Текст книги "Дракон из Перкалаба"

Потом я этот гребень положила ей. Ну, положила ей с собой. Этот гребень…

Стоп.

Я же веретку плету, а там не было этого – никуда я гребень не клала, он так и остался у Владки на затылке, все было не так – по-другому.

* * *

А пока что, когда Влада приезжала из своего Хмельницкого, куда уехала, как она говорила, за Славой, то есть не за той славой, за которой многие уезжают в другие города, не за тем Славой, который из отдела пуговиц, а за другим – за мужем, так вот, когда она приезжала из Хмельницкого, мы по-прежнему все бросали – с работы удирали, дети в школу не хотели идти, потому что ощущался праздник.

Так, надо остановиться, потому что со Славы как раз все и началось. Все – с самого начала. Как будто не было ничего и никого до того дня, когда она встретила его у своих друзей, свою любовь по имени Слава, Славочка, Славко́, как его назвали. Славко, который жил от Владки не очень далеко, в городе Хмельницком, за два больших моста, за две большие воды.

Глава восьмая
Вербовая дощечка

 
Вербовая дощечка, дощечка,
Біля мого мостечка, мостечка,
Біля мого мостечка, містечка
Там стояла Настечка, Настечка.
 
 
Вмивалась не росами, росами,
А дрібними сльозами, сльозами:
«Коли милий приїде, приїде,
Що Настонці привезе, привезе?
Сап’янові чоботи, чоботи
Косівської роботи, роботи.
В Станіславі куплені, куплені,
В Криворівні згублені, згублені!»
 

Такое здесь поют, когда девушка заручена… То есть замуж идет. Ее так поют, эту песню – верите, сердце разрывается. Мы как-то ездили компанией в горы. И сидели с Владкой вдвоем на порожке старой хаты. Нет, к Василине Владка меня не водила – никого она не водила ни к Василине, ни к деду Алайбе. Вот мы сидели. Звезды висели низко-низко. И я спросила: слушай, Павлинская, а тебе пели «Вербовую дощечку» – она ведь первый раз замуж в Вижнице выходила… Не помню, что она мне ответила, потому что мы с ней начали ее петь. И плакать отчего-то, хотя мы обе не были такими уж сентиментальными, нет.

 
Вмивалась не росами, росами,
А дрібними сльозами, сльозами.
 

Это ведь не просто песня. Это будто загово́р, будто колдовство, шаманство, словом, тайна из тех, за которыми люди, преодолевая расстояния, едут иногда за моря-океаны, в экзотические страны, в Египет, Непал, в Мексику или в Африку. А все это окружало нас с Павлинской тогда плотным кольцом совсем недалеко от нашего дома. Это была восхитительная, божественная, вещая музыка, и мы сами оказались в тот миг ее частью, когда тихонько пели:

 
«Звідки милий приїде, приїде,
Що Настонці привезе, привезе?»
 

И тогда Владка вдруг призналась, что ворожка – тогда я еще не знала, какая эта была ворожка, – что она ей воск лила в воду и на фасулях (на фасоли) гадала, что она ей сказала, что «чоловик», то есть ее муж, будет з-за тры велыки воды. И еще Владка скорей себе, чтобы понять, сказала, что ворожка эта покачала головой:

– Нашо тоби… Нашо… Йой, вода ж каламутна…

И сейчас я думаю, если эта ворожка, ее звали Василина (да какая ворожка, мольфарка она была), если она знала и так Владку любила, что ж она ее не остановила?

Я пишу эти строки сейчас и понимаю, что надо с ней, с Василиной, встретиться, чтобы все понять, во всем разобраться. Поеду к ней. Поеду. Мне это не дает покоя. Она, эта Василина, всесильная, мудрая, такое влияние на Павлинскую имела, она такие надежды на Владку возлагала, и вдруг не остановила. Поеду.

* * *

– Ну вот считаем, – предложила Владка, когда они познакомились со Славком из Хмельницкого, – Прут, Днестр – два больших моста, две воды. Не получается. – И вздохнула: – А жаааль…

Подруга ее Таня стала уговаривать: что ты бабок всяких слушаешь, ну кого ты слушаешь, ну?

А Сла́вка, его все звали по-гуцульски Славко́, круглый сирота был, очень хороший настоящий человек, художник, мастеровой, за любую работу легко брался, ничего не боялся и все мог и умел.

Боже, я вспоминаю, какой в то утро, когда Владка ушла от нас от всех навсегда, какой он стоял потерянный, один, опять один… Ужас. Был мороз. Незадолго до этого страшного дня Владка говорила, что ему нужны теплые ботинки, шапка и перчатки. Не успела. Он сам потом так и не купил ничего – ему было все равно. Он уехал назад, в Хмельницкий, впал в депрессию. А Владки уже не было с ним, чтобы его как-нибудь утешить или развеселить. Не было. И знаков никаких она не подавала. Видно, была уже очень далеко. Совсем в ином мире была.

Они познакомились где-то случайно (нет, ну какое случайно, конечно, я уже говорила: все в ее жизни было не случайно). Она поехала к нему, потом он опять позвал Владку в Хмельницкий. И спрашивал: «А чи будэмо мы парою?» А она только смеялась и ничего не отвечала. Потом она приехала домой, поскучала денек и сказала ему по телефону:

– Славко, слышь? Я нажарила драничков тебе, уже тогда ладно – женись. Хоть ты и за две воды.

И он сразу приехал, влетел, запыхавшись, и спросил вместо «Здрасьте»:

– Павлынська, а дэ тут у вас женытыся?

И они пошли в местный провинциальный загс, Владка в пляжном полосатом сарафанчике, Славка в джинсах и кроссовках, уговорили там кого-то – чтоб Владка да и не уговорила, – и их тут же и расписали. Владка прямо из загса позвонила домой и сказала буднично:

– Мам… это… Чево я хотела сказать… Эммм… А! Вот! Будь другом, почисти картошку, я замуж вышла.

Ну, а потом она сделала сама себе чудесный подарок – заказала в Вижнице белую сорочку. Не важно, что это уже потом, просто была у нее уверенность, что сорочка свадебная должна быть у каждой девочки – чтобы осталась в семье, на память. Например, чтобы дочерям показать, чтобы они потихоньку вытаскивали ее из шкафа, когда никого из взрослых нет дома, и примеряли по очереди, а потом опять прятали ее на место. Именно чтоб три дочери – как она, Владка, и ее две сестры – Ира и Лариса. И вот эту вот венчальную ее «весильну» (свадебную) сорочку ей вышивали две юные мастерицы, белым по белому, верней, по тонкой ручной работы бязи, цвета топленого молока. Нет, сорочку вышивали ей не простые мастерицы, а две влюбленные девушки. Счастливые две девушки из того самого училища, где учились в свое время Владка и ее подруга Света. Девочек-мастериц тогда нашла именно она, Светка. Они вышивали и пели. Шедевр, чудо была эта сорочка. А недавно эту сорочку надевала на свое венчание Владкина крестница, ее племянница, по неслучайному стечению событий юная жена моего сына.

И вот Владка поселилась в Хмельницком и стала наводить там, в Славкиной холостяцкой однушке, уют и красоту, как она привыкла и как она умела. И когда она уже на день-два приезжала из своего Хмельницкого и к нам домой приходила – мало что мы от радости чуть не визжали, а иногда и визжали, наш Чак, наш большой, грозный, отважный пес-охранник, ей так радовался, ну как щенок, чуть хвост не отрывался – путался под ногами, не знал, где усадить, чем угостить, что подарить. Он ложился рядом с креслом, куда усаживали Владку, и преданно ловил каждое ее слово, вывалив красный язык, раззявив пасть, а она рассеянно гладила его большую шелковистую голову одной рукой, а второй – морду нашего кота, который тоже взбирался к ней на колени, от нежности сводил глаза к переносице, соловел, отваливал вбок свою непутевую башку и стрекотал так громко, как будто над домом летает вертолет. Да мы все залезли бы к ней на колени под ее ласковую руку, если бы могли. Каждый в нашей семье был уверен, что Владка пришла именно к нему. Дети замирали рядом с ней в восторге. А к тому же, когда она у нас в гостях сидела, начинался вечерний звон, сходил с ума наш телефон – ее сестры, друзья, знакомые требовали, чтобы она шла к ним немедленно, потому что жаркое стынет, или, наоборот, мороженое тает или пирожки черствеют. И все время звонил Слава. Он теплым баритоном ласково бромотал:

– Пани Павлынська, шось вы мени дуже до души, а може, будемо парою?

Владка иногда приходила с сестрами – Ирой и Ларисой. Та самая, повзрослевшая Ира, с которой они в детстве бегали на Прут купаться и загорать, а зимой – вместо того чтобы идти в музыкальную школу, шли на горку кататься на катамаране из футляра для аккордеона. И Лариса, красавица – да они все в семье были красавицами, но Лариса – совершенно необычная, как Лопухина, девушка из прошлого века, с русой косой, филологиня, умница, воспитанная и благоразумная. Хорошие такие девочки. Какие вечера у нас были!..

Владка собрала нас троих перед тем как в горы уезжать, к Василине, и сказала нам, как ее… уф, пора сказать это слово – когда придет время, как ее хоронить. Во что обрядить, как причесать и кого не пускать.

Тогда она уже серьезно заболела, и они со Славком переехали сюда, к Владкиной маме. Владка слегла, я приходила к ней и рассказывала, рассказывала, рассказывала. Там обязательно были сестры. Мы разговаривали и отвлекали Владку от всяких мыслей, придумывали на ходу, потому что спросишь ее, Влад, о чем ты думаешь, а она отвечает: «О том, что будет потом… О том, что потом…» А я ей в ответ:

– Ладусь, ты стихами заговорила. Скороговорками: «О-том-что-потом».

И она смеется, и повторяет: «О-том-что-потом! О-том-что-потом!»

Ну вот. Три счастливых года со Славком. Три. У нее тогда даже появился кот. Звали его Ко́та. Они со Славой шли как-то через парк, а там что-то в кустах кричало и плакало. И так, как будто уже ни на кого надежды не было, только на небеса. Владка со Славой полезли туда и обнаружили котенка, еще полуслепого, страшненького мокрого червяка. Выбора не было – забрали домой и стали выхаживать. Котенок был очень болезненный, слабенький, ну и любимый. Ласковый, привязчивый. Сидел то у Владки, то у Славы на плече и оттуда с интересом смотрел, что делают, что едят, как рисуют.

– С кем ты разговариваешь? – заглядывала Владка на кухню, по совместительству и мастерскую.

– З Ко́том, – отвечал спокойно Слава.

Я звонила ей и спрашивала: ну что, тебе нравится так жить? А Владка, мол, да, Славко некрасивый и какой-то уж больно мосластый. Владка смеялась – от такого не дай Бох девочку родить – будет такая длинная с большими кулаками, носатая, все лицо в узлах и углах, как старая акация во дворе – здоровая, бесформенная, кривая, с буграми и колючками.

…Но он был сам по себе, ну такой какой-то уверенный и спокойный. А уж руки были приделаны как надо, плюс умная голова. Владка говорила, что вот он делает что-то – глаз прищурил, потому что в углу рта сигарета зубами зажата, и дымок – сквозь его волосы подымается прозрачный… Владка длинными пальцами показывала, как дымок струился. И еще говорила, что вот она захотела перестановку сделать – он за полдня всю сантехнику в кухне сам перенес, мерил, резал, установил, и все как новенькое… И вообще, за что ни брался…

Словом, ну обычные вещи. Но из них сложилось, наконец, Владкино счастье. Да что говорить – любила. Вот любила его, такого нескладного, молчаливого, одинокого сироту.

И – расцвела. Мы ей говорили, Павлинская, тебе так идет счастье. Владка чуть-чуть поправилась, стала спокойной и уютной. Куда-то делась ее опасливая настороженность, ее постоянная готовность к защите, как у маленького одинокого бездомного котенка, ее неуверенность в будущем.

Я думаю, Владка была талантлива еще и тем, что умела довольствоваться немногим и умела быть счастливой.

Тот день так странно наступил – они долго не могли проснуться, потом долго и медленно пили кофе, а потом засели за работу – каждый у себя: Владка в комнате, Славко – на кухне. Владка выполняла какой-то срочный заказ – рисовала акварелью на мокрой бумаге букеты маленьких и на первый взгляд невзрачных полевых цветов. Вот она потянулась, встала из-за стола, планшет с листком за один угол взяла, а второй – легонько уперла себе в грудь, чтобы не потек последний нарисованный, еще влажно блестящий, нежный, чуть кривенький светло-малиновый цветок душистого горошка. Так она его, этот рисунок, на планшете придерживая, и понесла. Бормоча под нос какую-то песенку, пошла на кухню, чтобы поменять воду в стакане с кистями… И Славко, услышав ее легкий шаг, ее смешное бормотанье, почувствовал вдруг такую нахлынувшую щемящую радость, что Владка есть, что они вдвоем, что какое счастье – Владка! Владка! – вскочил и неожиданно прыгнул ей навстречу, чтобы обнять.

Угол крепкого фанерного квадрата, как тупой нож, глубоко вонзился ей прямо в грудь. Владка ахнула от боли, уронила планшет, сползла по стене на пол и сквозь зубы, прикрыв глаза, прошептала:

– Знаешь, что теперь будет?

Славко не ответил, испугался.

– Надо было слушаться, – Владка сказала уже потом. – Надо было слушаться Василину. З-за три воды.

С этого дня все пошло совсем не так. Не так.

Как будто кто-то где-то сделал куклу-мотанку – Владкину копию – и протыкал каждый день эту куколку горячими булавками, и нашептывал, нашептывал… Как будто кто-то где-то злой, коварный и завистливый сочинял, планировал и раскладывал: «О-том-что-потом».

Вот тогда бы ей с этой небольшой, но не заживающей ранкой на груди, сразу в горы к Василине… Потеряла время…

Время потеряла. А может, так должно было быть, может, заждались ее там уже… Не знаю.

Вот такое случилось с Владкой, не так уж и далеко от ее дома, всего через два моста, за две воды.

И только потом, когда Славко ушел следом за Владкой, – все потом говорили, что Владка его там выпросила, вымолила, потому что без нее, без Владки, для него была не жизнь, а сущий морок – и уже тогда, после его смерти, мы вдруг поняли, что Славко-то был из Залучья, там он родился, Славко. А в Хмельницком поселился всего только лет семь как. А если посчитать отсюда, от Владкиного дома до Славковой родины, – как раз и получается три больших моста. Три реки: Прут, Пистенька, Черемош.

Три воды.

Когда я о них думаю, а я часто о них думаю, представляю себе, что Владка и ее любимый именно там, в той самой сказочной стране, где чурочки силой фантазии превращаются в белые океанские лайнеры и где в бесчисленном количестве растут большие кисло-сладкие яблоки с тонкой кожурой. И где, если задумал что-то хорошее, оно мгновенно сбывается.

Глава девятая
Василина

Надо рассказать, как они познакомились… Вообще, можно ли назвать это знакомством? – не знаю, не знаю. Это как будто кто-то, кто главней всех, чье ремесло создавать неслучайности, решил свести их в одном месте. Причем Владку, бестолковую и растерянную, он вел за руку, а Василина просто знала, кто к ней в тот день придет, и спокойно, тихо и радостно шла навстречу.

Я уже говорила, что Владка Павлинская никогда не любила это вот: туристы, походы, шум, изгиб гитары желтой, или там с рюкзаком или веслом куда-то тащиться, сидеть у костра, выпивать. И уже потом, ну уже почти тогда, когда было поздно, да и нельзя было менять дорогу, Василиной указанную, последнюю в жизни Владки дорогу, она вдруг отчетливо поняла, что все эти горластые бойкие компании с рюкзаками, гитарами и палатками – это что-то с самими горами совершенно несовместимое и им, горам, совсем ненужное и даже опасное. Что это все забава и потеха, а в горах этого нельзя. Вообще она никогда не думала, что горы ее так затянут. Горы, вечные, мудрые, терпеливые. Ну да, терпеливые… «Так то до поры до времени», – как сказала однажды Василина.

Ну вот…

Владка приехала в Вижницу, в маленький городок в горах, поступать в художественное училище. Нарисовала на экзамене кувшин, шар и еще что-то, ни на что особо не рассчитывая, уехала домой и вскоре, к своему удивлению и радости, получила приглашение на учебу.

Приехала, устроилась на квартиру к тетке Марии, огляделась кругом и стала проситься: пойдем да пойдем к ворожке, ну пойдем, титка Мария. А та, уже очарованная своей новой квартиранткой, отнекивалась да отказывалась, а потом сказала, ну ладно – «в той четвер пойидемо до нашои бабци троюриднойи», то есть в следующий четверг поедем к нашей троюродной бабушке.

И поехали. Сначала «Икарусом», потом – каким-то довоенным пузатым ворчливым коротеньким автобусиком, где дверь входная единственная закрывалась водителем с помощью длинной трубки-ручки, потом поймали попутный «уазик», еще пешком долго шли. Пришли на самый край села, в самый кут (то есть угол), и стали в гору подыматься, и пришли в одинокий двор под нависающей скалою – хата открыта, двери распахнуты, вокруг листья нападали желтые, сухие, кошка Ватралька (Ленивица) умывается на порожке, а никого нету. Мария кинула Владке:

– Тут зачекай.

А сама пошла бабцю искать.

Владка посидела на пороге, кошку погладила, бусики коралловые свои потеребила от скуки чуть-чуть, потом встала, потянулась устало – дорога-то длинная, извилистая, утомительная, душная, вышла со двора и пошла медленно по грунтовой дороге. Там сразу за хатой, чуть пройдешь – уже каминня (скалы), горы и лес. И вот видит Владка, из лесу, с горы – вниз, идет древняя старуха и тянет за собой длинное тонкое бревно. Один конец бревна она уложила в борозду, проделанную водой, часто во время дождей и таяния снегов стекающей с вершин, а второй конец на плече придерживает. И вроде как этот сухой ствол сам потихоньку с горы и съезжает. Владка аж ахнула. Говорит, бабушка, ну что вы, это же тяжело.

А старуха остановилась. Глаза блестящие, черные, и голос молодой звонкий, говорит: (прямо как в сказке – Владка потом рассказывала, о, как она умела рассказывать!):

– А йаа… То е такэ життя… Якщо б була молода, то узяла б коныка выкохуваты. А зарэ – сама.

Это и была та самая Василина.

Тут обязательно надо отступление сделать. Вот это вот «выкохуваты». Мне до слез жаль, что русскоязычный читатель не поймет восхитительной глубины прекрасного этого емкого слова.

Кохаты – это не просто «любить». А выкохуваты коныка – это значит, принять жеребенка как дитя свое, ночей не спать, жалеть, кормить-поить, выгуливать его в лугах, учить всему. Чистить, гладить, говорить ему слова нежные, добрые и – главное – хвалить за все: за смекалку, сноровистость, понимание, силу и красоту. И уже тогда только «выкоханый огер», то есть конь, становится верным товарищем.

Вот уже больше пятнадцати лет, когда я вижу что-то интересное и необычное, прекрасное или смешное, забавное или печальное, первая мысль – надо Павлинской рассказать, сейчас позвоню, позову ее в гости, она приедет, я сварю кофе, и мы сядем… И только тут предвкушая, КАК я ей это расскажу, какими словами, как мы будем потом это обсуждать, я вдруг понимаю, что… И ведь десять лет уже. А не могу привыкнуть.

Вот бы рассказать ей, как однажды в горах я встретила молодого гонорового гуцула верхом. Такой ослепительный был красавец – Владке бы понравился, прямо вижу ее восхищенную улыбку – усатый, шляпа в цветах, на ногах постолы, белоснежная сорочка, любовно чьими-то руками под песни чарующие вечерами вышита – то ли мамиными, то ли невесты. Конь лоснится, такой чистый, гладкий, поигрывает стройными, тонкими, но крепкими ногами под всадником, грива мерцающая в косы заплетена – ну глаз не отвести. И вот он, этот гуцул, неспешно едет верхом, и когда с нами поравнялся, привстал в стременах, шляпу приподнял, поклонился и коня легонько по шее похлопал, как погладил, и конь головой приветливо замотал. И взгляды одинаковые у обоих, и осанка… Вот это и значит «выкоханый» конь. Такие картинки из обычной жизни Владка обожала. Особенно она любила, когда я описывала ей свой день в маленьких подробных деталях: человек или животное или растение – и близко-близко, чтобы видна была радужка глаза, жилки прозрачного лепестка, чтоб слышно было дыхание, чтобы ощущалось настроение.

Василина опустила бревно на землю и, толкнув его по склону, заметила: «У долыни вуйко Алайба здоймэ. Пишлы, Олэнка». (Внизу дядя Алайба подхватит.)

– Ааа, так это вы? – улыбнулась изумленная Владка, и тут же засияла на правой ее щеке веселая приветливая ямочка: – А я не Олэнка, я – Влада.

– Та ж знаю, знаю, Олэнка.

– А-а… – растерялась Владка, – у вас чего-то хата открыта, а вдруг зайдет кто…

– А кому надо, – пожала плечами Василина, – там у меня хованец живет. Никого лихого не пустит, а если и пустит, то запомнит. Завчером (третьего дня) одна жиночка, дрынчайло (пустой, глупый человек), пришла, громовицу мою скрала, так до меня зозулица прилетела, стала кувать тай звукать, и я мигом дома была, выгнала ее сразу, громовицу отняла. Не первый раз приходит, разговоры вести. А мне лячно. (Нет никакого страха.) И все, уже не придет. Авлентина. Такое имя. Гутрина дочка она. Шуга! (Никогда!)

А вот зачем Авлентина громовицу хотела скрасть?.. Василина завела Владку в хату и показала плоскую, вырезанную из дерева фигурку наподобие плоской ложки с дырочкой в широкой ее части. Ее вырезают из расколотого молнией дерева, – объясняла терпеливо Василина, – в особый день громовицу делают, в особую ночь ее освящают. И живет она свою нелегкую потаенную жизнь рядом с хозяином, надежно и справедливо служит службу ему. И если через ту дырочку в основании громовицы глянуть на человека подозрительного – то силы и думки его ведьминские лютые хоть на время, да и ослабнут. И вот Авлентина за такой громовицей и охотилась.

Вот так вот и было.

Василина в тот день сказала «Олэнка». Сразу. Даже не спрашивая ни о чем. Окинула ее всю цепким взглядом, когда в хату позвала, и сразу имя назвала. Олэнка. И не ошиблась.

Никто и не знал об этом. И даже близкие подруги не знали. Тетка ее, Анна, Анука, если по-грузински, Владкина крестная, строго-настрого запретила называть кому-нибудь Владкино крестильное имя, а уж саму Владку заклинала никому это имя свое, кроме священника, не говорить. Так ее научили грузинские родственники, так было правильно, чтобы девочку никто не сглазил, чтобы не наврочили. Крестильное имя заботливо спрятали в имя Владилена, а крестили ее, маленькую, тайно, дома у священника, по секрету от Владкиного отца, коммуниста и атеиста, нарекли Еленой. По-украински, Олэнка…

Так они и познакомились. И именно тогда она, Василина, троюридна Марийчина бабця, сказала Владке: «Тоби нэ можна». Это про ворожбу всякую и прочее – гадания там девичьи и карты, и другое. Так и сказала: «Тоби нэ можна».

Только однажды посмотрела на нее внимательно, такую юную, нежную, восемнадцатилетнюю девочку, погладила сухими руками волосы длинные Владкины роскошные и лоб ее высокий гладкий и с какой-то жалостью чуть не пропела:

– Ты ж нэ послухаеш, Олэнко… Не виддавай сэ рано… (Мол, замуж не выходи рано.)

И вот тут она и сказала роковое, Василина:

– Справжний чоловик тоби як будэ, то за тры велыки воды. (Бери мужа того, кто будет от тебя за тремя большими мостами – из-за тех вод, то ли больших рек, то ли морей, а то и океанов.)

Когда Мария в тот суетный долгий день забежала в хату, Владка уже сидела уютно в подушках, забравшись с ногами на лавку, покрытую периной и веретками, и разбирала по клубкам «заполочь» – разноцветные нитки для вязания. А Василина варила духмяную ярко-желтую кулешу – суп из кукурузной муки на домашних сливках. И обе разговаривали так увлеченно и доверительно, как будто всю жизнь друг с другом были знакомы. Или как будто бабушка с любимой внучкой. Или… Или как мольфарка с возможной ученицей своей… С чаровницей Олэнкой, чтоб потом, когда надо будет, когда настанет час, руку ей подать, трепетно потянувшись к ней хотя бы мизинцем.

* * *

Мольфары и зовутся мольфарами из-за того, что у каждого из них есть мольфа. Предмет заговоренный, особый, самим мольфаром сделанный. Например, градовый нож, которым можно разводить тучи и уводить бурю в другую сторону. Или та самая громовица, которая ведьму может силы лишить. Или камешки странной формы и странного происхождения. Или корень, живой корень невиданной силы джинджер, или приворотный сахар, или фигурки из воска, или свечи, или перец. Много еще есть у мольфара таких предметов, названия которых и не знаю, и никто не знает, кроме него самого. В них верит мольфар, как в часть себя, часть своей души. В нее верит и тот, кто пришел к мольфару за помощью.

Я часто думаю сейчас, что первой Владкиной наивной и еще несознательно созданной мольфой была та самая чурочка, которую она пускала в детстве по весеннему ручью. Тот самый белый теплоход, который должен был увезти ее далеко-далеко, в прекрасную веселую страну, где растут кисло-сладкие розовые яблоки с тонкой кожурой. Мольфа юной, убедительной и сильной и несостоявшейся белой мольфарки Владки Павлинской.