Текст книги "Кино, вино и домино"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kino-vino-i-domino-232312.jpg)
Автор книги: Мария Арбатова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Ольга выпрямила спину и, пытаясь держать лицо, спустилась в зал.
– Вы извините, я правда такого слова не знаю, – шепнула Лера.
– Да чего уж там, – махнула рукой Ольга. – Каждый фестиваль одно и то же. На экологию никогда не хватает времени…
Мужчины, появившиеся в дверях, неторопливо пошли на сцену. Это был первый международный кинофестиваль в их жизни, и они понимали, какая ответственность легла на них перед тем, как городишко станет калабрийскими Нью-Васюками.
Мэр, седой, стриженый, в строгом костюме, встал к микрофону. Второй, точно такой же, только чуть ниже, чуть неказистее, в чуть менее отглаженном костюме, видимо, первый зам, встал слева от него.
Третий – тоже коротко стриженный, но почему-то в темных очках и черной болоньевой куртке, несмотря на жару, встал за ним. Четвертый был невероятен. В белых штанах, синем пиджаке, с огромным брюхом, орлиным носом и длинными черными волосами, лежащими на плечах. Он встал справа.
Убедившись, что никто ни слова не понимает по-русски, Шиковский продолжал стебаться. Он поклонился им в пояс и сказал в микрофон:
– О, великий Фрэнсис Коппола, ты ничего не придумал! Они такие и есть!
Зал затрясся от хохота и аплодисментов, а Борюсик тактично перевел:
– Бонджорно, синьоре!
Мэр ответил тем же. И замолчал. Повисла пауза. Было похоже, что он забыл слова или не понял, что их пора говорить. К краю сцены подбежал неутомимый толстый Джакопо все в той же потной футболке и начал ему что-то быстро подсказывать, размахивая руками. После чего стоящий сзади мэра в болоньевой куртке и черных очках невозмутимо достал из кармана сложенные листы бумаги и отдал мэру.
Это было так органично и смешно, что Ольга забыла о своем позоре с докладом и вместе со всеми фестивальными почувствовала себя участницей массовки, снимающейся в фильме о мафии.
– Калабрия сегодня – красивый, культурный, мощно развивающийся регион! – читал мэр по бумажке и, пока Борюсик переводил, вопросительно смотрел на стоящего внизу под сценой Джакопо; а тот успокаивающе кивал ему, мол, «хорошо говоришь». – Мы очень рады гостям из России и надеемся, что наши тесные культурные связи приведут к активным связям в области экономики…
– Плохо переводит, – пожаловалась на Борюсика сидящая рядом Лера, – больше рисуется, чем переводит!
– Калабрия – страна с древнейшей историей. Приехав к нам, вы откроете для себя древние исторические поселения, познакомитесь с нашим гостеприимством, искупаетесь в прекрасном море и попробуете нашу кухню, лучшую во всей Италии, – убеждал мэр. – Конечно же, все вы знаете, что Италией была сначала Калабрия, названная в честь ее короля Итало…
– А я тебе говорю, сейчас именно ндрангета контролирует большую часть наркорынка, – заметил Егор за спиной Ольги Ашоту Квирикяну. – Она заняла место сицилийской коза ностры!
– Надо быстро написать о них сценарий, снять фильм, – прикинул Ашот Квирикян. – Пока их не посадили! И получить от них в подарок виллу на море! Говорят, они Копполе виллу за «Крестного отца» подарили!
– А мне вон тот нравится! Носатенький! – громким пьяным голосом объявила сзади Олеся, указывая на четвертого стоявшего на сцене. – Немного жирноват. Но я его посажу на диету и сделаю годным по прямому назначению!
На нее зашикали. Речь мэра была нудной и составленной помощником из интернетных туристических агиток. Он и сам это понял и потому закончил лозунгом:
– Да здравствует кино!
За ним вышел длинноволосый в белых штанах, понравившийся Олесе. Спичрайтера у него не было, он распахнул объятия у микрофона и сказал:
– Я обнимаю всех женщин, приехавших в мою гостиницу, и хочу сделать их всех счастливыми! Они никогда не пожалеют, что выбрали мой отель!
Зал захлебнулся от восторга. А Олеся, боясь, что не все услышали о ее выборе, еще раз громко объявила:
– Я про этого говорила! Девки, этот мой, его руками не трогать!
На нее снова зашикали. После этого четверо мужчин сошли со сцены с той же конкретной пластикой, что и поднялись на нее. И подошли к Джакопо.
«Пожалуй, Джакопо не начальник водителей», – подумала Ольга.
Тут на сцену высыпал местный народный ансамбль в ярких костюмах и начал буйно плясать. После танца немолодой руководитель ансамбля, пытаясь отдышаться, сказал:
– Мы рады приветствовать мужественных русских синьоров и прекрасных русских синьор в нашей цветущей Калабрии! А сейчас я спою народную итальянскую песню.
Борюсик перевел. Заиграла фанера, ансамбль начал пританцовывать. В эту секунду Джакопо снова подошел к сцене, поманил руководителя ансамбля пальцем, тот нагнулся, и Джакопо начал ему что-то громко кричать. Было пора петь первый куплет, но собеседников это совершенно не волновало. Ольга подумала, что что-то случилось, и спросила Леру, о чем они говорят.
– Как всегда. О полной херне…
– А другого времени они не нашли?
– Ну, просто Джакопо говорит Ренато, мол, мне звонила твоя Маргарита, она спрашивает, почему ты не берешь телефон, она думает, что ты у Лючии. А тот отвечает, если еще позвонит, скажи этой дуре, что я стою на сцене, а не лежу на Лючии. И это все видели, даже мэр, – перевела Лера без всяких эмоций.
– Вы не шутите? – изумилась Ольга.
– Да эта Маргарита просто идиотка! Я как-то переводила, как сегодня, а она вцепилась мне в волосы и орала, что я русская проститутка. У нее шизофрения, она считает, что все прямо умирают от ее блядуна Ренато! – раздраженно ответила Лера. – Хорошо, что я в прошлом спортсменка, иначе она бы меня просто избила…
В это время руководитель ансамбля вернулся к своим непосредственным обязанностям – запел с середины куплета, ничуть не смущаясь и активно подмигивая дамам из первого ряда. На последнем куплете ансамбль под музыку сбежал со сцены, и вместе с ним пустилось в пляс все фестивальное братство.
– Это ваще не танцы! Это унылое говно! – закричала Олеся. – Итальянцы танцевать не умеют! Козлы! Пусть учатся у испанцев! Я ходила на мастер-класс фламенко к Лене Эрнандес! Внимание, мотор! Я сейчас покажу фламенко!
И начала бить каблуками дроби, нетвердо стоя на ногах и опираясь на кресло. Как большинство новых русских, Олеся иногда брала модные мастер-классы, чтобы похвастать в тусовке, но была совершенно неспособна пойти хоть в одном из них дальше первых шагов.
Ужин был накрыт в нижнем ресторане, ступенями сходящем в парк. Ольга села вместе с Наташей возле режиссера Бабушкина и Борюсика. Другой вопрос, что Борюсик, как засветившийся италоговорящий, теперь интересовал всех, принадлежал всему залу и суетился, как Фигаро.
Кто-то по-хозяйски обнял Ольгу сзади, по хватке поняла, что это Василий Картонов, все остальные были лучше воспитаны.
– Олюшка, здравствуй! Как хорошо, что ты здесь оказалась. Ты в каком номере?
– Садись, Вася, – быстро отцепила его руки от себя и уж совсем не собиралась оглашать цифру номера. – Знакомься, моя подруга Наташа!
– Привет, Наташа, где-то я вас видел. – Картонов бесцеремонно раздвинул стулья и сел между Ольгой и Наташей. – Мы только что из Неаполя, с нас такие бабки взяли за машину! Скажи, что тут хорошего? Какие люди полезные?
Известный скульптор был накачанным русопятским мачо: с бородой лопатой, прической «под горшок», мощными лапищами, хитрованными глазками и раскатистым басом. Короче, кумир женщин и патриотов.
– Говорят, ты с охранником приехал, зачем тебе охранник? Зазвездился? – спросила Ольга.
– Да это не охранник, это мой друг, Ванька-дворянин. Да ты ж его знаешь! Я его с собой взял для компании. Вон он за тем столом. Может, чего продаст тут.
Ольга знала нескольких друзей Василия, в том числе и Ваньку-дворянина. Это был бритый под батон качок с толстой золотой цепью на шее, успешно торгующий дворянскими титулами от какой-то мутной конторки.
Картонову он, конечно, дворянство не продал, а подарил на день рождения, и Василий тогда сказал:
– На хрен мне твое дворянство, это ты мне должен платить за него. Вам же нужны хоть какие-то известные прокладки между платниками!
Дина посадила Ваньку-дворянина, как неопознанного объекта, рядом с супругами Голубевыми. И они о чем-то бойко говорили.
– Что за рыжий очкастый хер рядом с тобой? – на ухо спросил Картонов.
– Это Бабушкин! Один из лучших режиссеров современности, – пристыдила Ольга его на ухо. – «Сладкий закат», «Я буду единственной», «Оторопь»! Неужели не видел?
– Не-а. – Василий вообще ничего, кроме самого себя, своих приятелей и женщин, которых хотел в данную минуту, не видел. – Крутой?
– Очень… Сейчас запускает фильм в Риме, едет завтра натуру смотреть.
– В Риме? Это мне в масть. Я как раз хочу там пару хороших заказов срубить, – заметил он, шаря глазами по залу.
Увидев, как плотоядно уставилась на их столик старшая сестра Даша, Наташа приобняла Картонова и вкрадчиво сказала:
– Я так хочу заказать вам скульптуру своей покойной мамы!
– По фотографии?
– Да, но я очень похожа на нее, я готова позировать. У вас в мастерской, – покраснела Наташа.
Даша испепеляла глазами их столик, но была слишком горда, чтобы отдирать Картонова от сестры. Тем более что все приятельницы ждали, что он подойдет и хоть как-то засвидетельствует половуху с ней в глазах общественности.
– Как вы думаете, какой должен быть материал? Стоимость не имеет для меня значения! – многообещающе продолжила Наташа.
– Я подумаю. Это хорошо, что не имеет значения. Вы же понимаете, у каждого материала своя душа…
Ольга представила Василия Бабушкину, тот сухо кивнул. Бабушкину было тесно в присутствии «другого гения» за одним столом. Упростил ситуацию Борюсик, он вернулся к столу, открыл рот и выпалил:
– Вы прямо сам живой Василий Картонов?
Кислое выражение на лице у Бабушкина от этой фразы сменилось на горькое; но Василий Картонов никогда не стал бы звездой, если бы не умел первым «ловить мячик».
– Попрошу без фанатизма, за этим столом я только поклонник фильмов режиссера Бабушкина! Пять раз посмотревший фильм «Я буду единственным», – ответил Василий, скромно потупившись.
– «Я буду единственной», – с нажимом поправил Бабушкин, оттаивая.
– Простите, весь день трясся в машине из Неаполя, все мозги растряс, – оправдался Картонов. – Говорят, вы запускаете новый фильм? В Риме? Я туда тоже собираюсь… Завтра. Можем взять машину вместе. По дороге есть несколько изумительных ресторанов, был бы рад пригласить вас туда.
– Ну, я не знаю… У нас там… рабочий график, – лениво ответил Бабушкин и вопросительно посмотрел из-под очков на Борюсика.
– Отличная идея! У нас в машине как раз два лишних места! Но только я бы сам хотел вас пригласить пообедать в Риме. Соберутся серьезные люди, – засуетился Борюсик.
– Люди какого уровня? – поднял бровь Картонов.
– Очень серьезные. Поверьте, я давно живу в Италии. Можно сказать, «вхож». По горизонтали и по вертикали, – блеснул глазами Борюсик. – Вы человек большого искусства, а здесь другие законы. Сами понимаете… Другая структура общества.
– Я понимаю, о чем вы, – кивнул Василий Картонов. – По горизонтали мне не надо. Мне лучше по вертикали. Из окружения папы римского у вас никого? Я бы хотел передать ему золотой альбом с фотографиями моих работ.
– Есть человек из его пресс-службы. Оформим! – закивал Борюсик.
Они защебетали с Картоновым, как две гули, что выглядело довольно странно.
Ольга спросила шепотом:
– А ты часто бываешь в Риме?
– Никогда в жизни не был. Но мне надо! Там заказчиков – жопой ешь! У мафиозников денег как у наших олигархов. Олюшка, ты мне напиши на салфетке названия фильмов Бабушкина. Я ему завтра впарю. Я тебя обожаю, – шепнул Картонов в ответ. – Вернусь из Рима, и ты опять моя!
Ольга усмехнулась. Планов на Василия у нее не было, она знала его тело, как порядок чашек и тарелок в собственной кухне. Если чего и хотелось, то чего-то азартного, новенького, а Василий казался вчерашним днем.
Она достала из сумки ручку и начала прилежно записывать названия и краткое содержание фильмов Бабушкина, чтобы незаметно сунуть Картонову в карман. Даша за соседним столом метала глазами громы и молнии. Василий наконец заметил это, встал и начал ставить жирные точки.
– Я подумаю о материале! Мы не расстаемся! – чмокнул он Наташу и повернулся к Бабушкину: – Завтра часиков в десять выезжаем? Нормально? Встречаемся в холле у рояля.
– Отлично! – закивал Борюсик. – Только пару-тройку ваших альбомов можно взять? Для наших людей большая честь познакомиться с лучшим скульптором России!
– Нет проблем! – Василий было двинулся из-за стола, но тут Дина подвела высокого радостного итальянца, а Борюсик и Бабушкин бросились к нему обниматься.
– Ольга, это тот самый великий Массимо, которого я вам обещал! Звезда итальянской оперы! Поет в Ла Скала! Лучшие связки побережья! Завтра едет с нами в Рим! – представил гостя Бабушкин.
Василий изящно вернулся на свой стул и уже через три минуты тряс руку Массимо, называя его Максимкой. И попросил Борюсика перевести певцу, что он – Василий Картонов – лучший российский скульптор, можно сказать, русский Микеланджело Буонарроти, и что его «Хрустальные слезы» – главный приз кинофестиваля.
– Массимо, спойте! Мы столько о вас слышали! Мы так вас ждали! – попросила Наташа по-английски со свойственной ей непосредственностью.
– Я не могу петь прямо здесь… Мне надо распеться… Мои связки… Это так неожиданно… Я не в форме… Сначала один глоток вина… – кокетничал Массимо, но после недолгих уговоров встал, помычал в нос, раскинул руки и запел арию Каварадосси.
Василий, восхищенно созерцая его, обнял Наташу и Ольгу. Подвыпивший зал затих, а потом взорвался оглушительной овацией. Но Ольга была меломанкой – и с первых тактов поняла, что Массимо мил в ресторанном формате, дивно смотрится, открыт, энергетичен, но… близко не лежал к Ла Скала!
У него не было хорошей школы, голос кое-где дребезжал и рассыпался. Это озадачило. Ведь Бабушкин по первому образованию музыкант, когда-то ставил фильм-оперу и в отличие от большей части присутствующих разбирался в музыке. Зачем он соврал про Ла Скала?
– Ну как? – хитренько спросил Бабушкин Ольгу.
– Вы же сами знаете как… – обиженно ответила она.
– У вас, Ольга, два огромных недостатка, перекрывающих женскую привлекательность. Хороший вкус и патологическая трезвость. Каждый раз вы меня ими раните! – захохотал Бабушкин.
– Он будет петь в вашем новом фильме? Вам, наверное, мафия заплатила за это миллион, – скривилась Ольга.
– Если бы… – вздохнул Бабушкин, – если бы хоть полмиллиона! Или хоть сто тысяч…
– А вы просили?
– Вы забыли принцип российского зека? Не верь, не бойся, не проси!
– А при чем тут зеки?
– А разве я не зек в нашем кинематографе? Посмотрите, сколько лет запрещали мои фильмы.
– Когда это было? С тех пор вы уже все награды получили…
– Не все! А кто мне вернет мою молодость? – прищурившись, спросил он.
– А мне? – ответила Ольга, не желая отдавать ему статус особо пострадавшего.
– А вам зачем? Вы же добрая. Вы же всех любите, всех спасаете! А современный художник стоит ровно столько, сколько денег вложили в его раскрутку. Так вот, в меня никто ни копья не вкладывал!
Начав петь, Массимо уже не мог остановиться, как Кобзон. Народ встал вокруг их стола, пьяно подпевая. Кто-то принес гитару. Начался полный шабаш. Ольга оглянулась. Сзади за столом сидел носатый хозяин гостиницы в белых штанах, возле него, опередив Олесю, таращила глаза Вета в дольчегаббане с красноречиво спущенной бретелькой. А рядом курил сигару спорящий о чем-то с Лерой и Джакопо обманувший их сегодня голубоглазый водитель!
– Смотри! – дернула она Наташу. – Невероятно! Этот водила сидит с ними за одним столом!
– Семья! Не то что у нас… – Наташа перевела грустный взгляд на стол, где прежде сидела мечущая громы и молнии Даша с зеленым попугаем на плече, а теперь об этом напоминала только забытая на стуле черная шаль, подмигивающая стразами.
Ольга оглянулась. Круговая панорама вполне отвечала буйному полусамодеятельному пению Массимо. Шиковский обнимался с молоденькой журналисткой. Народный кинокритик Сулейманов мурлыкал с Печориной, держа за руку «золотую рыбку». Андрей Николаев мимо ритма вальсировал с зависшей на нем Олесей.
Инга, как волк над ягненком, склонилась над растерянным Русланом Адамовым, курящим свою знаменитую черную трубку. Ашот Квирикян шептал на ушко своей Куколке такое, что она чуть не падала лицом в тарелку от хохота. Ванька-дворянин что-то озабоченно рисовал на салфетке супругам Голубевым и подсевшей Гале Упыревой.
– Ванька, видимо, пытается продать Гале дворянство, – заметила Ольга.
– Обломится! Галя патологически скупа. Да и потом у нас есть женщина, у которой все эти штуки за полцены. – Без ревнующей сестры Наташу уже не так интересовал Картонов. – И там можно купить не только дворянство. Там еще три вида орденов и какие-то ельцинские грамоты. Олюсик, малыш, они их чемоданами крали, прямо с подписями. У моего соседа такая висит над камином.
– Зачем? – изумилась Ольга.
– Дизайн. И иностранцев очень впечатляет…
Ольге страшно надоел Массимо. Она подумала, что лишних во всем зале только двое, она и Руслан Адамов. Остальным было весело, и они знали, зачем находятся в этой какафонии вместо того, чтобы бродить по ночному берегу моря. Но подойти к Руслану было невозможно. Инга стояла над ним, как сторожевая овчарка над нарушителем границы.
Прочитав Ольгины мысли, Наташа тревожно сказала:
– Олюсик, малыш, посмотри, Инга опять лезет к нему. А главное, опять пьет! Я не понимаю, как человек может пить два дня подряд, не переставая. Я бы умерла на ее месте! Это добром не кончится!
Местные мужчины в черных костюмах расслабленно сидели за отдельными столами, не смешиваясь с фестивальцами. Было видно, как им хочется активнее участвовать в общем празднике, но они не знают, как вписаться. И наблюдают за русскими женщинами, но пока не представляют, как начать знакомиться.
Подошла Лиза, зашептала в ухо пьяным голосом:
– Оля, это беспредел! Дашка рыдает в номере, что она платила за «Хрустальные слезы», а Васька будет трахать не ее, а Наташку. Ты ведь согласна, что это нечестно?!
– А почему она за них платила? – Ольга поняла, что Лиза выпила столько, что сейчас проболтается.
– Ну как почему? Министерство культуры отказалось, сказало, что Васька Картонов шут гороховый, что они закажут призы серьезному скульптору. А Дашке хотелось показать, что Васька у нее в кармане сидит и оттуда членом помахивает! А ей за такое никаких денег не жалко! А где это можно сделать, кроме «Чистой воды», чтоб сестра увидела?
– Лиз, если Картонова сегодня кто и возбуждает, то только Бабушкин и Борюсик, которым он садится на хвост, чтобы завтра покрутиться в Риме по полезным людям, – предупредила Ольга.
– А может, Дашку отправить с ними? Иначе она выпьет из меня остаток крови! Я меж двух сестер, как меж двух огней.
– Так иди и скажи ей, чтоб вытерла сопли и пристроилась к экипажу. Васька ведь ни слова по-английски, пусть Дашка изображает его продюсера… – Ольга знала, что Картонову очень нравится, когда поклонники начинают заниматься его делами.
А еще подумала, что в Наташе, даже если бы она очень захотела затащить его в постель, не было Дашиного драйва, ее экспансии и остервенелого желания немедленно получить все, что может получить человек ее социальных параметров. Наташа была простая и понятная, как сковородка.
А Даша читалась не сразу. Мир для нее, как и для сестры, выглядел серией товаров и услуг, которые она могла либо оплатить, либо потребовать. Но процесс потребления производился с такой остервенелостью, что на первый взгляд казалось, что за ним стоит какая-то серьезная цель, в то время как целью был он сам. Василий Картонов никогда не видел подобных персонажей в своем деревенском детстве и был из тех, кого завораживает непонятное.
Он машинально искал Дашу глазами, весело прикидывая, как завтра поедет обвораживать заказчиков с певцом из Ла Скала и великим режиссером Бабушкиным, фамилию которого только что услышал. Как будет лепить комплименты по шпаргалке, написанной Ольгой на салфетке, и втюхает папе римскому свой альбом.
Ольге он казался деревенским подростком, попавшим на городскую свадьбу. Хотя она знала, что именно таким способом Картонов уже прошарашил все параллели и меридианы, создав толпы королей и президентов из материала заказчика.
И, не выучив ни одного иностранного слова, был настоящим гражданином мира, потому что, приезжая в любую точку планеты, систематизировал ее, как родную деревню, а не усложнял и не романтизировал, как Ольга.
Даже она при всей своей непьющести сейчас отхлебывала шампанское из бокала. А вот у Картонова в бокале была спонсорская вода «Свежачок». Потому что все были на отдыхе, а он – на охоте. Впрочем, не только он. «Свежачок» был еще в бокале у Веты, томно взирающей на носатого хозяина гостиницы.
Массимо пел под закуски, под ризотто, под макароны с перцем, под тушеное мясо и жареную рыбу, под торт и фрукты… Если бы Ольга выпила что-то сверх бокала шампанского, она, наверное, стала бы клеткой организма этой вокальной оргии. Но она была трезва и ощущала это как тяжелую работу.
– Все идем в холл, к роялю! – скомандовал Бабушкин, словно был на съемочной площадке и нанял население ресторана артистами и статистами. – Я буду играть на рояле! А Массимо будет петь! Это наш подарок к открытию фестиваля!
Рояль был сердцем первого этажа. Его обрамляли диваны, пальмы в кадках и барные столики. Толпа устремилась за Массимо и довольно пьяным Бабушкиным. Наташа, Инга и Олеся заняли ключевые позиции, опершись на рояль. Две последние сделали это в угрожающей позе, словно кто-то посягал на Бабушкина и Массимо или на их расставленные на рояле стаканы с вискарем.
Вторым кругом на стульях расположились более умеренные фестивальцы. На диванах расселись немногочисленные итальянские пары в вечернем, живущие в гостинице, не понимающие по-русски и искренне считающие Бабушкина и Массимо нанятыми аниматорами. Мужчины в черных костюмах присели в баре, заказав легкие коктейли.
Бабушкин пружинисто заиграл Гершвина. Длинный пластичный Массимо, отдыхая глоткой, радостно пританцовывал в такт и щелкал пальцами. Инга бросилась в центр зала и начала плясать, стуча по мрамору шпильками белых сапог. После первого танца она попыталась повиснуть на Массимо. Итальянец страшно испугался и побежал от нее вокруг рояля с по-детски незащищенным выражением лица. Он совершенно не понимал, как вести себя в подобной ситуации.
Тогда Инга спланировала на музицирующего Бабушкина и попыталась сесть ему на колени, что было не самой простой задачей с точки зрения геометрии. Бабушкин ретиво сопротивлялся, не отнимая рук от клавиш, а Инга, впавшая в полный экстаз, впилась в губами в его рыжие кудри со стоном:
– Заяц, любимый! Как хорошо! Целуй меня, целуй!
Роль «любимого зайца» совершенно не прельстила Бабушкина и придала ему сил для стряхивания Инги без отрыва от Гершвина.
– Успокойте уже кто-нибудь этого кота в сапогах! – взмолился он. – Я не могу играть одной рукой! Гершвин написал для двух рук!
– Ингусик, малыш, – потащила подругу Наташа, понимающая, что дружба – дело круглосуточное. – Ингусик, иди сюда, мне надо тебе кое-что сказать!
– Не ври! Тебе нечего мне сказать! – заорала Инга на Наташу. – Ты хочешь своим нытьем испортить мне праздник!
Тут, как назло, появился не менее пьяный Борюсик в белом костюме. Он неведомым образом мгновенно вычислил основных игроков, хотя был новым человеком на фестивале. Сначала облапал Олесю, а потом дернул за юбку Ингу.
Олеся была ураганной бабой. Если бы данное облапывание ей не понравилось, она, в какой-то период жизни командовавшая парой заводов, вполне могла взять с пола вазу с розами и хряпнуть Борюсика по темечку. А потом прислать пару дорогих адвокатов, доказывающих сексуальные домогательства безвременно усопшего.
Если бы облапывание понравилось, Олеся могла той же железной рукой взять героя за штаны, дотащить до номера и употребить по прямому назначению, ничуть не интересуясь, шли так далеко его планы или нет.
Была же история, когда на презентации партийной программы одной уважаемой партии Олеся приглядела смазливого идеолога и, не заморачиваясь, занялась с ним сексом в отдельном зале, заваленном партийными программами, прямо на партийных знаменах.
Слава богу, служба безопасности партии, обнаружив это, поставила к дверям зала ухмыляющуюся охрану, не велев пускать журналистов. А ведь один снимок на мобильник, и все: заголовки желтых газет, инфаркт партийного лидера и сокрушительный провал на выборах…
На этот раз Олеся была потише, видимо, ее размягчила калабрийская аура. Она стряхнула Борюсика, как муху, подвинула стул, села, положила на рояль породистые ноги, но почему-то раздвинула их так, что короткая кожаная юбка перестала скрывать прозрачные трусы и модельную стрижку на гениталиях.
– О Мадонна! – громко сказала одна из пожилых итальянок на диване и отвернулась так, чтобы, слушая музыку, не видеть Олеси, добавившей к раздвинутым ногам самое что ни есть меломанское выражение лица, плохо гармонирующее с красно-фиолетовым причесоном.
– Ну что, тетки, шмотки привезли, а трахаться не с кем? – вдруг выкрикнул Борюсик сквозь Гершвина.
– А ты на что? – парировала Инга, продолжая кружиться в нестовой чечетке.
– А я тебе не по карману, – фыркнул Борюсик.
– Да ты ж не знаешь, сколько у меня бабла! – обиделась Инга.
– Ну сколько?
– А сколько тебе надо?
– Ингусик, малыш! А мне кажется, что если мужчина предлагает себя за деньги, он уже ничего не стоит, – успела вставить в Гершвина Наташа.
– Инга, дура, запомни, в бизнесе проигрывает тот, кто первым называет сумму! – подсказала Олеся.
Ольга подумала: какое счастье, что итальянцы не понимают ни слова. Хотя все было понятно без слов.
– И сколько ты можешь заплатить мне за ночь? – продолжал Борюсик.
– Да сколько хочешь! А если не хватит, у моей подруги сын-миллиардер, он доплатит! – звонко пообещала Инга, кивнув на Наташу.
По пьяни она одинаково преувеличила как состояние Наташиного сына, так и его желание оплачивать Ингины сексуальные аппетиты.
– Игорюсик, – воскликнула Наташа, чтобы перебить тему сына-миллиардера, – а вы можете сыграть для меня Рахманинова?
Бабушкин поправил очки и, как переключенный кнопкой, заиграл Рахманинова прямо с середины Гершвина.
– О, как я люблю эту вещь! Это ведь симфония номер один! – многозначительно вставила Наташа.
– Нет, это «Вариации на тему Корелли» для фортепиано, – холодно поправил Бабушкин.
– Ну и сколько бабла у твоего миллиардера? – хищно наступал длинноносый Борюсик.
– Да таких, как ты, купит целую охапку! Только не таких потасканных! – определила цифру Инга.
Борюсик был из тех мужчин, которые соображают, что лицо надо начинать мазать кремом до сорока, а не после шестидесяти. Он следил за собой, пил витамины, ходил в спортзал и солярий, но Инга опытным взором кардиолога увидела то, что он так тщательно скрывал. И всем стало видно, что Борюсик и впрямь потаскан и натужно играет в молодого вульгарного альфонса.
– Да ты сама посмотри на себя! Сколько тебе лет? – решил сквитаться Борюсик. – У тебя рожа от ботекса каменная! И сиськи пять раз перешитые! Кто тебя захочет трахать бесплатно?
Тут он не попал. Все знали, что грудь у Инги натуральная и шикарная – она третий фестиваль подряд загорала топлес.
– У меня сиськи перешитые? – Инга остановилась как вкопанная, перестав цокать копытами под Рахманинова, развязала кофту на груди, под которой не оказалась бюстгальтера, и грозно пошла на Борюсика голой натуральной грудью. – Пощупай, мудила! У тебя член мягче, чем у меня сиськи!
Ее стриптиз подействовал на Олесю как звук стартового пистолета. Олеся вскочила и начала обмахивать лицо короткой солнцеклешной кожаной юбкой с криком:
– Жарко! Мне жарко! Откройте окна! Включите этот хуев кондишен!
Все застыли, как в финальной сцене «Ревизора». Пожилая дама, уже призывавшая Мадонну, встала и быстро пошла прочь, поджав губы. За ней двинулся ее муж. За ними – другая пара. За ними – третья. Мужчины в черных костюмах сидели как парализованные. Они не понимали, как себя вести.
Ольга тоже встала и вышла. Последнее, что слышала, вопрос Наташи:
– Игорюсик, а что вы знаете из великого Скрябина?
Когда подошла к номеру и нашла в сумочке магнитку от номера, раздались торопливые шаги. Нетвердой походкой догнал Бабушкин.
– Заберите меня от них! – взмолился Бабушкин. – Эта Инга мне за день несколько раз сказала, что я неизлечимо болен и что она меня срочно госпитализирует!
– У нее профессиональная деформация. Она так говорит всем мужчинам, которые ей нравятся, – успокоила Ольга. – Вы ведь тоже понравившимся женщинам предлагаете сняться у вас в эпизоде!
– Откуда вы знаете?
– Вы мне это на каждом фестивале предлагаете.
– Оля, заберите меня к себе! Вы ведь догадываетесь, как тонко устроены рыжие! – Он начал целовать ее руки. – Нам будет очень сладко заниматься любовью. Кроме того, вы здесь одна из немногих, с кем после этого еще можно и поговорить…
– Игорь, я очень устала. И вам пора спать. Вы ведь рано едете в Рим! – Она засунула магнитную карточку в щелку и ловко проскользнула в номер, хлопнув дверью перед его носом.
Ольгу просто трясло от сцены у рояля. Было стыдно и за упившихся девок. И за то, что русские так ведут себя в отелях. И было наплевать на глубинные проблемы, вылезающие из них таким образом, потому что она приехала на экологический кинофестиваль, а не в женскую колонию строгого режима.
Она даже не сразу смогла лечь спать, а долго стояла босиком на балконе, чтобы успокоиться под шуршание моря. И написала своим эсэмэс: «открытие удалось». Муж не ответил, дочка написала: «ты была в моем платье?», сын написал: «спасение воды дело рук самих утопающих».
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?