Электронная библиотека » Марианна Гончарова » » онлайн чтение - страница 1


  • Текст добавлен: 21 декабря 2013, 03:03


Автор книги: Марианна Гончарова


Жанр: Современная русская литература, Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Марианна Гончарова
Землетрясение в отдельно взятом дворе

Кто я?
Вместо предисловия

В этой жизни столько поводов быть счастливым – просто завались. И мне непонятны люди, которые при всем своем благополучии говорят: мне скучно, потому что нечем заняться…

Вари бумагу! – советую я тогда ему. Да-да, вари бумагу. По специальному рецепту, как варили ее в древности, потом раскатай скалкой на доске, высуши ее хорошенько. И потом напиши на ней письмо кому-то очень тебе дорогому. Напиши самое главное письмо в своей жизни. Когда ты очень хочешь, чтобы тебя поняли, – делай это – вари бумагу, добавляй в нее ингредиенты, утрамбовывай в нее красивые сухие листья или цветочные лепестки, веточки тонкие, как жилки, проклеивай, потом суши ее. И пока все это делаешь, как средневековый ремесленник, придумывай. Придумывай, что ты напишешь. Потому что потом нельзя это стереть или смять, как обычный лист… Это будет уникальное, единственное в мире письмо. Где будут самые главные ТВОИ слова. И уже проблема того, кому они адресованы, поймет он их или нет. Ты свое дело сделал честно.

* * *

Говорят, некрасиво начинать со слова «я», ну а если я не умею писать о себе «она»? Потому что получается неискренно. Фальшиво получается, и, как говорит мой редактор, экзерсис…

Что с того, если я буду писать о себе «мы», как какой-нибудь представитель королевской династии. Все равно рано или поздно это «мы» предстает в одиночестве перед такими проблемами, о которых рассказывают разнообразные учебники истории и написанные по реальным событиями пьесы, а то и огромные романы.

Романы о том, как с этого вот «мы» все равно летит всего лишь одна голова на плахе в худшем случае, а в лучшем – это «мы» отвечает за все свои ошибки самостоятельно, опять же в одиночестве представая перед выбором, судом, а то и Господом нашим Всемогущим и милостивым.

О чем это мы?… То есть я…

Вспоминание – очень важный процесс. Говорят, что, если уходить в глубь своей жизни и вспоминать, вспоминать, можно даже излечиться. От чего угодно. Зощенко, к примеру, не только говорил, но и писал об этом.

Где-то я прочла, что счастлив человек, который четко может себя идентифицировать. Например, на вопрос, кто ты, сразу, не задумываясь, может сказать: я – писатель. Или я – контрабандист. Или, как один мальчик в блестках, стразиках и перьях, не задумываясь даже: я – золотой голос нашей страны. Ну, или серебряный там. Голос. Молодец какой, да? У меня с этим большие проблемы. Я даже имени своего без смущения назвать не могу. Ну что это за имя такое – Марианна… ну вот, меня уже морозит. Такое королевское, кружевное. В детстве я истово мечтала, чтобы меня звали как-нибудь попроще, и завидовала сестрам. Одну звали Лина (она скрывала, что на самом деле ее зовут Ангелина, тоже еще то имечко – надо соответствовать), а вторую звали Таня. И вот построят нас, нарядных, в платьицах, родители перед гостями, с лентами в косах мы стоим потупившись. И на вопрос, как же вас зовут, барышни, девочки звонкими голосами: «Лина. Таня». А я под нос себе: «Мррна».

– Как-как?

И я опять: «Мррна». И взгляд на родителей (мама говорит, взгляд как снаряд): мол, вот же наградили имечком.

Правда, трудности с произношением моего имени были не только у меня, дома меня звали Мышкой. Но такое тоже при чужих не произнесешь.

Подружка моя Ляля Спорыш, непосредственная, как обезьяна, как-то в кафе вдруг увидела меня и как заорет, как затрубит сочным басом: «Мыыыышка!!!» Ужас! Куры гриль чуть деру от страха не дали. Ну и все кафе в едином порыве, кому это она, эта полоумная, кого зовет… А я только-только с мужем своим стала встречаться, он меня как раз на свидание пригласил. Нет, ну нормально? Я в нарядном пальто, в шляпочке, такая девушка элегантная вошла, а тут… Мышка. Серый зубастый мерзкий прожорливый зверь…

Потом, с возрастом, по мере взросления, Мышка трансформировалась. Я стала Мышей. Мыша университет окончила. Мыша замуж вышла. Потом, когда уже родились мои дети, родные стали звать меня Мыхой. А бабушка – Михой. Вот недавно сестра моя Таня прислала мне письмо по электронке. Оно начиналось так: «Дорогая МыхЪ!»

Да, так я о своей идентификации. «Кто вы?» – спрашивают у человека. Человек отвечает: «Я – журналист». «Кто вы?» – спрашивают меня.

И я глубоко задумываюсь: «Кто я? Кто я? Кто?»

Говорят, что среди критиков есть особенные, любящие статистику, они-то как раз и подсчитывают, сколько раз в своем рассказе, повести или романе ты сказал слово «я». Вообще критики – те еще ребята. Не факт, что умеют, неважно что – плавать, рисовать, танцевать, но уверены, что знают как.

Ну, ничего не поделаешь – пусть считают. Потому что я – это все, о чем я пишу. (Оп! Два «я» в одном предложении. Считайте, господа, считайте. Я не должна делать за вас вашу работу.) Я – зеркало, пусть, на чужой взгляд, кривое или косое, пусть нелепое и мутное, пусть. Но я – это отражение. Отражение того, что вижу сама. Пусть глаза мои близоруки, но зато у меня острый слух и неплохое воображение. Кто ты, спрашивают меня. Я – отражение. Событий, людей, небес, подземелий, животных, птиц, насекомых, лесов, болот, гор и долин, полей, лугов, городов, деревень, дорог, тропинок, мостов и прочего-прочего, такого увлекательного, любопытного, радостного и диковинного.

* * *

Совсем недавно я поскользнулась, упала и сломала правую руку.

Перелом, хоть и был закрытым, открыл мне глаза на многое в этом мире и в этой жизни. И мои представления обо всем сместились. Ну да, потому что перелом был смещенный.

Этюды для левой руки

Имя ангела

Пришла во двор живописная компания: два дяденьки в шляпах на потылицах, в рубахах, застегнутых под кадыками, один – молодой, тощий и длинный, другой – маленький и важный, видимо, начальник группы, две праздничные тетеньки: одна – дивная, с ползающей по лицу бессмысленной улыбкой и безнадежно косоглазая, вторая – насупленная, строгая, подозрительная, обе в платочках. Довольно носатые. Глаза у всех долу, но шныряют подозрительно взглядами туда-сюда, какая-то групповая договоренность и шельмоватость чувствуется. Сговор, можно сказать.

Младший в их компании, который длинный, курносый и страшно обаятельный, важно навис надо мной, растерянной, в пижаме, с загипсованной правой рукой, висящей на платке, и бойко:

– Здравствуй, – говорит, – сестра!

Другие оживились и c готовностью закивали головами. Родственнички, не дай мне боже, подумала и поздоровалась довольно мрачно:

– Ну? Че?

– А знаешь ли ты имя ангела своего? – проигнорировав мою негостеприимность, заученно продолжил декламировать Длинный. А Косенькая развернула веером перед моим носом цветные журнальчики на продажу, чтобы мне, грешной и невежественной, объяснить, как спасти душу мою за скромную, но ощутимую сумму. А если куплю все, то это будет предоплата гарантированного места в райском саду – примерно так объяснила веселая тетенька с гуляющими во все стороны глазами: бери-бери, не сомневайся, даю руку на отсечение – выставив правую руку, Косенькая стала натурально пилить ее ребром левой ладони. Судя по методам убеждения, до вступления в новый доходный бизнес она торговала курицами на базаре.

– Ой, гляди, и руку ты сломала… Неудачи преследуют тебя, сестра… – И такой у Длинного вдруг стал горестный, сочувствующий взгляд, и глаза у всех повлажнели – индийское кино! – и вся компания скисла и приготовилась горевать, заламывая руки, по поводу моего перелома и нерентабельных, в смысле последующего помещения моей души, перспектив.

– Ну? – Длинный как по команде сменил выражение лица с жалостливого на требовательное, как будто в нем, как в стиральном автомате, щелкнул таймер, переводящий работу машины с режима полоскания на режим отжима. И грозно: – Так знаешь ли ты имя ангела-хранителя своего?! – повторил Длинный.

У них, наверное, подумала я, на каждого не-знающего-имя-ангела-своего дано по десять минут, не больше – все так отрепетировано: реплики подают без пауз, по очереди, дружно, как в пионерском лагере на физзарядке, руками туда-сюда… Цирк! – подумала я. И стыдно стало, что я тут тяну с ответами, задерживаю процесс вербовки в ряды – колеблюсь, спасаться мне или нет, грешнице такой.

– А чего ж, конечно, знаю! – неожиданно для компании и даже для себя бодро отрапортовала я.

– Чево?! – вякнули из-за спины обаятельного Длинного носатые тетки и толстый молчаливый коротышка-начальник.

– Тово, – кротко, но неопределенно отрезала я, помахав компании пальчиками, торчащими из гипсовой повязки, и закрыла перед их хитрыми носами дверь.

* * *

Я соврала. Имени его я не знаю, имени ангела моего. И даже как выглядит – помню смутно. И если вдруг он подойдет ко мне на улице, я, скорее всего, могу пройти мимо или обойти его или даже нахамить… И он вслед мне посмотрит обиженно и даже подумает: «От же ж… выручай потом таких».

Что я вам скажу… Мы, простые люди, не всегда можем вдруг разглядеть ангела в обычном человеке. А тем более спросить его имя. Нет, можно было, конечно. Но обстоятельства были не те.

Назавтра я нацелилась ехать в Крым – в Артек – собирать классный материал для статьи и неслась откуда-то домой вся в заботах, мечтах и планах. Февраль, уточняю. Был февраль. Дворников в городе давно нет. Начальство есть, а дворники попали под сокращение, как у нас обычно бывает. Часть уехала в Италию и там работает дворниками, часть спилась, а часть ушла в малую политику, так сказать, политику низшего звена, ну там, в палатках стоять разного цвета, листовки, газеты в поддержку партии или конкретного депутата и флажки раздавать, потом за дополнительную плату изображать оскорбленный донельзя народ. То одним президентом оскорбленный, то противоположным президентом обиженный. Это я к тому, что был февраль, а следственно, гололед, а следственно, некому было скалывать лед…

И вот, вся в грезах о поездке в Крым, о встрече там со старыми друзьями и знакомстве с новыми прекрасными людьми, я поскользнулась и, недолго балансируя на потеху ротозеям, свалилась прямо посреди проезжей части, неловко подвернув правую руку, ухитрившись зашибить оба локтя, бедро и пятую точку. Шлепнулась и развалилась прямо по центру. Зрителей моего циркового номера было полно – начинался обеденный перерыв, из Большого Дома, напротив которого я имела честь грохнуться, как раз выезжали авто разной степени красоты и ценности. Машины медленно подъезжали к месту моего вынужденного отдыха, беспокойно стрекотали поворотниками и элегантно, но не без раздражения объезжали валяющееся нелепое создание – меня.

Нет, их можно было понять.

Нет, вы только представьте: если остановиться – это значит надо меня подымать, не дай бог, на руках нести как минимум с проезжей части, как максимум сажать в свою машину, везти в клинику… А вдруг у меня не закрытый, а открытый, как поется в одном кино… Я же могла бы, если постараться, и чехлы в салоне обмарать…

И я стала подгребать ногами. Ну не век же мне валяться вот так, с кривой и серой от боли физиономией. Подгребать не получалось.

Но тут какой-то мальчик, лет двадцати, такой обычный мальчик, в маленькой черной бандитской шапочке, какой-то абсолютно незнакомый мальчик, каких на улице миллион, и все на одно лицо, подошел, спросил: «Чево… Вы… Это… Встать хочете? Да?» Закинул себе на плечо мою сумку, перетащил меня с дороги на тротуар, потом присел рядом, положил мою сумку мне под спину и, заглядывая в лицо, что-то спрашивал и говорил, пока я не идентифицировала слово «телефон», пока я не догадалась, что надо кому-то позвонить, чтоб не сидеть тут, в снегу, позвонить, например, мужу и сказать, где я. И потом быстро все закрутилось. С бешеной скоростью приехал муж и быстро увез меня в больницу. И этот незнакомый мальчик помог посадить меня в машину и потопал по своим делам. Ну так вот, имени его я не спросила.

Мальчик, слушай, мальчик, это же было в День св. Валентина. И ты куда-то шел: например, к девушке… Нет? Вряд ли. Ты выглядел таким одиноким и таким ненарядным для молодого парня, что, может, у тебя и нет девушки…

Слушай, мальчик! Я желаю тебе, мальчик, чтоб у тебя появилась сильная долгая и нежная любовь, мальчик, чтоб у тебя была веселая интересная жизнь, мальчик… И чтоб тебе воздалось за доброту твою, мальчик, ангел мой…

Как же тебя зовут? Как же мне узнать имя твое? А то меня тут недавно спрашивали… А я соврала…

* * *

Ну все – именно с того дня, верней вечера, после недолгой операции в поликлинике (спасибо, доктор Федор), держа правую руку на отлете, я стала настукивать по клавиатуре левой.

Левой-левой-левой…

Правда, ехидный интернетовский всезнающий анонимный комментатор, прочитав это, наверняка сильно взбодрится и, потирая ручонки, начнет колотить по клавиатуре, как дятел: «Клац-клац! как-так? А вы, дама, уверены, что это написано левой рукой? Может быть, левой ногой?…»

Ну давай, болезный, «пешы-пешы».

* * *

Что ж, начнем…

В городе Е

У нас был вечер литературный в одном прекрасном доме.

Это рай. Этот Дом творческих деятелей. Это такой чудесный мир. Идеальный для меня мир. Мир абсолютно тронутых и окончательно сумасшедших. Эти восхитительные женщины без возраста с их одинаковыми челками над плавающими взглядами… Они бесшумно носятся по всем этим комнатам, гостиным, шастают туда-сюда, приветливо, но жеманно здороваются по тысячу раз (а может, это были разные женщины и каждая здоровалась по разу?), такие навечно подростки, одинаково одетые, говорят тихими пастельными голосами…

Меня дважды теряли за те несколько часов, что мы там все находились. Сначала я попросилась в дамскую комнату, и одна такая, в печальной шали на плечах, меня повела. У нее была ровная непреклонная узкая спина, строгий взгляд. И тогда я подумала, что все эти женщины очень похожи на синявок – преподавательниц женских институтов и гимназий в конце XIX – начале XX века. Так и кажется, что где-то в рукаве у этой мадам пенсне и она заставит что-нибудь спрягать по-французски. Она кивнула головой и сказала: «Конечно, следуйте за мной», и как дунет стремительно, как побежит бесшумно, даже ее юбка за ней не успевала и билась из-за каждого угла, куда дама заворачивала, и мне хотелось за этот вот завихривающийся конец юбки ухватиться. Она на меня все время тревожно оглядывалась, но с каждым разом все быстрей и быстрей бежала. Вот честное слово, я за ней мчалась на своих шпильках и в какой-то момент решила, что вот бы догнать, поймать ее и навалять ей по шее. Ну потому что мне надо, чтоб позитивно и радостно сейчас, потому что вот сейчас надо народ веселить, тексты читать, а я тут ношусь, как бобик потный. И воротник сбился уже в комок, и шарфик мой, талисман ручной росписи, скомкался в жгутик, и спина мокрая, и физиономия уже блестит вся, тушь на ресницах расплылась, дыхание хриплое, прическа осела уже вокруг лица, глаза дурные… И что? Бежим. И наконец-то мы с мадам прибежали в какой-то зал, где стояли манекены, одетые в исторические костюмы. И мадам, глядя поверх меня (они, синявки, все очень высокие там, с длинными шеями), молча развернулась в обратном направлении и – фьють! – умчалась. Унеслась. А я осталась стоять как идиот. Стою между кринолином и сюртуком, отдуваюсь, жду терпеливо… Правда, переминаюсь, мне же надо в реструм, а в том зале ни намека, ни следа. Постояла я, потом села. И ведь понимала, что назад из этого лабиринта комнат и комнаток, коридорчиков, лестниц я ни за что сама не выберусь. Хогвардс ни в какое сравнение, Хогвардс – скромная хрущевка по сравнению с этим Домом.

Сижу. И никого. А в кабинете директора уже чай накрыт с шарлоткой… И шарлотка такая нарядная, ванилью и яблоками пахнет, еще теплая, пухлая, легкая и припудренная, как молодая купчиха. И там уже собираются друзья. Их специально всех заранее позвали, пока публика собирается. И они ждут. А я еще никого не видела. И там моя курточка висит, и шляпка, и сумка… И они думают, куда Маруська затерялась. А я сижу на диване с витыми ножками. На коричневом. И тихо-тихо… И тыщу лет уже прошло, и я уже начала поскуливать. И вдруг, на мое счастье, влетела Натали, главная синявка и чемпионка мира по всему. По любви к искусству, к творческим работникам, к этому старинному дому, к своим не-от-мира-сего сотрудницам. Я вдруг услышала, как хрустит паркет, и вскочила, как собака в ожидании хозяина… И она влетела, причем в сопровождении той моей Синявки. И, не глядя на меня, хвостом бьющую от радости, Натали тыцнула в меня пальцем – и Синявке: мол, ее давно уже ждут там, кто и зачем ее сюда завел? А Синявка вдруг отвечает:

– А я-то чувствую, что кто-то за мной кра-де-о-о-о-тся… – И добавляет: – Я хотела закрыть там окно.

А Натали ей:

– А вчера – нельзя?

А Синявка ей:

– Евгения Анатольевна заболела

А я смотрю то на одну, то на другую, и крепнет во мне уверенность, что они шпионки и на глазах у меня просто обмениваются паролями, потому что ну не могут так нормальные женщины разговаривать, а главное, еще и понимать друг друга!!!

Я взмолилась, как королевич Елисей, не надо ничего, отведите меня назад. И они, точно так же таинственно переговариваясь, отбуксировали меня назад, и теперь я уже гналась за двумя, и они, как назло, искусно петляли и профессионально запутывали следы, но назад я, уже бывалая и закаленная, все-таки пришла и прямо в объятия к друзьям своим попала. Словом, все было бы счастье, но вопрос дамской комнаты для меня оставался актуальным, и Анечка, завсегдатай этого Дома, красавица и царица вообще, взяла меня за руку, и отвела, и подождала. И отвела назад. Это оказалось совсем рядом. Это потом уже до меня дошло, что я свою Синявку сразу потеряла, которая «следуйте за мной», и осатанело преследовала по всему Дому актеров через переходы и лестницы совсем другую Синявку, очень похожую на мою, в такой же шали и таком же воротничке. Я прямо до сих пор в недоумении.

Вечер прошел необыкновенно душевно: Сергей М. так беззастенчиво гоготал, что заводил всех. Я тоже не могла сдержаться. Только М. Д. сидела с осуждающим выражением лица, суровая, нерадостная, иногда недоуменно водила бровями, поджимала губы, качала головой «неееет-неееет» и закатывала глаза: «Госсспадзи».

Второй раз я заблудилась, когда всех гостей пригласили в ресторан, а я осталась переодеваться. И мне предварительно объяснили, куда идти. И я, уставшая очень, сама пришла в ресторан и облегченно подсела к единственной сидящей там компании. Потому что там сидел кто-то со знакомым лицом. (Потом оказалось, что это актер из сериала в сериал, но я ведь сериалы не смотрю, так, иногда загляну в телевизор на кухне, когда суп варю.) И все там за столом смотрели футбол на экране мобильного телефона. И обсуждали, что кто бы мог подумать еще десять лет назад, что мы по телефону – и футбол! И я тоже засмеялась и покивала согласно. И мне молча поставили рюмочку и в нее налили. Правда, наши все не шли, запаздывали. И я спросила, а где наши. И тот, с тиражированным лицом, абсолютно лысый, с ярко-синими глазами, спросил: а что, мы еще кого-то ждем? А я, заразившись общим безумием, спросила: а разве нет? а почему? и куда? А он сказал, а что, подождать? И умопомешательство продолжалось, потому что с другого конца стола мне крикнули:

– Береговая, ты селедку будешь? Дай нам.

Я тихо спросила у того, со знакомым лицом: а это ресторан или что? А он сказал, ну да, это кафе. А где Береговой? – он спросил. А я ответила, не знаю. А ресторан где? Но в это время был гол, и все закричали: «Гоооол!»

И я тихо встала, передала селедку и пошла. И опять, как приближение долгожданного трамвая, как однозвучно звенящий колокольчик, как рев маяка в тумане, услышала хруст паркета и голос Натали. Она хмыкнула и молча перевела меня в ресторан. И там уже было все понятно и весело.

А потом, уже на выходе, меня догнала то ли моя, то ли та, другая, то ли третья Синявка и попросила надписать мою книгу. И я надписала точь-в-точь как она просила: «Уважаемой свекрови Эльвиры Васильевны в день рождения Ильи Иосифовича. От Татьяны и Вадима».

Кофточка в полосочку

В Москве я жила в очень респектабельном отеле. И, заботясь о безопасности клиентов, администрация ввела систему электронных карточек. То есть вот ты поднимаешься к себе в номер в лифте, вставляешь свою карточку в специальное гнездо, нажимаешь кнопку этажа, лифт останавливается, вынимаешь карточку, подходишь к номеру, вставляешь карточку, открываешь двери, вынимаешь карточку, вставляешь карточку, зажигается свет… О-о-о-о, я вам скажу, для меня, провинциальной, неторопливой, рассеянной – то ключи забуду, то телефон, то паспорт, – это пытка была. В следующий раз я попрошу принимающую сторону поселить меня в отеле, где надо морду куда-нибудь совать, там радужку глаза просвечивать или, на худой конец, отпечаток руки… Потому что тягать за собой все мелочи и не забыть что-нибудь просто невозможно. Словом, намозолила там глаза охране – мотаюсь туда-сюда, вверх-вниз, примелькалась, стала вызывать подозрение: не пью, не курю, мужчины ко мне не ходят. И вообще, почти не ночую в номере. (У меня сестра живет в сосновом лесу практически, так что мне там, в Москве, было делать одной в номере?) А тут звонят как-то. Мол, к вам придет группа из женского журнала в отель. Как придут, позвонят с ресепшн. «Ага, – думаю, – женский журнал, глянец, надо себя в порядок привести». Возилась я часа два, перья чистила. Звонят снизу. К вам гости. Спуститесь за ними, пожалуйста. Я кофточку новенькую, в полоску, карточку свою в руку – и в лифт. Карточку в гнездо, спускаюсь, волнуюсь немного, последний взгляд в зеркало, а там я – полоумная курица в кофточке шиворот-навыворот. А лифт уже остановился на первом, двери во всю ширь гостеприимно: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш». И там рядком, с приветливыми улыбками и пакетами подарочными от фирм всяких косметических (Восьмое марта было на носу), трое, и хором:

– Здра-а-авствуйте! Это вы? А это мы!

А я с выпученными глазами, дикая совсем: карточку стремительно – тыц! Ну обратно в щель – тыц-тыц! Двери лифта: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш», постепенно скрывая линяющие улыбки моих гостей, и я автоматически жму кнопку своего пятого этажа. А пока лифт поднимается, кофточку быстро снимаю, чтобы перевернуть… Лифт неожиданно останавливается на третьем. Двери: «Ш-ш-ш-ш-ш». Две китаянки: «Ай!» Я в лифте полуголая, кофточка в руке, физиономия красная, глаза выпучены. Они с испугом на меня, войти как-то не торопятся и шеи тянут, лифт оглядывают, может, есть кто, ради кого я – кофточку. А нету. Я опять кнопку первого этажа нажимаю, кофту быстро на себя натягиваю, лифт уже внизу: «Ш-ш-ш-ш-ш». Та же троица, но уже растерянные:

– Здрасьте, это вы или не вы? А это мы…

Словом, мы с ними в лифте ко мне в номер поднялись. И как-то неловко всем. И первый вопрос, который мне задали:

– А что это было?

Я стала объяснять…

 А фотограф смотрел на меня, смотрел, подходит поближе и шепчет на ухо:

– Ну так вы все-таки сейчас как?

А я:

– Что «как»?

А он:

– Ну кофточку перевернете или так будем фотографировать?

Я – в зеркало, а кофточка-то шиворот-навыворот, как и была.

А когда я из отеля выезжала, сдавала карточку эту треклятую, охранник тихонько сказал, вещи мне помогая выносить, что, мол, ребята просили передать, у них камеры наблюдения не только в лобби, в холлах, на этажах, но и в лифте. Так что так. Я-то что. Это ребята просили передать. В лифте тоже… Камера… Хе-хе…


Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации