем здесь было несладко, но ему, похоже, приходилось тяжелее всех. Я к нему подошел.
– Мистер Джайлз? – сказал я, нежно кладя руку на его широкую спину. Рука ощутила молчаливые всхлипы, сотрясавшие его крупную фигуру. – Мистер Джайлз?
Он поднял голову. Он был другом моего отца и хорошо меня знал.
– Луи!
– С вами все в порядке?
– Ох, нет, нет, нет, нет, нет, не в порядке!
– Они вас избивали?
Он покачал головой.
– За что вас загребли?
– Мне не сказали.
Я кивнул. Все как всегда. Процедурой задержания, описанной в брошюрах Канцелярии Ее Величества, и не пахло – у Ллиноса были свои методы. Большинство народу сажали в холодную, держали там ночь и наутро выкидывали на улицу без всяких обвинений и бумажных формальностей. Это хорошо влияло на статистику раскрываемости.
– Но я-то знаю, что к чему, – сказал мистер Джайлз. – Все из-за этой собаки.
– Какой еще собаки?
– Там, в школе. Он собирается ее на меня повесить. Это же несправедливо.
Он опять уткнулся лицом в руки. Я первый раз видел мистера Джайлза в таком состоянии. Для человека, который просидел всю жизнь в сарайчике для инструментов в уголке стадиона при школе Св. Луддита, на ночь меняя свою мотыгу на дубинку сторожа, стойкость была образом жизни. Вероятно, он расчувствовался от выпитого.
– Так что там насчет собаки?
Он ответил, не отнимая ладоней от лица:
– Один из мальчишек Бронзини пришиб собаку миссис Морган, а обвиняют меня.
Начался новый приступ безмолвных всхлипов; я ласково потрепал его по плечу и отошел, оставив его наедине с болью.
Незадолго до завтрака Ллинос меня выпустил. Жмурясь от яркого утреннего солнца, я стоял на крыльце тюрьмы.
– Ты меня отпускаешь?
Он кивнул:
– Есть у тебя друзья в высших сферах.
– Вот так новость.
Он повернулся, чтобы зайти внутрь.
– Но такие, что я бы тебе не позавидовал.
Я сошел на тротуар.
– Слышь, топтун! – крикнул он мне вслед. Я остановился и обернулся. – Этот пацан, Бронзини… там убийство. Дело серьезное. Частным сыщикам соваться нечего, понял?
– Само собой.
– Если я застукаю, что ты там что-то разнюхиваешь, смотри, устроим тебе… поскользнешься на ступеньках участка.
Я ничего не ответил и пошел прочь. В городе на этих ступеньках поскользнулось жуткое количество людей.
– Кьеркегор или Хайдеггер, мистер Найт?
– Извините, Сослан, сдаюсь.
– Провожу неделю экзистенциализма; моя новейшая рекламная акция.
– Дайте-ка мне мятное с шоколадной крошкой и вафелькой абсурда.
– Сей секунд.
Соспановское фирменное: единственный легальный препарат против сарказмов аберистуитского полицейского.
Сослан подтолкнул деньги обратно.
Уже оплачено; вон тем джентльменом. – Он махнул черпаком для мороженого в сторону скамейки у лееров. Там восседал мужчина в белом кримпленовом костюме «сафари», ярко сверкавшем в лучах утреннего солнца. Это был Валентин из бутика, «переговорщик» Друидов. Я подошел.
– Миленький костюмчик.
Он поглядел на ткань рукава, словно увидел ее впервые.
– Катфефвенная материя, – прошепелявил он. – Вафли бы как-нибудь в магавин, я бы органивовал вам хорофую тфену.
– Если только соберусь на сафари – зайду.
– Прифядьте.
– Спасибо, я постою. Что вам надо?
Он помедлил, словно бы аккуратно взвешивая каждое слово.
– У ваф имеетфя… э… фкавем, «предмет», который интерефует мою органиватфию.
Я слизнул еще мороженого.
– Неужели?
– Вы понимаете о тфем ретфь?
– Возможно. – Я не имел ни малейшего понятия.
– Его дала вам Мивануи.
– А, вот оно что! – Я по-прежнему не имел понятия.
– Мы бы хотели его выкупить.
– Очень мило.
– Мы отфень милые люди, мифтер Найт.
– Поэтому и разгромили мою контору?
Как бы извиняясь, он воздел руку:
– Офибка, отфень дофадно. Мы с превеликим удовольфтвием компенфируем вам урон – в обмен, конефно, на данный предмет.
Я задумчиво поджал губы:
– Сколько?
Валентин улыбнулся, приоткрыв просвет между передними зубами.
– Мы люди равумные; не фтанем мелотфиться из-за пары фунтов. Фкавем, два куфка?
Я поразмыслил.
– Это не компенсирует стоимость поломанной мебели.
Он засмеялся и хлопнул себя по коленям, вставая.
– Фудя по тому, фто я флыфал, мебель в вафей конторе не фтоила и пятидефяти пенфов. Два куфка – это отфень ффедро.
– Как насчет пяти?
– Боюфь, не пойдет. Ефть ведь еффе и фкрытые рафходы, их тове надо утфитывать; рафходы, которые вы понефете, если вдруг мы обнарувим, фто быть милыми для наф – неповволительная рофкоф.
И он порывисто удалился по набережной в сторону Оркестровой эстрады, а я смотрел ему вслед. Когда я обернулся, у ног моих, не сводя с меня глаз и вежливо облизываясь, сидел Лабрадор. Я поглядел на мороженое:
– Ты уверен? Оно, между прочим, куплено на деньги Друидов.
Пес утвердительно облизнул морду, и я подкинул мороженое в воздух. Пес прыгнул и схватил его еще на взлете.
* * *
Когда я вернулся в контору, на клиентском стуле сидела Амба Полундра.
– Не повезло этому парнишке, Бронзини, – сказала она невозмутимо.
– Так ты слышала?
– Это ты?
– Что – я?
– Его убил? Говорят, полиция тебя арестовала. Значит, есть основания тебя подозревать, не так ли?
Я чуть не поперхнулся.
– Ах ты, мелкая… паршивка!
– Не стоит обижаться. Я лишь сопоставляю факты.
– Да ну? Тогда объясни-ка мне факт: при покойнике обнаружили визитку, которую я давал тебе.
Она чуть не удивилась, но тут же залезла в карман и достала мою визитку.
– Она все время была у меня; а ты упомянул меня в полиции?
– Нет.
Она вперила в меня пристальнейший взгляд:
– Точно?
– Слово скаута.
– Гм-м. О'кей. И кто это, по-твоему, учинил?
– Без понятия.
– Ну это мы быстро выясним.
– Постой-ка, дитятко, какие такие «мы»?
– Я решила тебе помочь в этом дельце.
– Да ты что!
– Как напарник.
– То есть, судя по моему виду, мне без напарника не обойтись?
– С моей точки зрения – да.
– Ах неужели?
– Ну.
– Тебе в школу не пора?
Не удостоив меня ответом, она соскользнула со стула и принялась расхаживать по комнате.
– Много я не прошу. Пятьдесят пенсов в день.
Я расхохотался:
– Это на пятьдесят пенсов больше, чем я зарабатываю обычно.
Она подошла к карте города:
– Нам понадобятся красные булавочки.
– На что?
– Увязывать все убийства. Нам понадобятся расписания автобусов, показания свидетелей, компьютерный банк данных и энное количество свежезаваренного кофе. Ах да! – сказала она, отворачиваясь от карты. – Если ты не против, мне, возможно, понадобится твой диван – над этим дельцем придется засиживаться допоздна.
– А что, если новых убийств не произойдет?
Он уставилась на меня:
– Ты о чем?
– Бронзини убит, это всего одна красная булавка… Может, где-то в столе у меня и завалялась. Незачем тратиться на целую коробку. А обязательно красную?
Амба вынула пачку сигарет и буднично сказала:
– Парень, ты – молоток. Чуть меня не одурачил.
– Тебе кто разрешил курить?
– Успокойся, я открою окошко.
– В смысле, рано тебе еще курить.
– Какой из тебя сыщик, если ты не куришь? – Она закатила глаза и со всевозможным драматизмом обиженно спрятала пачку. Потом села.
Некоторое время мы не говорили ни слова; атмосфера легкого антагонизма бесшумно сгущалась. Мы оба знали – тот, кто первым заговорит, проиграл. Она принялась постукивать пальцами по крышке стола. Провалиться мне, если я заговорю первым. Поерзав, я закинул локоть на спинку стула. Эта пакостница скопировала мою позу.
– Слушай, дружок, ну это же… – сказал я наконец.
Она принялась считать, нарочито по-детски загибая пальчики:
– Бронзини, Мозгли, Ллуэллин и Эванс-Башмак.
Я подозрительно уставился на нее:
– Что?
– Уже четыре булавочки, тебе не кажется?
– Ч… что ты такое говоришь?
– О'кей, допускаю, что Эванс официально еще не мертв. Может, полбулавки, но я это говорю исключительно из любезности к тебе. Скоро понадобится целая.
– Эванс-Башмак?
– Уже сейчас, наверно, орудует фомкой – вскрывает райские врата.
– Амба! – сказал я резко.
– Пора святому Петру овчарочку заводить.
Я грохнул кулаком по столу:
– Амба, прекрати! Что ты несешь? Кто остальные двое?
– Они наверняка должны быть у тебя в досье. Полиция держит все под спудом, но ведь ты же частный сыщик, у тебя есть свои источники, правда?
Она взглянула на меня с выражением подавляющего превосходства.
Аберистуит – отличное местечко для знатоков иронии. Самый недозагруженный служащий в городе – Мейри-он, криминальный репортер «Газетт»: рабочих часов в году у него меньше, чем у Деда Мороза. Не потому что нет материала. Событий хватило бы на сверхурочную работу целому отделу, но газету финансируют те же люди, что владеют отелями на побережье, и Призрачным поездом, и полем для гольфа, и разными прочими составляющими туристической инфраструктуры. Почитаешь «Газетт» – и впору подумать, что город населяют тибетские монахи. И вот мы с Мейрионом засели на террасе кафе «Приморский утес», над полем для Безумного гольфа.
– На данный момент у нас трое мертвых школьников, – сказал он, задумчиво посасывая блэкпулский леденец. – Все из одного класса. Бронзини, Ллуэллин и Мозгли; плюс до сих пор не найден Эванс-Башмак.
Явилась официантка, и я заказал ассорти.
– От публики, естественно, все скрывается. И я тебе ничего не говорил.
– И как они умерли?
Он вынул леденец изо рта.
– Мозгли свалился в один из чанов с сычужной закваской на сыроварнях. Бронзини и Ллуэллин – оба получили «цветочки-плевочки».
– С ядом кобры?
– С неким нейротоксином.
Я присвистнул. Старый трюк. Послать пареньку игрушку-брызгалку из лавки розыгрышей, которая плюется водой в глаза, но зарядить ее ядом кобры.
– И кто это мог сделать, есть мысли?
– Трудно сказать. Трое из этих парней были одним мирром мазаны. Ллуэллин, и Бронзини, и Эванс-Башмак – хулиганы. Известно, что к ним не пылали большой любовью банды из Южного Аберистуита – «бдительные» или как их там теперь. А Мозгли – другой коленкор. Вундеркинд. «Кембрийский Моцарт», как его называли. По истории отличник; да практически по всем предметам, за которые брался. Все прошлое лето переписывал прустовскую «В поисках утраченного времени». Рунами.
Я восхищенно вздохнул:
– Ух ты! Я «мама мыла раму» не осилю.
– Обычно Мозгли к таким парням и близко не подходил, если не хотел приключений на свою голову.
– Так значит, у Бронзини и Ллуэллина было полно врагов, а Мозгли и гуся не мог шугануть.
– Почти что. Только и у Мозгли кое-какие враги имелись.
– Неужели?
– Мозгли устроился на леденцовую фабрику – по субботам подрабатывал в исследовательском отделе. И заинтересовался старинной великой леденцовой проблемой – так называемой Теоремой де Куинси.[17]17
Томас де Куинси (1785–1859) – английский писатель, интеллектуал, автор «Исповеди англичанина-опиомана» (1822, рус. пер. 1834).
[Закрыть] Там все очень сложно, но в общих чертах речь идет о попытках изменять надпись на леденцах, по мере углубления в толщу. То есть сначала написано «Блэкпул», а как полижешь немного, получается какой-нибудь Занзибар. Одна из недостижимых вершин леденцового искусства. И он разрешил загадку. С полпинка. Взял бумагу, ручку, логарифмические таблицы, сел и докумекал. Ну, тут его дирекция назначила главой исследовательской группы, а через неделю – пацан-то, не забывай, школьник, еще экзамены ни разу не сдавал, – через неделю он придумал, как надписи на компьютере набирать. Сэкономил кучу денег фабрике: в тот же день двадцать старых кадров с работы вылетели. Вся фабрика забастовала. Профсоюзы сказали: «Парня долой, или вы ни одного леденца на палочке в этом городе больше не сделаете». Ну и уволили мальчишку. А он им на прощанье подарочек устроил: сорок коробок леденцов с надписью «Аберистуит», а как слизнешь два раза, надпись меняется на «Я в этот леденец нассал».
Если вы пройдетесь на юг мимо Пирса и Оркестровой эстрады, окажетесь на Замковом повороте, где Набережная поворачивает, как на петлях, резко. Тут город приобретает совсем другой характер: открытая, продутая всеми ветрами полоска, бегущая к гавани, пронизана беспросветностью, и жизнь представляется там непрерывной борьбой с несущимися по ветру старыми газетами. Застроена она главным образом меблирашками, сдаваемыми внаем, да жалкими филиальчиками, которые отели, расположенные на главной Набережной, задействуют, когда заполнены под завязку. Из людей здесь можно увидать только пляжных бичей-«кладоискателей» и собаководов в парусящих плащах.
В этом-то аппендиксе, в пабе «Морской сухарь» у Гавани я и встретил мистера Джайлза.
– Утро доброе, мистер Джайлз!
Он ответил мне робким взглядом, словно стыдясь прошлой ночи:
– А, здрассьте. Все в порядке?
– Прекрасно, сами-то как?
– Ох, грех жаловаться, – произнес он стоически. Тоном, от которого у меня разрывалась сердце. Он был мягкий человек, долгие годы пестовал нежные побеги и сеянцы, но по жестокой прихоти судьбы осень жизни ему пришлось коротать служителем в школе Св. Луддита. Кому же на свете и жаловаться, как не ему?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?