Читать книгу "Не отпускай"

Мария Летова
Не отпускай. Книга 2

Глава 1

Для лиц старше 18 лет

– Я консультировалась с юристом. Вы с Ильей имеете право претендовать на имущество отца в случае его смерти или в случае…

Я перестаю слушать.

Просто отключаю уши и смотрю в чемодан, который уже успела расстегнуть.

Голос матери превращается в фонящую радиоволну – ничего не разобрать, но жутко нервирует. В висках начинает стучать – это моя личная психосоматика.

Я думаю о том, чтобы застегнуть чемодан и просто сбежать. Смотрю на него уже пять минут, не решаясь начать разбирать.

В последний раз я навещала мать восемь месяцев назад, тогда меня хватило на сутки, даже несмотря на то, что я провела пятнадцать часов в поезде. В этот раз я рассчитывала задержаться на неделю, но я, наверное, умом тронулась.

– Тсс-с… – прошу я, выцарапывая из набитой под завязку сумки-уикендера телефон. – Алло…

– Как приятно, когда тебе отвечают после второго гудка, – раздается в трубке голос моего двоюродного брата.

Я перемещаюсь в коридор. Прохожу мимо входной двери, залетаю в кухню и закрываюсь там.

– Для тебя это редкость? – интересуюсь я у Лёвы.

– Да. Обычно люди от меня прячутся. Я большой и страшный.

– Я, видимо, тебя давно не видела.

– Вот именно, – пеняет Лёва. – Я тоже забыл, как ты выглядишь. Ты надолго приехала?

Я вспоминаю свой неразобранный чемодан и говорю:

– Не знаю.

– Хочешь прогуляться? Прокатишься со мной в один шоу-рум, потом свожу тебя в ресторан.

Я молчу, прикусив изнутри щеку.

Идея отправиться назад на вокзал меня не покинула, но мы с Лёвой действительно очень давно не виделись. В последний раз – в апреле, когда он транзитом был в Москве, чтобы вылететь на отдых в Мексику. То есть больше пяти месяцев назад.

– Хорошо, – сдаюсь я. – Давай.

– Отлично. На Горького ремонт, я к тебе буду ехать минут сорок, так что лучше ты ко мне. Подтягивайся в офис, я тебя жду.

Он отключается, а я выглядываю в окно, чтобы оценить – там такая же задница с погодой, как и час назад, когда я вышла из такси, или что-то изменилось?

Я вижу, что дождь закончился, поэтому ставлю окно на проветривание.

Повернув голову, смотрю на знакомую обстановку: гарнитур, узор на кухонном фартуке.

Это квартира моей бабушки, а этот ремонт видел еще мои первые месячные.

Мои родители развелись четыре года назад.

Отец не оставил нам ничего. Ни мне, ни матери, ни моему старшему брату Илье.

Он забрал все: всю недвижимость, машины, даже дом, в котором мы как семья прожили больше десяти лет.

Отец хотел встретиться с Ильей. Даже настаивал, но брат… отказался.

По крайней мере, теперь я знаю, что он не любил нас просто потому, что козел.

Я наконец-то могу считать, что у меня нет отца, и перестать тратить деньги на психотерапию, но мать его ненавидит и помешана на нем даже больше, чем когда они были женаты.

Она о нем говорит. Постоянно. Вызывая этим в моей голове гребаное кипение.

Отец снова женат, у него даже ребенок родился. Мне плевать, я ничего не хочу о нем знать. Мы не общаемся, я не делала попыток с ним встретиться.

В последний раз я видела его в тот день, когда пять лет назад уехала из дома.

Да… пять лет…

Я выхожу из кухни и возвращаюсь к своему чемодану.

Сев на корточки, тяну за молнию и расстегиваю сетку.

Я действительно собиралась это сделать – остаться, и не на полчаса. В моем чемодане одежда на все случаи жизни, сам он огромный.

Я достаю косметичку и решаю надеть то, что меньше всего помялось, – платье из тонкого трикотажа со спущенными плечами.

Не думаю, что в начале октября мне здесь понадобится верхняя одежда, но кожаную куртку я тоже взяла – на всякий случай.

– Ты уходишь?

Отвернувшись от зеркала, я смотрю на мать и закрываю колпачком карандаш для губ.

– Да. Встречусь с Лёвой.

– Ладно, – соглашается она. – Тогда завтра поговорим. Возьми ключ. Не буди меня, когда вернешься.

Контакт между нами можно назвать очень шатким. Мы так редко видимся, что…

Что меня это устраивает.

Лёва работает в адвокатской конторе, принадлежащей его отцу и партнерам. Кузен здесь с тех пор, как получил диплом, – пять лет. Он адвокат по уголовным делам.

Я поднимаюсь на крыльцо их офиса и звоню в домофон. Это первый этаж старого фасадного здания. Так много колоритности, что обстановка начинает влиять на тебя еще до того, как встретишься с кем-то из адвокатов.

Девушка за стойкой ресепшен провожает меня к Лёве в кабинет.

Двоюродный брат улыбается мне, разговаривая по телефону. Кожаное кресло, в котором он сидит, похоже на трон.

Мой кузен действительно большой и страшный, но это не имеет отношения к его физическим габаритам. У него средний рост, ширина плеч тоже средняя, а вот его взгляд – это сканер.

Не могу решить, когда он обзавелся этим профессиональным оскалом: два года назад, три?

На Лёве белая рубашка и галстук. Этому деловому дресс-коду индивидуальности придает толстый спортивный ремешок его умных часов.

– Андрей, извините. Мне нужно идти, – говорит Лёва в трубку. – Я предлагаю встретиться в понедельник. Можем вместе пообедать или выпить по чашке кофе… – выслушав собеседника, он продолжает. – Тогда по чашке чая. Не проблема… Да. Всего доброго…

Отключившись, Лёва улыбается еще шире и говорит:

– Ну привет, сестренка…

Глава 2

– Скучаешь? – спрашивает Лёва весело.

Я не отрываю взгляд от города за окном машины с тех пор, как мы отъехали от офиса, так что вопрос логичный.

Ответить на него не так просто, поэтому я и не отвечаю, правда, это понятно мне одной.

– По погоде, – говорю я, продолжая смотреть в окно.

В мою последнюю зиму здесь снег пролежал, кажется, всего неделю…

Лёва решил поехать через центр. Я вижу знакомые улицы, памятники, мост через реку, верхушку колеса обозрения…

Скучаю ли я?

Не знаю, способно ли это слово вместить в себя мои ощущения. По большей части я как будто и не уезжала. Все слишком… близкое и знакомое. И каждый раз, возвращаясь, я снова готова отсюда бежать. Это стало рефлексом, я все время боюсь обжечься: о свои мысли, о знакомый воздух, об вот такие вопросы.

– Так чем ты сейчас занимаешься? – интересуется Лёва.

Он снял галстук, закатал рукава рубашки до локтей и расстегнул верхнюю пуговицу. Этих простейших манипуляций хватило, чтобы полностью поменять его образ: Лёва выглядит так, будто пять минут назад вышел из бара, а не из адвокатской конторы. Судя по всему, работа приносит ему прибыль, а не стрессы.

– Я в поиске… – отвечаю я.

– Ясно.

В его голосе я слышу улыбку.

Я меняю работу регулярно. Это стало моей неофициальной стабильностью, я всегда в поиске.

В двадцать лет я была полностью зависима от отца. У него куча коммерческой недвижимости в городе, он сдает ее в аренду.

Я ни в чем не нуждалась, принимая деньги как компенсацию за его равнодушие. За тот ядовитый бардак, который бушевал в моей голове. Измены, ругань родителей, уродливая семья, частью которой я была, – вот за что я принимала компенсацию. Молча и послушно, а потом этот огромный, трещащий по швам пузырь в моей голове лопнул, и я уехала.

Первые месяцы в Москве я жила у Ильи, своего старшего брата. Он переехал на три года раньше, как только получил свой диплом. И он тоже сбежал, потому что больше не мог оставаться частью этой семьи. Долго объяснять ему не пришлось, никто не поймет его лучше меня. Никто!

Моей первой работой был ресепшен московского фитнес-центра, потом – ресепшен пятизвездочного отеля. После этого примерно год я проработала в брендовом бутике одежды, столько же продавала украшения в ювелирном бутике. Моей последней работой была должность администратора выставочного центра, я уволилась две недели назад.

Пусть моя стабильность ненормальная, но я не ощущаю, будто меня душат. Я чувствую свободу, право выбора, чувствую саму себя. Моя съемная квартира оплачена на два месяца вперед. Мне этого достаточно, чтобы знать: я в состоянии себя обеспечить. Я могу о себе позаботиться. И я ни от кого не завишу. Это то, что я научилась делать. Мне хватает этого достижения, я научилась им пользоваться, распоряжаться. Я знаю, кто я такая…

– Че там старший? – интересуется Лёва делами Ильи.

– Все как всегда, – отвечаю я. – Он очень занят.

– Ну да. Жопа встала, место потеряла. Корпоративная этика.

Я улыбаюсь.

Мой брат занимает большую должность в одной IT-фирме, в отличие от меня, он карьерист.

Илья не был здесь уже восемь лет. Он общается с матерью по телефону и через фотографии, которые ей присылает. Брат закрыл за собой дверь, когда уходил из дома. Закрыл во всех смыслах.

Моя мать работает продавцом-консультантом в магазине косметики. Это первая работа в ее жизни, и я бы сказала, что она дается ей из рук вон плохо. По факту ее содержит Илья, и она принимает это как должное.

– Куда мы едем? – спрашиваю я Лёву.

Я успела наспех принять душ и кое-как реанимировать волосы после дня, проведенного в поезде, так что не готова к чему-то пафосному. Лёва меня успокаивает:

– Фирма клиента строит дома на заказ, пару дней назад открыли шоу-рум. Хочу посмотреть, че они там за такие бабки предлагают. Может, надо брать.

– Ты что, решил остепениться?

– Не-е-ет, – произносит он нараспев. – Я до тридцати не остепенюсь точно. Да и после не факт, – посмеивается Лёва. – Еще столько всего не сделано…

– Например?

– Тройничок…

– Заткнись… – смеюсь я.

Бросив на него взгляд, вижу глумливую ухмылку.

Тройничок – это не то, чем его можно удивить, здесь у меня стопроцентная уверенность.

Мы с Лёвой одногодки. Ему исполнилось двадцать шесть в июле, а мой день рождения – в конце месяца.

Лёва покидает центр, мы съезжаем на какое-то шоссе, где уже через десять минут я вижу большое офисное здание с фирменной вывеской. Это единственный объект на несколько километров вперед и назад, и прилегающая к нему территория действительно заставлена выставочными домами.

Найти то, что Лёва ищет, не сложно. Мы просто двигаемся вслед за другими посетителями по закатанным в ровный асфальт дорожкам. Он такой ровный, что после дождя на нем нет ни одной лужи.

У пары домов двери украшены надувными шарами, на входе нам дали буклеты.

Вопрос недвижимости имеет в моей жизни такое размытое значение, что я даже не понимаю, нравятся мне эти двухэтажные коробки или нет.

Мы заходим в самый большой дом, пропустив выходящих оттуда людей. Публики здесь не много, видимо, это не самое популярное развлечение для вечера пятницы.

Я рада тому, что хоумстейджеры не додумались добавить к обстановке запахи еды, иначе я бы вообще внутрь не зашла. К счастью, тут пахнет только пластиком и новой мебелью.

– Сгоняю сразу наверх, – говорит Лёва, покрутив головой.

Он поднимается по лестнице со стеклянными перилами, оставив меня одну в широком холле. Под ногами у меня мрамор – действительно, есть за что задирать цену.

Пройдясь по первому этажу, вижу набор классических дизайнерских приемов, которые сейчас лезут из каждого утюга. Я теряю интерес и не хочу курсировать по замкнутому пространству в компании неизвестных мне людей, поэтому решаю подождать Лёву на улице.

Пройдя вдоль стены по идеальному асфальту, прислоняюсь к ней спиной и скрещиваю на груди руки.

Солнце через полчаса сядет, но оно внезапно решает о себе напомнить, показавшись из-за туч.

Я роюсь в сумке – обычно я никогда не выкладываю из нее солнечные очки, но не сегодня. Напрочь забыла, куда их дела. Щурясь, прикладываю ко лбу ладонь, а потом вижу, как из дома на дорожку выходит мужчина.

На нем свободная летняя рубашка и брюки.

Средний рост, спортивная фигура. Плечи, бедра… четкий треугольник. Легкий бардак подстриженных кудрей, голос…

– Сейчас хорошо тебя слышу, говори… – произносит он в телефон, который приложил к уху.

Я будто лечу вниз на качелях, застыв у стены как тень.

Внутри все замерло, сердце не тикает, дыхания нет. Ни тогда, когда мужчина демонстрирует мне свой затылок, ни тогда, когда он поворачивается вокруг своей оси и наши глаза встречаются…

Глава 3

Данияр Осадчий замолкает на полуслове, сводит брови. Его губы остаются чуть приоткрытыми, взгляд быстрым броском изучает всю картину целиком – меня.

Не только лицо, но и прилипшее к стене тело.

Я делала такой же бросок секунду назад, но ничего толком не зафиксировала, потому что в моей черепной коробке стало совершенно пусто. Эта пустота сохраняется и после того, как Осадчий, качнув головой, смотрит в сторону.

Я умудряюсь слышать мужской голос в его телефоне – все это время его собеседник что-то говорил.

Секунду мне кажется, что Данияр просто продолжит разговор. Почему нет?! Почему бы ему не сделать это – просто пойти дальше, туда, куда он шел?! Возможно, я бы тогда начала дышать и мозги бы включила.

Зафиксировала бы то, что увидела, – как сильно он изменился. Что у его красивого, противозаконно красивого мужского лица линии стали жестче. Между бровей углубилась складка. Не только от времени, а потому что он теперь кажется другим: взрослым, серьезным, принципиальным…

Я бы забрала эти открытия с собой. Завернула, укутала! И тоже пошла бы своей дорогой… или нет, не пошла бы… нет?!

Вопрос теряет актуальность, потому что Данияр не собирается продолжать разговор. Он слушает, трет пальцем лоб, снова слушает, а потом обрывает собеседника, тот плотный информационный поток, который долетает до меня неразборчивым бубнением:

– Я тебе перезвоню… перезвоню, да…

Он нажимает отбой. Снова резкий взмах головы, и Осадчий опять на меня смотрит.

Этот второй круг – другой. И у меня, и у него. Меня частично отпускает паралич, а Данияр еще раз окидывает меня взглядом и поднимает его к моему лицу.

Меня не воспоминания кружат. Не картинки, где мы целый день голые и просто трахаемся, не покидая его квартиры. Или бесчисленное количество совместных дней, ночей!

Мы были вместе два года, а потом я сбежала. Из дома сбежала, и от него тоже. От Осадчего. От его чувств, которые пугали меня до обморока. И от своих тоже…

Когда возвращаюсь в те дни, где мне двадцать, меня от самой себя коробит. Я не хочу ее видеть, ту себя. Я не хочу вспоминать те дни. Всю ту… безысходность…

Я жадно тянусь к настоящему, к тому, что вижу сейчас. Жадно! Глазами, мыслями.

Дан…

Слово вылетает из меня вместе с выдохом и улыбкой:

– Привет…

Я смотрю в его лицо, все еще не двигаясь, когда он отвечает:

– Привет…

Он сходит с дорожки в сторону. Я отделяюсь от стены и тоже перемещаюсь, сохраняя между нами это расстояние в два метра. Своим движением мы чертим по асфальту круг.

Данияр кладет телефон в карман брюк, следом засовывает в карманы руки – знакомые жесты, с которыми никаких изменений не произошло.

Он тоже щурится от солнца, но я вижу его глаза даже через этот прищур.

Осадчий не улыбается, и я тоже перестаю. Он смотрит на меня неподвижно, изучает…

Я подбираю слова. Гребаные слова!

Бьюсь в сумбуре мыслей, не зная, как прикоснуться к этой встрече. С чем к ней приблизиться. Не знаю сейчас, не знала и раньше. Когда возвращалась в этот город и снова убегала. Не знала, что предложить, и нужно ли это – приближаться к нему, когда ни черта не понимаешь…

Я пытаюсь найти подсказку на его лице, в его глазах, но он резко втягивает в себя воздух и так же резко смотрит мне за спину, будто услышал там что-то…

– Как поживаешь? – быстро спрашивает Осадчий.

– Я… хорошо, а ты? – выдаю я скороговоркой.

Я закончить почти не успеваю, слова тонут в громком топоте детских ног. Звонкий смех заставляет меня обернуться.

Мимо меня вихрем проносится ребенок.

Я делаю шаг в сторону, провожаю этот вихрь взглядом.

Данияр наклоняется и подхватывает ребенка на руки прямо на лету. Кудрявую девочку в белом платье с котами и в легких замшевых сапожках.

– Папа! – возбужденно взвизгивает она. – Я хочу шалик!

Маленькие руки обвивают шею Данияра. Доверчиво, привычно.

Сколько ей? Три? Три года? Четыре?

Я получаю такой пинок под дых, что не могу произнести ни слова.

Мои слова, кажется, и не нужны. Я здесь просто лишняя. Они поглощены друг другом.

– Это чужие шарики…

– Давай… поплосим…

– Не-а…

– Ну, давай…

Девочка забавно дует губы.

У меня в голове трафаретом отпечатались черты ее кукольного лица: линия пухлого подбородка, носа, бровей. Глубокий карий цвет глаз.

Его глаза. Его черты.

Шоколадные кудряшки, в которых болтается маленький розовый бантик…

Я встречаю взгляд Осадчего поверх этих кудряшек. Быстро реагирую на еще одну очередь шагов сзади. На этот раз, обернувшись, я вижу мужчину в возрасте, лицо которого отлично мне знакомо. Отец Данияра, Ильдар Осадчий, быстро идет по дорожке, пеняя:

– Дарина, я тебя накажу…

Его взгляд падает на мое лицо.

Я отвожу глаза, внезапно безмерно счастливая тем, что вслед за Осадчим-старшим из дома выходит Лёва…

От облегчения мне удается сдержать поднимающуюся по шее краску, но даже в таком дерьмовом состоянии я заставляю себя посмотреть на мужчину и сказать:

– Добрый день.

– Здравствуй… Диана… – растягивает слова отец Данияра.

Он изучает меня, и между его бровей тоже углубляется морщина, которую я приписываю эффекту неожиданности.

Я цепляюсь взглядом за лицо Лёвы, оно внезапно успокаивает!

– Привет, – Лёва тянет Данияру руку. – Теперь задумаешься, а нафиг двести пятьдесят квадратов, раз мы даже толпой разминулись…

– Зато не тесно… – говорит тот.

Я отступаю за спину кузена, позволяя ему быть центром внимания. Снова нахожу взглядом маленькое детское лицо.

Губы Данияра прижаты ко лбу дочери.

Мой взгляд от этой картинки отскакивает.

В поднятой Лёвой суете все сдвинулось с неподвижной точки, раскачалось.

– Ваше мнение? – мотает он головой в сторону дома.

– Дороговато… – резюмирует Ильдар Осадчий.

– Что-то как-то не очень… – произносит его сын. – А ты что думаешь? – обращается он к дочери.

– Не буду! – звучит ее капризный ответ невпопад.

– Ясно… – усмехается Данияр.

Они болтают еще минуту или две. Или три.

Прячась за спиной Лёвы, я не пытаюсь ухватить смысл, понимаю только, что с Осадчим он… общается. Общается чаще, чем раз в пять лет. Если бы я хотела знать это раньше, спросила бы давным-давно. Но я не спрашивала.

В последний раз я интересовалась судьбой Данияра Осадчего примерно четыре года назад, а потом запретила себе это делать. Боялась… знать…

И не зря.

– Ладно, труба зовет, – прощается Лёва. – Мы погнали. Рад был увидеть…

Я проскальзываю мимо мужчин, шагнув вперед и произнеся топорное и тихое «до свидания».

Мои кеды стучат по асфальту размеренно, я стараюсь не бежать. Не убегать. Но и не оборачиваюсь. Смотрю себе под ноги, на идеальный асфальт. К моим шагам присоединяются шаги Лёвы, когда он меня нагоняет.

Пахнет дождем.

Запрыгнув в салон машины, я быстро откидываю козырек и смотрю себе в глаза. На них только тушь. На мне вообще минимум косметики, яркая лишь помада.

«Я тебя люблю… – звучат в голове наполненные злостью и огнем слова, которые пугают меня, заставляют метаться. – Выходи за меня… давай поженимся…»

Лёва садится в машину, хлопает дверью.

Я смотрю на свое отражение в маленьком зеркале, спрашивая:

– Он женат?

Лёва откашливается. Поерзав по сиденью, глубоко вздыхает и говорит:

– Да.

Глава 4

Мне до полусмерти хочется курить, но наш с Лёвой столик – на втором этаже ресторана, и спускаться на улицу до полусмерти НЕ хочется. Чтобы это сделать, придется пройти через зал второго этажа, а потом первого, затем проделать все это в обратном порядке, а в моем теле появилась тяжесть.

Я смотрю на дно своей чайной чашки, разглядываю руки. Чешу маленькую татушку на запястье – такой у меня появился рефлекс.

Это птичка. Просто птичка без особых опознавательных знаков. Мы с ней теперь лучшие подруги – она поглощает мой стресс через вот такие больные рефлексы.

Я начала курить с тех пор, как переехала в Москву, пока даже не знаю, хочу бросать или нет.

– И давно они женаты? – обращаюсь я к Лёве.

Он пьет кофе. Потягивает спокойно, но без веселья, потому что мое настроение укатилось совсем не в ту сторону. Лёва это видит, но не комментирует, а я просто чешу и чешу свою птичку.

– Пару лет, – отвечает он. – Плюс-минус…

Не знаю, насколько глубоко хочу погружаться в цифры. Зачем?! Но самые простые выводы сами сформировались и отложились где нужно: Дарине Осадчей три с небольшим, она родилась не в браке. Ее мать…

Я смотрю в окно, расцепив наконец-то руки.

Ее мать – Алина Толмацкая. Или Осадчая… об этом я решаю не спрашивать.

Почему это должно удивлять? Когда мы с Данияром… были вместе, она хотела Осадчего так, что зависала просто от звуков его голоса, заглядывала ему в рот. Больная.

Моя нетерпимость к этой особе до сих пор со мной. Я удивлена! Одного звука ее имени мне хватило, чтобы завестись даже спустя пять лет.

Это не она больная. Это я больная.

– Вы общаетесь? С… Даном… – спрашиваю я.

– Пересекаемся время от времени.

– Надеюсь, не по работе…

– Нет, – со смешком отвечает Лёва. – У него с законом проблем нет. У них сейчас новый бизнес. Автосалон они продали, купили склад на выезде, продают там сельхозтехнику. Дела, насколько я знаю, идут хорошо.

– Что еще ты знаешь?

– Спрашивай что хочешь. Я никому не скажу… – ласково заверяет Лёва.

– Мне, кажется, уже достаточно…

– Больше не наливать? – иронизирует он.

– Они… кхм… они… У них все нормально? – решаюсь я задать вопрос, который даже сформулировать не могу.

– Я не знаю, детка… – мягко говорит Лёва. – Кажется, да…

– Ясно… – я киваю, пряча от него глаза.

Я все же выхожу покурить, но сигарета только усиливает давление в груди. Не понимаю, почему оно вообще там скопилось, ведь я… хотела, чтобы Дан был счастлив. Я желала ему этого, как будто молитву читала. Когда дрожащими пальцами стирала его сообщения. Когда игнорировала его злость, гнев, его требования ответить на звонок.

На расстоянии делать это было проще. Проще чисто технически, и на один сотый процент проще морально!

Он взбесился, когда узнал, что я уехала. Он был так зол…

– Ф-ф-ф… – я выдыхаю, чувствуя, как щиплет в носу.

Я хотела дышать. Хотела найти себя.

Данияр Осадчий хотел семью. Детей.

Семья… она должна быть такой, как у Осадчих, – здоровой, любящей, а я…

Страх быть или… стать плохой матерью – он врос в меня до самых костей. Стать плохой женой. Создать дерьмовую семью.

Я тушу сигарету, не выкурив и половины. В горле и так слишком горько.

Лёва ждет меня – наш заказ принесли, но брат учтиво не приступает к еде. Мы делаем это вместе, я слушаю историю его недавних похождений и, как бы ни раздражала возникшая в горле теснота, умудряюсь улыбнуться.

Он побывал «в гостях» у девятнадцатилетней студентки и делится впечатлениями:

– Мое моральное здоровье подорвано. Я еле ноги унес, боялся, что она второй раунд захочет.

– Бедный…

– Это пиздец, я серьезно. Я не знал, что без мозга в голове можно жить. У нее еще и права водительские есть. И что самое страшное – машина.

– Как тебя к ней занесло?

– Ну… – чешет Лёва кончик носа. – Это долгая история…

Закусив губу, я чувствую минутное облегчение там, где так сильно давило, но голову заволокло воспоминаниями, от которых внутри все завязывается в узел.

Я так давно к ним не прикасалась, что успела забыть, каково это.

Все было прекрасно до этого вечера. Стабильно ненормально, ну и что?!

Первые два года я вообще в городе не показывалась.

Натыкаться на фото Данияра в социальных сетях было самобичеванием. Встречать его на фотографиях брата или общих знакомых было как получать удар в грудь. Я… поэтому от всех отписалась, все забросила…

– Не хочешь со мной расставаться? – выводит меня из транса вопрос Лёвы.

Я наконец-то замечаю, что машина стоит у подъезда моего дома, вижу капли дождя, стучащие по стеклу. Они редкие, но тяжелые и падают на стекло с громкими шлепками.

Отмерев, я отстегиваю ремень и говорю:

– Не мечтай…

Лёва издает смешок.

– Спокойной ночи, – говорит он мне.

– Пока… – отзываюсь я, выходя из машины.

В квартире тихо, свет в туалете освещает коридор. Я слышу негромкие звуки работающего телевизора, но решаю не заходить в комнату.

Моя мать не пьет уже… четыре года. Это произошло будто по щелчку. Теперь ее развлечение – это вязание. Она вяжет все время, если у нее свободны руки. В квартире полно разной вязаной дребедени – от игрушек до диванных подушек.

У нее случаются проблемы со сном, поэтому решаю не рисковать и не заглядывать в комнату. Случайно ее разбудить – значит услышать кучу претензий.

Я тихо закрываюсь в своей спальне и стою, прислонившись спиной к двери. В темноте. Одна. Бесшумно. А потом включаю свет и подхожу к шкафу, где в коробке хранится разный хлам, который некуда поставить.

Я роюсь в этом хламе, натыкаясь на знакомые предметы вроде подсвечника столетней давности, который когда-то мы с матерью привезли с отдыха в Египте.

Острый край фоторамки слегка поцарапал мне палец, но я тяну эту рамку со дна, создавая шум. Опустившись на пол, вглядываюсь в фотографию, с которой на меня смотрит моя двадцатилетняя версия. На мне желто-черное платье со шлейфом, а на Дане… белая рубашка и джинсы. Его губы касаются моего виска, руки обнимают за талию…

Мы красивые. Даже слишком. Возбужденные. Горящие.

Ком у меня в горле делает глаза влажными.

Я возвращаю фотографию в коробку, швырнув так, что слышен треск стекла, а потом тянусь за телефоном, чтобы купить на завтра билет на поезд.