Текст книги "Первая любовь (сборник)"

– Какие миленькие у вас часики, в подземном переходе, наверное, приобрели?

Светлана начала поправлять задравшийся манжет, чтобы спрятать под ним миниатюрные серебристые часики «Kenzo», и… стакан с соком выскользнул из ее рук. По белой юбке «мисс совершенство» расплылось золотистое пятно. Оксана взвизгнула, как поросенок под ножом.

– Дура! Да кто тебя вообще принял на работу? У тебя что, руки из задницы растут? Знаешь, сколько стоит эта юбка? Миллион твоих часиков! – Оксана возмущалась на весь ресторан, пока снова, как джинн из лампы, не появилась администратор с извинениями от лица дирекции ресторана. Оксана снизошла до разговора с ней и требовала компенсации за ущерб, а официантка со слезами, тихо пробормотав: «Все, больше не могу!» – убежала в подсобную комнату для персонала. Саша проводил ее грустным взглядом. А он-то уже собрался познакомиться с этой милой девушкой-катастрофой с такими мягкими и красивыми чертами лица, узнать номер телефона и пригласить ее на свидание. Но, похоже, его планам не суждено было сбыться. Тем временем администратор увела Оксану в дамскую комнату, чтобы помочь ей привести себя в порядок.

– Ну, что скажешь? Как она тебе? Правда, просто сногсшибательная женщина? – затрещал Антон, когда они остались вдвоем.

– Да, я заметил, что она тебя сбила с ног… – усмехнулся Саша.

– Сашка, да ты че, завидуешь, что ли? И вообще, неужто ты на эту растяпу-официантку запал? Смотрел на нее, как на кусок отбивной…

– А если и запал, то что в этом плохого? Мясо всегда лучше костей…

– Ты чего это вскипятился? – удивился Антон.

– Да так, ничего. Пожалуй, я пойду. Хорошего вам вечера.

Саша оставил на столе тысячную купюру и покинул модный ресторан. Он шел по Тверской-Ямской, наслаждаясь чудесным июньским вечером и приятным предвкушением чего-то нового и прекрасного… Светлана так и стояла перед его глазами – немного растерянная, неловкая, но такая… Саша не мог подобрать подходящего слова. Обаятельная? Да, конечно, но не совсем так. Милая? Слишком просто. Красивая? Как-то пафосно звучит это слово в наши дни… А какое чудесное, нежное, романтичное у нее имя – Светлана…

Весь следующий день он провел в ожидании вечера. Переговоры, встречи, решение деловых вопросов… все это тянулось бесконечной вереницей, которую так хотелось прервать, бросить все и лететь к ней. Но на то он и мужчина, чтобы уметь побеждать свои слабости. Этот вечер он ждал с надеждой, опаской и какой-то странной юношеской тревожностью. «Увижу ли ее снова? А вдруг сегодня другая смена? Какой вообще у официантов график работы? День через день? Или неделя через неделю? А вдруг ее вообще уволили после стольких неудач?» – вопросы возникали один за другим, пока он пробирался сквозь плотные потоки машин к знакомому ресторану. На улице шел мелкий дождик, робкий и неуверенный, созвучный с Сашиным настроением. В ресторане было тепло, уютно и романтично, пламя свечей лениво раскачивалось в разные стороны от дуновения ветра, ворвавшегося вместе с Сашей через двери. Столик, за которым они вчера сидели вместе с Антоном и Оксаной, был занят, пришлось сесть за соседний. Спиной к Саше сидела какая-то гламурная девица, вроде Оксаны, лицом – мужчина, отличавшийся от шарпея только человеческой речью. Он с таким вожделением смотрел на свою девочку, что казалось – еще немного, и у него сейчас потекут слюни. Саше всегда были противны такие пары, строящие свои отношения исключительно на сексе. Он отвернулся и стал искать глазами «свою Свету». Поймав его взгляд, тут же подбежала официантка с меню – приятная девушка, но… не та.

– Мне, пожалуйста, воды без газа, – попросил Саша, отказываясь от меню. Перевел дыхание, точно собираясь прыгнуть в воду, и, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более бесстрастно, спросил: – А что это Светланы не видно?

– А она… Она сегодня не работает в зале, – как-то непонятно ответила официантка и удалилась, забрав меню.

Саша стал ломать голову над ее ответом. Что значат ее слова? То, что Светлана сегодня вообще не работает, то есть ее нет в ресторане? Или она здесь, но почему-то не обслуживает посетителей? Может, разжаловали за вчерашние прегрешения в посудомойки?

«Надо спросить у администратора номер телефона Светланы», – пришла ему в голову спасительная мысль, но ее тут же прервал знакомый мелодичный голос:

– Может, принести вам еще что-нибудь? – Перед ним стояла Светлана – такая милая, такая улыбчивая и такая… своя.

– Да, я хочу сделать заказ, – улыбнулся ей Саша. – Кофе на двоих в кафе напротив через полчаса…

Девушка смутилась и слегка покраснела. Было видно невооруженным глазом, что она не привыкла отвечать на такие предложения – ни согласием, означающим легкую доступность, ни отказом, отрубающим все концы. Да и присущее женщинам в таких случаях кокетство почему-то не проявлялось. Света подумала и ответила очень просто: «Я сегодня работаю до девяти».

– Перепишите, пожалуйста, мой заказ на 21.30, – очень серьезно проговорил Саша. – Я буду ждать вас там, и если умру от передозировки кофе, это будет на вашей совести.

Она лишь улыбнулась в ответ, и от ее улыбки он вдруг почувствовал себя очень-очень счастливым.

Покидая ресторан, он увидел в гардеробной ту самую парочку из-за соседнего столика. «Зайка, мы к тебе поедем? Тогда мне нужно будет позвонить брату, чтобы не волновался…» – ворковала… Оксана? Саша сначала подумал, что обознался, но, когда девушка, не замечая его, стала вертеться перед зеркалом, у него отпали все сомнения. Только сейчас она выглядела более вызывающе, чем вчера, и, соответственно, более вульгарно – яркий макияж, кроваво-красный маникюр, слишком большой вырез, слишком короткая юбка и тяжелый, бьющий в нос запах парфюма, который, казалось, заполнял собой все окружающее пространство. Саше удалось не попасться ей на глаза, а когда парочка покинула ресторан, он тут же набрал номер Антона, все еще надеясь, что обознался и Оксана сейчас с ним. Антон ответил после первого же звонка: «Привет, дружище! Хочешь, приезжай сейчас ко мне. Оксана только что звонила, она сегодня ночует у папы, у него что-то с сердцем…» Саша раздумывал – сказать правду или нет? С одной стороны, он должен открыть глаза другу на женщину, которая так беспардонно его обманывала. С другой – Антону так нравится жить в иллюзиях и носить розовые очки, что, может, и не стоит говорить правду, а оставить все как есть и не лезть в чужую жизнь? Но совесть победила.

– Что-то с сердцем… – повторил Саша. – Знаешь, что там с сердцем? Его просто нет, Антош. Ни у нее, ни у ее папы, точнее, папика.

– Ты это сейчас о чем? – напрягся Антошка.

– О том, что только что видел ее во вчерашнем кабаке на Тверской-Ямской с похожим на шарпея дядькой, которому хорошо за полтинник. Можно, конечно, было подумать, что он – ее страдающий больным сердцем папа, если бы он не хватал ее под столом за коленки, а она не закатывала бы глаза, когда так сексуально слизывала взбитые сливки…

– Врешь! – яростно выкрикнул одно-единственное слово Антон и отключил мобильный.

Сашка пожал плечами. Что же, ничего удивительного в реакции друга нет. Люди не хотят слышать правду и готовы спрятаться от нее или убежать далеко-далеко. Тем более когда дело касается отношений с близкими, то есть любви. Любви, которая всегда останется одной из самых главных загадок человечества, несмотря на все стихи и романы, на фильмы и психологические исследования. У каждого из нас свое видение любви. Для кого-то это фееричный секс и возможность попробовать все мыслимые и немыслимые запретные плоды, для кого-то вечный поиск недостижимого идеала, а для кого-то – вкусный запах, доносящийся с кухни в тихий выходной день. Как говорится, каждому свое… Размышляя, Саша то и дело поглядывал на стрелку часов. Как давно он не был на свиданиях! Сколько лет он никого не ждал, ни о ком не думал с таким волнением и душевным трепетом и каждый раз, проходя мимо влюбленной пары, улыбался, считая их отношения простым ребячеством…

Он уже был почти уверен, что Света не придет, когда она вдруг появилась в дверях. Как же она была красива! Золотистые локоны спадали на хрупкие плечи, платье нежно-фиолетового цвета подчеркивало красоту и изящество ее фигуры. Света взволнованно окинула взглядом кафе, и, когда увидела Сашу, ее лицо осветилось чудесной улыбкой.

Это было лучшее свидание в его жизни! Да что там – наверняка это было лучшее свидание за всю историю человечества. Если бы в тот вечер в кафе присутствовали писатели, музыканты и режиссеры, то искусство наверняка пополнилось бы целым ворохом новых шедевров. Саша и Света разговаривали с таким увлечением, как будто всю жизнь ждали этой встречи. С первых же слов выяснилось, что Светлана такая же поклонница старого кино, как и он, и теперь они взахлеб рассуждали о магии черно-белых фильмов и удивлялись, как им не довелось встретиться раньше, ведь оба периодически ходили в «Иллюзион» на Котельнической набережной. Но, видимо, так решила судьба, которая властной рукой пересекла их жизненные пути только сейчас. Они просидели в кафе до самого закрытия и поняли, что просто не в силах расстаться. И отправились гулять по ночной Москве, и говорили, говорили, и все никак не могли наговориться…

Улья Нова
Проект

До знакомства они жили порознь – каждый в своем мирке.

Нина пребывала в колбе с толстыми алмазными стенками – чтоб никто не проник и не поранил. Погруженная в эфир кукла, окутанная облачком розовых лент, проводила она дни, месяцы и годы в невесомости. Наблюдая мир сквозь толстые преломляющие стенки, ловила смутные очертания предметов, переливчатые оттенки цветов. Чтобы не скучать и не дремать, завершала расплывчатые контуры того, что делалось снаружи, как ей вздумается. Бесформенные пятна сползали слезами мокрой акварели, обретая очертания лиц, едва возникали и тут же растекались в залитые дождем переулки, по которым Нину тянуло побродить, напевая гимны всем святым. Черные лоскутки асфальта среди вечерних луж складывались в ризы монашек, чьи ряды она была бы не прочь пополнить. Солнечные блики сквозь алмазное стекло казались мягче и ласковей, белыми лепестками ромашки «любит не любит» падали к ногам, словно ей одной предназначенные. Лунная дорожка – бежать к двум колоннам на площади Гранд Канала, которые в действительности могут оказаться всего лишь растрепанными ветром ивами у реки. А голодные, замерзающие вороны рассыпаны по ветвям сквера осколками химер. И галдят над черными оградами кладбища – сквозь спасительный алмаз они напоминают железные решетки балконов с видом на Невский.

Чтобы всмотреться получше, иногда Нина прислонялась к холодной, скользкой стенке колбы. Тогда ранящая непрерывность и явность контуров поражали ее до слез. Ей делалось не по себе, ее мутило, она закрывала глаза. Скользкие щупальца силились вырвать росток крыла из ее левой лопатки, от пронзающей боли девушка погружалась в темноту, где ее фантазия торжествовала. Постепенно Нина обучилась не замечать обидных, ранящих очертаний. Видела, что хотела.

Поначалу она приняла Нико за неказистый, наскоро вымазанный известью флигель дворца… Не надо было хорошо знать его, чтобы догадаться – в комнате этого парня некуда деться от книг с планами городов. Осторожней, смотри, не споткнись об учебники с подробными руководствами по устройству водопроводов. В его крошечной комнатке пылились старинные фолианты с классификациями лестниц, лифтов, газовых труб и систем центрального отопления. Кое-где валялись методички с объяснениями путей эвакуации при пожарах. А также многочисленные рукописные рефераты с климатически обусловленными правилами заложения фундаментов и подбора формы окон.

Нико возился среди книжных лестниц и колонн из старых томов, недоверчиво разглядывал книжную стену, что приходилась ему чуть выше колена, вертелся, усаживался на корточки, изучал кладку этих кирпичей. Препятствия, через которое он никак не решался перешагнуть. Ограждения, за которым он чувствовал себя в безопасности. Сидел и от нечего делать измерял радиус часов Спасской башни. Делил длину соборного креста на число боковых куполов. Отгоняя мух, вычитал ширину ворот парадного входа. Полученная сумма, деленная на высоту готических, затемненных мозаикой окон, умноженная на периметр клумбы у Большого театра, давала 1,2. Он злился и раздумывал, как же получить целую единицу, вечную спутницу гармонии и порядка. Поудобнее устроившись на ковровой дорожке, Нико продолжал трудиться, но при очередных измерениях города у него все равно выходило 0,785. Он вздыхал от неудачи, размышляя, а что, если слегка укоротить шпиль одной из сестер-высоток – на каких-нибудь полметра и убрать тот флигелек на Воздвиженке? Или все же придется втиснуть в этот город еще одно новое, пусть даже совершенно неподходящее здание, чтобы все уравновесилось и свершился покой.

Так Нико проводил свое свободное время. Неудивительно, что в его старом, потрепанном бумажнике давно поселился квартирант. Небольшой черный паук устроил гамак из плотной пыльной паутины в отделении для крупных купюр и в темноте ловил моль или мошек, что изредка бездумно забирались в тепло, подремать в боковом кармашке для мелких монет, набитом обрывками уличных объявлений, вырезками из газет и кусочками тетрадных листков с вопросами к зачету.

– Где ж ты такого чудика косолапого нашла? – добродушно спросила Нинина мама. – Не обижайся, но тут с первого взгляда ясно: парень с большими странностями.

Это был всего лишь результат нечаянного столкновения мамы с парочкой, что, стесненно дыша и путаясь в собственных руках-ногах, первый раз шла в обнимку, а состояла из Нины и ее неказистого спутника, тоже, кажется, девственника. Естественно, случайная встреча с Нининой мамой – суетливой женщиной венеринского роста, предпенсионного возраста – заставила парочку поспешно и угловато расцепить неожиданное для них самих объятие и принять жалкие позы и невыгодные выражения лиц. Нина виновато улыбалась, Нико близоруко рассматривал очертания женщины, которая неожиданно выскочила на лестницу, властно поинтересовавшись, куда это их несет так поздно.

В тот день лето хмурилось. Ветер после затяжного дождя тренировался в срывании балконов, ракушек-гаражей и размокших уличных объявлений. Нико старательно выдавливал из себя слова, одно за другим, как можно громче. Он задыхался, глотал буквы, но все же кое-как, сбивчиво рассказывал, должно быть, интересную историю об одном доме с химерами, разными там лягушками и всякими крылатыми козами, за мрачность которых архитектора в итоге заключили в сумасшедший дом. Набравшись смелости, иногда Нико все же ухитрялся выхватить быстрым взглядом короткое черное пальто девушки, ее блестящие лайкрой ножки, маленькие туфли с ремешками на лодыжке, опущенные ресницы – настоящие щетки и ее глаза цвета черники и предгрозового неба, точь-в-точь как это, над головой.

Он старался идти на цыпочках, чтобы казаться выше, и до боли втягивал округлый живот. Они бродили по невзрачным улочкам – подальше от булочных, кондитерских и уютных чайных, а также обходили стороной все эти многочисленные кофейни, ресторанчики, киоски фастфуда, «Макдоналдсы» и лотки с мороженым.

Нико незаметно уводил Нину на узенькие старые улицы. Совсем не хотелось, чтобы вышло, как обычно: она предложит согреться и посидеть где-нибудь, он не найдет смелости отказать, извлечет из внутреннего кармана куртки бумажник, раскроет на всеобщее обозрение в какой-нибудь уютной кофейне. Нина заметит паука, черного волосатого бездельника, который, кажется, уже проснулся и зашуршал в пустом отделении для монет. И тогда она испугается, с ужасом и отвращением побежит прочь по мокрой улочке, хрупкая, маленькая, сдуваемая ветром, а бармен, уборщица и два десятка посетителей от души посмеются над неудачником, как над пошлым анекдотцем.

Такого не должно было произойти ни в коем случае. Они бродили второй час, все еще не решались взяться за руки, разговаривали шепотом, ежились от холода, а голодный паук чесал за ухом, и от этого казалось, что их все время преследует кто-то на мотоцикле.

Нине было как никогда хорошо: Нико научил ее, запрокинув голову, рассматривать лепнину и украшения на верхних этажах зданий и ломаную линию перехода железных крыш в небо. Послушно вглядываясь, Нина спотыкалась, затаив дыхание, изучала рожки антенн и горшки с вьюнками у кого-то на балконе. Замерев, она рассматривала наличники окон и горбы мансард, с восторгом холодела от зеленого ската крыш, пугалась черной копоти под шляпами труб и почти натыкалась на фонарные столбы. Тогда Нико легонько, едва касаясь шерсти пальто с мелкой росой дождя, брал ее под руку и вел мимо луж, люков и грязи по черному блестящему асфальту.

Через неделю Нико узнал, что Нинин старший брат на нее совсем не похож: сросшиеся густые брови, уголки тонких губ сурово опущены, маленькие глазки настороженно устремлены из лощин и гневных морщин. Брата не звали, но это не помешало ему без стука ворваться в комнатку, где Нина и Нико стояли совсем близко, рассматривали какую-то нитку на полу и наконец-таки, дрожа, впервые решились обняться, вспыхнувшие и разрумяненные, как два кукленка. При стуке распахнутой двери Нико отлетел в дальний угол, к окну, отчаянно смахнул синего махрового мишку, несколько книг и Нинин лифчик – белое крыло, с утра забытое на спинке стула. Зловеще оглядев Нико с головы до ног, брат удивился ловкости гостя, сумевшего проникнуть в комнату за Ниной по пятам, да так тихо похрустывая блеклым стоптанным паркетом, словно она вернулась из института одна.

– Ты мне это брось, а то можем и поближе познакомиться. Ага, а твой бабий зад – с моим армейским ремнем, – бесцеремонно пригрозил брат, в упор разглядывая Нико.

По-военному досмотрел комнатку. Его сияющая золотая цепь пилила глаза, а волосатая грудь в проеме расстегнутой спортивной кофты приводила в трепет и смущение. Стоял, руки в боки, ноги в шароварах на ширину плеч – прислушивался к какому-то шороху, гадая, не спрятала ли сестрица в комнате еще кого. Застыл, вертел в руке коробок, ковырял наточенной спичкой в крупных желтых зубах, поглядывая то на сестру, то на ее гостя. И, наконец, ушел.

Все это время паук нервно бегал туда-сюда по пустому кармашку для кредиток: изучал жесткий листок бумаги, недавно там объявившийся, – чью-то глянцевую визитку. Смущения не убавилось. Объятие треснуло. Нико, помявшись, бросил несколько потухших взглядов на Нинины акварели и, неловко пятясь, словно его связали по рукам и ногам жесткими армейскими ремнями, удалился.

Все это произвело на его подругу такое гнетущее впечатление, что три последующих дня она рисовала исключительно эскизы натюрморта с перезрелыми, подгнившими фруктами. Даже оберегающая ее колба, и та, кажется, стала тоньше.

Прозрачные белые пальцы щипали бисквитное пирожное и на полпути роняли крошки на пол. Рассеянный взгляд скользил по крыше соседнего дома, где впервые обнаружилась ржавая труба и черная каемочка бордюра-поручня – чтобы можно было стоять у самого края, на ветру, вцепившись в холодный металл руками. Нико перестал звонить, и уже который час Нина неподвижно сидела перед окном, гадая, неужели он нарочно научил ее взгляд летать и теперь отпустил кружить над соседними домами. Метаться над картонными коробками. Скользить по окнам без наличников, по самодельно застекленным лоджиям. И скучать.

Пару дней спустя они тайком встретились. Тогда, впервые, с уст Нико сорвалось и мотыльком закружило не набухшее виноградными улитками слово «люблю», а хрустящее кислым металлом, липнущее казеиновым клеем слово «проект». Какой-то проект отвлек его душу от первой любви. Нина поначалу решила, что это всего лишь хитрая маскировка, особенно после того, как он долго стоял рядом с ней у ночного окна кухни, хотел опуститься птичкой – дрожащей рукой на ее плече. Но никак не решался. Так и не успел: вспыхнул свет. Нинина бабушка зашаркала смочить водой ссохшиеся белесые губы и, сотрясаясь, проскрипела: «Делом займитесь. Только бы тискали друг друга». И невесомым тихим призраком исчезла, забыв закрыть за собой дверь, обнажив их смущение в светящемся проеме окна перед зрителями стольких безликих многоэтажек, застывших волками в ночи.

Все эти удары судьбы нанесли ощутимый вред Нининой алмазной колбе: истонченные стенки почти не преломляли свет, наслоения капелек больше не радовали переливами радуг. Предметы и лица, напирая, проступали в своей обезоруживающей, нагой ясности. Брат и мама, оба взъерошенные, нахмурив и без того суровые лица, в один голос бубнили, что Нико – странноватый аспирант архитектурного института – всего лишь ненадолго поддался на Нинины старания казаться опытной, а в чем именно, в архитектуре или в живописи, так и не уточнили.

Отчаявшись получить проект легко и быстро, Нико составил приблизительный план и подал на конкурс. Нине он небрежно бросил пару туманных фраз, среди которых слабо блеснуло и закатилось слово «аванс», непонятно, в шутку или всерьез. Они снова не успели разузнать сочные бугорки друг друга сквозь лен и хлопок одежд – лестничную площадку, место мимолетных встреч, бесцеремонно пересекла соседка с чем-то тухлым в помойном ведре и зашипела тихое: «Только бы обжимались, а ну пошли отсюда».

– Значит, для подготовки проекта выделяют деньги: можно будет спокойно жить, тратить их и неспешно выдумывать. А что именно?

– Здание крупного банка, – вымолвил Нико, поджимая пухлые, поросшие мягким девичьим пушком губы, – заказчик – старый банкир из Австрии, из русских дворян, он не особенно-то приветствует фантазии и навязывает создателю здания рамки европейского делового стиля. Хочет что-нибудь внушительное и уместное, под старину.

В это время паук начал так отчаянно скрести коготками шелк подкладки бумажника, словно почувствовал, что вскоре жизнь изменится – придется потесниться.

На следующий день Нико позвонил Нине, мрачно и односложно сказал, что возникли серьезные осложнения и нужно кое-что обсудить. Дома никого не было, она поспешила пригласить его. Пока проектировщик был в дороге, натянула под сарафан новое синее белье с кружевной каемочкой. И замерла у окна, раздумывая, неужели сегодня это случится?

Лицо Нико было в тени тягостных раздумий и в сыпи розовых прыщиков. Он словно падал в глубокий подземный туннель – таким испуганным и взъерошенным переминался на пороге. Пахло от него укропом, копченой колбасой, год не стиранным свитером и неделю засоренной ванной. И щурился сильнее – уже два месяца, как у него отключили за неуплату свет. Хорошо хоть паук не нарушал тишины, а, растопырив все восемь ног, дремал на гамаке паутины в прохладной пустоте отделения пропусков – детеныш таракана, по рассеянности забравшийся в кармашек для мелочи, оказался очень кстати для разнообразия его рациона.

Нико все молчал, старательно дул на чай и наконец, отвернувшись к окну, объявил форточке, что для участия в проекте нужна группа архитекторов, дизайнеров и конструкторов, наверное, человек двадцать. Здание-то – ничего себе – 36 этажей.

– На переговоры со мной должен пойти еще кто-нибудь, чтобы создалось впечатление солидной проектной группы. Хоть пара человек, для вида. Понимаешь, сейчас главное – получить этот проект, а там я сам во всем разберусь, как-нибудь справлюсь, один.

Он замолк и считал мармеладины, оставшиеся в коробке.

– Почему ты не подумал обо мне, я ведь тоже могу поучаствовать и помочь.

Секунду-другую он осознавал услышанное, разглядывая трещинки оконной рамы. Потом, обрадованный, потянулся к Нине, неумело сгреб ее со стула и понес, невесомую и хрупкую, наобум в комнаты. Вот уже показалась взлетная полоса родительской двуспальной кровати, но в это самое время где-то за спиной зацарапал ключ в замке. Гнусавый детский голосок, издали похожий на пение амурчика, бойко спросил: «Есть кто живой?»

Они поспешно вернулись в прихожую, нехотя представ перед неохватной женой брата, Нина – стараясь улыбнуться, Нико – натягивая серьезное, вдумчивое выражение лица, которое, впрочем, не скрыло покусанных губ и румянца на его пылающих щеках. Невестка покосилась на сгорбленную мешковатую фигуру румяного ухажера Нины и шепнула: «Нашла, тоже мне. Ни кожи, ни рожи». Но даже это не смогло омрачить радости Нико. По дороге домой он некоторое время гадал, как в таком грузном и неприветливом теле может тлеть этот нежный детский голосок.

Вокруг Нины летали голубые бабочки. Они садились ей на плечи, на руки – сначала две, потом откуда-то взялась еще одна, доверчиво опустилась на распахнутую ладонь. Наверное, голубые бабочки были ей к лицу, но Нико ничего не замечал, он был далеко, нетерпеливой мыслью кружил над чертежным столом, как большая нервная птица. Банкир назначил встречу с проектировщиками, надо было, не оттягивая, решить, кто пойдет с ним. Бабочки на него не садились, облетали стороной. Они словно догадывались, что учуявший их паук ронял голодные слюнки и скрипел три дня не евшими челюстями, переваривая собственный яд в маленьком пластиковом кармашке для фотографий.

– Эта встреча очень важна. Чья заявка на проект покажется наиболее удачной, той бригаде его и поручат. Хорошо бы выиграть, – сказал Нико, так внимательно разглядывая небо, словно надеялся отыскать там проектную бригаду себе в помощь.

Он отогнал одну бабочку от лица, строго осмотрел коротенький синий сарафанчик, обдуваемый, как парус, на Нинином теле, и, неловко обняв, начал пододвигать ее к себе. Тут же, как из-под земли, появился старик с садком, что-то покрикивая, принялся метаться по пляжу, выловил пустую бутылку, что плавала на отмели, и с брызгами вылил из нее воду. Они робко отодвинулись друг от друга. «Сосунки бесполезные», – прошептал бродяга. Тогда Нико вскочил на ноги, отряхнул песок с мясистых бедер, туго перетянутых черными джинсами, и воскликнул:

– Пойдет еще мой дед! Точно! Он же видный деятель советской архитектуры, автор проекта Дворца Советов, репрессированный и выдающийся человек. Собственно, он и наткнулся в проектном бюро на этот бездомный банк.

* * *

Мутный и тоскующий взгляд цвета целлофана, взъерошенные сизые волосы, старый свитер, широкие матросские брюки с неказистыми мужскими заплатами, панама в руке – вот первое впечатление от деда, который крадучись продвигался по стеночке коридора. Нина усмехнулась. Она припомнила, как Нико восторженно рассказывал, что Гарьковича все знают. Что дед ходил на прием к декану, после чего внука взяли в архитектурный. И это при конкурсе десять человек на место. Будто бы стоило деду позвонить, и Нико приняли в аспирантуру. Теперь это казалось менее правдоподобным: дед вяло смотрел куда-то поверх голов, ощупывал сухой ладонью стену, пробирался по коридору в свою комнатку, бормоча под нос, что опять кого-то принесла нелегкая, спокойно, Бартоломеич, все спрятано, ничего не найдут.

– Дед, все в порядке, отбой! Я – твой внук. А это, познакомься, моя подруга, Нина. Мы зашли пообедать! – проорал Нико в приоткрытую дверь.

– А, мой мальчик! Очень хорошо. А я-то думал, опять пришли обыскивать старика. Обед на столе, кушайте, вздремну пару часиков, устал чего-то.

Дедов обед – заверенный волосатой печатью плесени батон и мутная жидкость, именуемая куриным бульоном, действительно были на столе. Пока Нико, чиркая спичками, возился у газовой плиты и булькал бульон в миску, Нина гладила взглядом его мясистую спину, пухлый зад и пушистые патлы, такие сиротливые и нечесаные, так отвыкшие от заботливых материнских рук, что Нина поскорей закрыла глаза, стараясь скрыть жалостливо навернувшуюся слезинку. Потом Нико неуверенно водил кончиком пальца по ее лбу, а она представляла себя и его голенькими эмбрионами-двойняшками, что заключены в темноту утробы на поводках пуповин. Здесь, спрятавшись в темных водах материнского аквариума, теплого и мягкого, можно было тянуть ручки с крошечными пальчиками друг к другу и, лягнув мать, придвинуться совсем близко, облизать его пушистое, теплое тельце с головы до ног, обнимать и щекотать пухлые ножки, гладить голенькую голову. И, заключив братца в объятья, безнаказанно прижимать к своему телу, пока он не догадается, что ему делать. А когда он наконец догадается… но дверь скрипнула, Нина с трудом разомкнула отяжелевшие веки, дед неуверенно переминался с ноги на ногу в проеме кухонной двери, рассматривая ее, румяную, разогретую дремотой. Помаячил на пороге, потом присоединился к обеду.

Старик был суетлив, прослезился по случаю смерти, что уже давно наметилась на горизонте, ибо в итоге все равно придет и приходит вне зависимости от того, чего ждешь вместо нее, веришь в нее или нет. Промокнул слезы, он махнул рукой, словно сорвал и швырнул на пол невидимый парик.

Потом, без предупреждения, старик вскочил, выбежал из кухни и куда-то пропал. По прохладному сквозняку стало ясно, что он роется в балконном стеллаже, откуда были извлечены чертежи, заключенные в пыльные кожаные цилиндры. Дед расстелил их прямо на липкой клеенке кухонного стола. Жестикулируя дрожащими корявыми пальцами, Гарькович принялся рассказывать о проекте Дворца Советов со статуей тирана, простирающего руку-штык в будущее. И вскоре из шамкающих вскрикиваний старика сложилась темная комната. В ней – три молодых, подающих надежды архитектора, которые тайно и явно, в глубинах и на отмелях души мечтали придавить конкурента-гадину. Но пока все они старались казаться спокойными и, глубокомысленно кивая, получали задание составить приблизительный макет дворца, чтоб возвышался над городом таким огромным белым карандашом, что никакой шпиль или крест не смогли бы соперничать с ним. Нина слушала, временами подрагивая всем телом от холода – балконную дверь разволновавшийся Гарькович так и не закрыл. Накинутый на ее плечи дедов потрепанный, пропахший перхотью пиджак не грел. Зато Нина узнала, что этот пиджак – жалкий остаток от парадного костюма, в котором молодой, но уже прилично побитый судьбой архитектор, лауреат Государственной премии за книгу о Бартоломео Растрелли, с новенькой коричневой папкой под мышкой исчезал в траурно-триумфальной машине. И несся навстречу своему будущему, сквозь прохладу раннего утра, мимо скверов и переулков, стараясь не растерять, не расплескать предстоящий доклад. В этом же пиджаке, украшенном пятнами крови и грязи, несколько дней спустя шествовал он (руки за спиной, боль в затылке) по темным коридорам с серыми стенами. Пахло сыростью, серой и мышами. Гарькович не спешил, а ему пинками-затрещинами ускоряли шаг – расплачиваться за барочные безделушки, за пышные ряды квадратных колонн с арками между ними, за портики с лепниной, за рассыпанные по ним виноградные гроздья с ладошками листьев – надежных укрытий срама богов и героев. Пропитывался сыростью и дышал скупым заплесневелым воздухом Гарькович около пяти лет – за плетение неуместных сказочных ветвей, украшенных статуями на первом ярусе здания, за двусмысленную царскую лестницу с фонтанами перед входом, за предполагаемое место своего Дворца Советов – в Северной столице, на пустыре Марсовых полей, чтобы ничего не сносить. Пока он ежился в углу, заключенный в больницу или в тюрьму – так и непонятно, – другой архитектор предвкушал скорую славу за проект белого дворца, выточенного без затей брата девяти сестер-высоток – колоть небо, мозолить глаза, преграждать путь птицам и ветру.