Читать книгу "Кофе с собой"

Кофе с собой
Мария Микийчук

© Мария Микийчук, 2023

ISBN 978-5-0060-8908-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Прикоснуться к вечности

Дни сплетаются из разводов остывшего кофе на дне многочисленных чашек,

Узоров облаков, скошенной травы, переключения песен, мурашек

По полузагоревшей коже рук, звука ключа в замках – рабочем и домашнем,

Ожидание, запах автобуса, заднее сидение приподнято так, как вчерашнее.

Мягкая шерсть мурлычащей кошки, сменяющиеся цветы на углу многоэтажки.

Вчера это были молчание и новости, сегодня – холодный квас в чашке.

Диалоги тают во рту, как сахарная вата на полузабытом празднике.

Люди проявляются ярче и гаснут, вспыхивают и остаются в запаснике.

Там, далеко, фигура лося, сплетённого из металлических листов, цветущая липа и твой смех.

Я держу мёртвой хваткой за руку – но не всех.

Так часто повторяешь одни и те же бесполезные действия, что они остаются следами в полузасохшем бетоне.

Где-то тебя просят пройти в кабину, где-то – остаться в вагоне.

Постоянно истерично кричат: найдите врача, где врач?

Иногда ты подходишь и тянешь из болота, иногда ты невольный палач.

Стараешься балансировать на мостике между хорошо и плохо, добро и пассивный упрёк.

Не для других, для себя: понимаешь – не их уберёг, себя уберёг.

Слова становятся средством раскрыть швы на рваной ране сердца, вздохнуть, закричать, распахнуть.

Прикоснуться к вечности. Не сильно.

Чуть-чуть.

Летнее

Выходишь из подъезда и падаешь в лето,

Из холода в тепло солнца, щурясь от рикошета

Лучей, прошедших через пустоту мироздания, чтобы вкрутить тебя в тепло,

Твоей загоревшей коже – повезло.

Босые ноги соприкасаются с каждой трещиной на нагретой поверхности мира.

Пепельный песок обнимает твои пальцы и пятки, лишая ориентира,

Оставляя только здесь и сейчас, а потом трава в ещё не просохшей росе.

Морщишься от прохлады, танцуешь во временном колесе,

Мир сверкает осколками чьей-то пивной бутылки,

Пока низкие ветви акации щекотят тебя по затылку,

Пока остро пахнут одуванчики в венке, забытом во встрёпанных волосах,

Пока бесконечные дни прощёлкиваются без даты в детских сердцах.

В прохладе дома через один снова налилась соком лесная клубника.

Солнце скачет между верхом и низом мира, на грани, доходя до пика,

Прыгая, как воланчик между двумя ракетками, наполняя звуками каждое мгновение лета,

Вливая новые смыслы в песню, которая была не допета,

Исчезая в сплетённых руках и прохладной ртутной поверхности озера, в комарах и случайных снимках,

Юбках, шлёпках, топиках, звенящих браслетах, невидимках,

Смехе посреди тёплых ночей на улицах города, где ещё зелёные яблоки, ещё не покраснела рябина,

Где мощно скрежещут крыльями толстые жуки, полные важности и хитина,

А ливень сбрасывает со стола всё и выпаивает своей влажной ладонью траву, поднимает головки цветов властной торжествующей песней.

И всё кажется значимей. Интересней.

Джезва

Выжимай рассвет, выцеживай из него полусвет и бледные звёзды.

Спит в проталине древний истаявший дед, выдыхает сладость сквозь ноздри.

Мы – прошитая звездной нитью вода, заплетенная в пояс защиты.

Проплывает бесшумно насквозь суета, а глаза наши вечностью сшиты.

Не вставай, я открою для смерти портал, на огне, перед адскою бездной,

Закипает, тяжёлой волной дрожа, джезва.

Дух катастроф

Моя лестница в небо состоит из двух ступеней.

Первая величиной с двухэтажное прошлое.

Вторая давно провалилась и рухнула, но рушится бесконечно в своём призрачном силуэте,

Стирая в кровь мои надежды на «жили долго и»,

Получается, что счастливо – недолго,

В основном падаем к подножию.

Говорят, бойся незнакомых собак, не теряй дневник (документ), тщательно вычищай каждый зуб и не связывайся с тем, с чем нельзя связываться,

А пьяный дух катастроф всё равно распахивает твою дверь с ноги.

Она уже слетала с петель сто раз, стоит прибить обратно – распахивает.

И спрашиваешь, да как же так, вот мой дневник за шестой класс, я же старался быть хорошим, я же старушек до дома доводил с тяжёлыми сумками.

А дух говорит – да я пьян, давай разрушим призрачный силуэт твоей второй ступени.

А то ты как-то слишком поверил в «и счастливо»,

Ну и вообще – не ищи логику в катастрофах, просто ты избранник судьбы, у тебя взгляд в сердцевине сиреневый.

А за всё нужно платить. Похлопай мне, что ли, ритм, будем рушить весело.

Ну, что поделать: хлопаю.

Точка

В по-рядке, в по-лутьме, в по-росли юной сирени.

Спотыкаешься, хватаешь осколки камня, отголоски тени,

Падаешь назад и слышишь эхо на дне колодца:

Тот, кто сшит грубыми нитками палец к пальцу, порвётся.

Кольца гремят в полусвете, как трущиеся галактики.

Тают медведи и небо в подводной Арктике,

Стираются гуашью в непрочности исторических книг,

Остаётся кофейным пятном незаклеенный миг.

Бьют в глаза реплики, молнии на куртках, визуальная информация.

В сердце настроена на опустевшую частоту рация.

Строишь трагедии из черного мрамора развалившихся швов,

Не успеваешь думать от кровопотери непрожитых слов.

В прятки гораздо увлекательнее играть в одиночку.

Кто-то должен поставить в предложении точку

Легенда в подарок

У меня был друг. Его звали Богдан. Он был талантливым парнем и очень добрым человеком. Добрым и умным. Он умер в октябре 2014 года, когда ему было 20 лет. Но когда я писала ему это стихотворение, он был жив. Он дышал, смеялся, постоянно опаздывал и жадно жил.

И я всё ещё люблю его.

Пока ты вздыхаешь от скуки едва заметно,

Я придумываю тебе легенду.

Полирую твой образ, даю тебе новое имя,

Удивляю тобою друзей, делюсь с другими,

Улыбаясь, влюбляю в тебя потихоньку уже миллионы

Не по любви, не по праву, не по расчёту, не по закону,

А потому что судьба тебя любит, и я – её редкая усмешка,

Потому что она иногда меняет местами ферзей и пешек,

И я вывожу твоё имя на вечном теле планеты,

Я назову тобой миф. Подарю тебе вечное лето.

Мультимир

Стоишь на самом краю, на цыпочках, на подоконнике,

Складываешь руки над головой: «Помогите мне, я больше не в домике».

Столько бесконечных вариантов вокруг, что истина не имеет значения.

Вытаскивай любую карту, они козырные без исключения.

Воспоминания пачкой тасуются в фундамент статуи, которая разрушится.

Диалоги сгорают и исчезают в темной воде. Только печаль не тушится.

Кто это был? Людей столько, сколько песен в плейлисте неизвестной осени.

Шепотом просили тебя не бросать. Криком тебя и бросили.

Катится колесо, вьются нити судеб, незначимые, в теплое красочное одеяло.

Всё не имеет значения. Всё имеет значение. Слишком много. И непростительно мало.

Нераспечатанная колода карт

Сладость мёда становится извивающимся в горле червём.

Мы куда-то шли, дружище, мы всегда куда-то идём.

Погадай мне, не распечатывая колоду карт.

Посмотри по глазам: в них сырое безумие – март.

За окном по косой линейке прочертил господь бог фонари.

Кажется, протяни руку – и вот он, мир изнутри.

Ты отказываешь другу и вцеловываешься во взгляд.

Это словно привычка, знаешь, это словно новый обряд,

Это детский рисунок корявый на линии любви.

Да послушай, Карлсон прилетит, съешь варенье ещё, не реви.

Без него можно разбить люстру, но ведь ты не умеешь летать.

Так и придётся стоять у окна и ждать.

И ты пишешь: «Знаешь, сегодня жизнь печальна, будто безе».

А тебе в ответ: «Ахахах, прикольно» – или «Хз».

Так посмотришь одновременно в четыре все стороны

И поймёшь, что друзья, наверное, не всегда тебе будут верны.

Постепенно с доски коричневой грязной тряпкой сотрут твой дом.

Ты останешься с тлеющим сердцем, вы останетесь с сердцем вдвоём.

У тебя будет свет. У тебя будет взгляд.

У меня будет твоя усмешка. У меня будет бешеный март.

Год

Год ярко-алый, разгорающийся магнезией, магниевой вспышкой.

С его когтей капает яд, в его суставах лёд, обещает всем крышки.

Забирает жизни и бросает на заднем дворе без времени оплакать.

Вырезает из тёплых квартир уют, как из яблока сладкую мяготь.

Он смотрит пристально каждому прямо в зрачки.

И говорит: «Если хочешь, конечно, беги».

А вокруг целый год была липкая плёнка протухших яиц,

Недозревших и испоганенных отношений из слов и лиц,

Которые хотелось тоже бросить на заднем дворе с телами,

Но в этом году только то, что хотелось выбросить, остаётся с нами.

Плёнка вступала в химическую реакцию с непроклюнувшейся птицей сердца,

Заставляла её задыхаться без возможности вылупиться или согреться.

Люди без топлива за толстокожим лбом стали титанами, выключающими остальным свет.

Их хаотичный общий крик не позволит нам допеть куплет,

Не позволит даже перейти к припеву, а у человечества, может, красивый припев.

В нём мы сражаемся на стороне добра, как огромный сказочный лев,

Мы берёмся за руки и даём нашему космически-воздушному шару шанс на вздох,

А не просто оставляем будущим инопланетянам тупик после дорожки из хлебных крох.

Один мой друг играет словами птичьи трели и сердце разрезает, как нож,

Второй лечит общечеловеческие раны и машет мизинцем, если уйдёшь.

А у меня в конце года в сердце горит ярко-алый мерцающий свет —

Потому что, когда на меня нападают, я отражаю силу в ответ,

И я готовлюсь встать и ответить, если только смогу приподняться.

Ни у кого нет надежд, остались только перестиранные улыбки в час, когда ударит двенадцать.

Заюшка

В зачумленной микровселенной горят пожары, осушают моря.

В центре меня ураганы ровняют горы и кратеры, в танце, не сбрасывая якоря.

Одна Рыба с гнилой чешуей улыбается свету сквозь гладь воды, вторая слепо устремляется вниз.

Они обе мертвы, взрывают толщу воды в ураганах, чтобы не портить девиз.

Похорон не будет, предотвратили, счастье-то, но траура столько, что греби ковшом.

Он маскируется под пост-иронию, возможно, судьбы, узнаем в программе потом.

Заюшка, что ты скачешь в языческой пляске вокруг перебитых ветром еловых корней?

Праздники отменили, отменили кровоток, костры для согрева и девятки червей.

Хочется вкрутиться в яркую жёлтую лампу гирлянды на незнакомом окне.

И гореть-не-гореть, но без внятной цели, а то столько боли – и мне.

Польщён.

Покров-ит-ель

Удачно влипать подошвой в грязь, чертыхаться, отмываться, плеваться.

Сложнее отходить от белоснежного снега, с которым планировал статься.

Ходишь, как проклятый, отрезанный пластом прозрачного ледяного геля от других,

Смеёшься, когда воспоминания бьют под дых.

Молчишь в одну из сторон света так старательно, что молчанье звучит, как крик.

Говоришь себе – порядок, люди спят на гвоздях, я просто ещё не привык.

Возможно, это декаданский тренд – в прямом эфире на части распадаться,

Но при этом сиять безумными глазами, идти куда попало и бессмертно смеяться.

Может, у меня из ножа в спине рождается бог-покровитель.

Он одновременно убийца, отменный шутник и чертовски хороший целитель.

И он смотрит, как я улыбаюсь и сплевываю кровь, и говорит: «Я тебя не исцелю».

Знаю, говорю, никаких проблем, пока я болен, я

.

1,2,3,4,5

Чай, чай, выручай, человек, без твоего сонного шёпота о текстах и ерунде мне не заснуть.

Понятен шрам на линии любви, непонятно, на живую или мертвую воду дуть.

Тук-тук за меня, я кручусь-верчусь в разматываемом саване, срывая покровы и забивая на то, как на меня смотрят косо.

В прогнозе погоды стучали себя в грудь, что будет солнце, оказались снежные заносы.

Вопрос: кто стал твоим честным желанием и твоим близнецом?

Давай, крикни «Джем», лови мяч, отвечай, мы у тебя его отберем.

Потом проверим, знаешь ли ты до него путь с завязанными глазами в шагах верблюжьих.

Это когда плюешь и прыгаешь в мелко-слюнявые лужи.

Что за казаки-разбойники без возможности выиграть, потому что все просто чертят стрелки в две разные стороны?

Закрывают глаза и синхронно по памяти вместо сердца рисуют ворона.

Где-то под вербой зарыли секретик на случай, если вернёмся играть…

 
Раз
Два
Три
Четыре
Пять
Я сжимаю зубы и не иду искать.
 

Глоток

Медленно по маховым перьям пробегают кончики пальцев.

Иногда люди сходятся, чтобы у-бить-ся, иногда – чтобы р-остаться.

Когда ты рисуешь кого-то изначально слепым, потому что нет смысла смотреть: понимаешь другого без слов,

А потом видишь: люди на рисунке уже спина к спине, и выдыхаешь: им повезло.

Тот, кто никогда не оборачивается, когда уходит, раз в сто лет всё равно обернётся и пропадёт.

Тот, кто никогда ничего не считает своим и отпускает людей, как птиц, за кого-то возглавит Крестовый поход.

Как планеты вокруг ледяной звёзды, судьбы кружат по орбитам своих заросших крапивой дорог.

Один ищет путь к собственному сердцу, другой – того, кто примет его заключённым в клубок.

В них парные ключи от закрытых миров и много слов, похожих на сплетённые с лентами волосы.

Один из них на всём рисует смешные клеточки, второй – безнотные полосы.

Две ложки смерти в одинаковых чашках, две ложки жизни в других, пробуждающий ток.

Можно не выбирать ничего и разойтись в разные стороны, как на дуэли.

А можно сделать глоток.

Я и ты

На кончике языка вкус раздавленной юной хвои.

Простой ответ на вопрос, с кем умирать: с тобою.

Сложный ответ (с улыбкой) на вопрос, с кем жить: тоже с тобой.

Сжимаются стены со скрипом, края сцены медленно окружает конвой.

Закрыт горизонт – не завален, завалены добрые взгляды в нашу сторону.

Когда высокий человек бьёт невиновного, вина распределяется поровну.

А, может быть, не вина, а стыд, обесценивание, удушье.

Найди себя: если ты плохо строишь, может, отлично рушишь?

А все остальные потеряют себя среди таких же пейзажей, что месяц назад.

Солнце встаёт и уходит, что ему хлорно-хвойный разлад.

Что ему крики и взрывы, крошево чьих-то холодеющих домов и скелетов домашних зверей.

Солнце отрабатывало смены и при худших раскладах ролей.

Кто-то ищет правду, а правда в дыму мираж.

Кто-то веру, кто-то свободу, кто-то воинственный раж.

Кто-то выбирает честь и молчание, кто-то крик пустоты.

А у меня ответ на всё, видимо, «я и ты».

И каждый из переставших дышать не может быть абсолютно чужим.

Земля и язык у вас разные, но каждый был когда-то живым.

Каждый дышал и выбирал капусту, думал о ценах и ворчал на дождь.

А теперь в похожих проспектах кто-то гуляет, а кто-то что ж.

И страшно представить, что в головах у тех, кто нарезает чужие жизни ломтями,

Когда нет недостатка ломтей, зато есть необходимость в маме,

Которая больше никогда не встанет, чтобы расшторить занавески и сказать собираться в школу.

Да и школы не будет. Да и дома, может быть, тоже нет, мир стал глухой и полый.

Реклама спрашивает, какие планы на лето, а откуда я знаю, не отменят ли лето.

Вдруг на него наставили печатей, приставили к нему людей, отправили в тюрьму, наложили вето.

Как оказалось, и весна – тоже роскошь, и вместо неё всех посолили серо-красным снегом.

Какой бы хэштег поставить к мёртвым детям?

Да бог с ним, впрочем, с хэштегом.

Помолчим

Есть же сомнения в том, что с утра непременно наступит рассвет.

Не рассветёт, например, без объявления нерассветности, соберётся Солнце и уедет в другую Галактику.

Будет учиться у лучших оставлять экологический след

И потихоньку исследовать все ментальные практики.

После жёлтого света на светофоре загорится не зелёный, а красный, а потом снова жёлтый и снова красный – что, обманули, лишился ног?

А ты проверяй весь мир, у него нет фундамента, нет дна, нет прочности, от твоих внутренних правил кому какой прок.

Наиболее вечное – пырей, пробивающий асфальт в любой точке мира, вытягивающие соки земли и гниющий в земле.

Мы – некое подобие тлей, надевающих очки, чтобы видеть отражения звёзд в пульсирующем сердце, принадлежащем другой тле.

Язык располовинивает воспринимающих его на старый язык и новый, новый не сокращай.

И так забавно получилось, сократили рассвет, представляешь, вдвое, втрое, запретили, да брось, заходи на чай.

Вспомним поименно детей без жизни и детей теперь без любого возможного рассвета.

Да что там, затягивай стихи и прозу, если песня-то наша спета.

А то и просто помолчим.

Кресло в пожаре

Сердце свило себе кресло посередь лесного пожара,

Вдыхая и выдыхая боль и гарь с каждого угла шара.

Кожа у сердца нежная, не огрубевает от слов,

Не утолщается от снежинок, вырезанных из основ,

Падает камнем и разбивается от каждого нового креста,

От каждого слова, сказанного во имя святого вреда,

Во имя закрытых глаз ребенка ради спасения детей,

Во имя потерявших будущее мира открытых дверей,

Во имя будущей боли, чтобы будущей боли не стало,

Во имя потерянных почти-почти пожатых рук двух врадругов усталых.

Пытка, но обязательная, иначе как снять мерку:

Подхожу или нет уже под своё понятие человека?

Небесный суд перенесут

Милый ангел, Небесный суд

Перенесут,

Встань перед судом земным с фонарём, будь нашим голосом, будь нашей честью.

Тебя закопают живым под знаменем «Правдорубы первые врут»,

Твои слова пожрут черви, пики и крести,

Так забьем же в бубны – тихо, как дрожь земли самой,

Так замолчим так страшно, что по перстню на холеной руке побегут волны.

Будь моим голосом на пустой площади, милый мой.

На Небесном я оправдаю тебя.

Оправдают тебя

Миллионы.

Proпрощание

Послушай, а если я не в этой жизни стану не прямо плохим дураком,

Найди меня. И, пока я сплю, накрой меня своим ещё тёплым шейным платком.

Не смотри в мои слёзы, не пой со мной песен, не надо прощаний, не надо цветка.

Прикрой мои плечи простой теплотою своего шейного платка.

Когда я проснусь, будь уже на вокзале. Садись, уезжай и не знай, что с гудком

Я буду стоять, молча руки сжимая, с твоим, уж остывшим, шейным платком.

Забирайся в окно

Подкова опускается в стакан молока,

Разрубает ребра топор.

Отпусти анютины глазки, шакал,

Врастай за забор.

У кошек шарманка тонкими лесками привязана к бытию полураспада.

«Рада» исключительно за пластинкой словесного рифмуется с «надо».

Волчья шерсть поднимается и опадает с его неконцесветным мирным дыханием.

Дракон высоко в небе, солнце над экватором, красный цвет на задании.

У двенадцати сестер двенадцать испытаний: забирайся в окно, странник, не будь чужаком.

А он стоит и смотрит на их горящие тени.

И на дом.

Без дверей, без окон.

Лимит

Серые цапли перекусывают тела слов белоснежным канатом.

Я завиваю реплики, после швыряю куда-то.

Расстояние между окнами – четыре секунды полета.

Отпусти себя напоследок, загляни – что там.

Выцарапай на коже стрелу по направленью к груди,

Посылай этой тропкой других, только сам по ней не иди.

Грецкие орехи превращают грушевое варенье в абсолютно иное блюдо.

Мне казалось, я из души знаю, что мы были б так же, хотя, казалось, откуда.

Но последние страницы в каждой книге меняются, до них доходят пустыми.

И остаются не эпилоги, а на полке на корешке два имени.

Меловая пыль на губах, на теле чернила и шрамы.

Проблема в том, что первыми ветер сминает самых прямых и упрямых.

Я устал. Лимит выделяемой энергии убито ударит под дых,

Напомнив: запаса кислорода хватит на одного, а не на двоих.

Забирай.

Голубоокий

Из полодерева в половодье лунь глазами цвета масла зрит из корней в коренное навылет,

Изредка солнце черпает из лужи вчерашний день, небо ложкой высит и ширит.

Голубоокий цикорий качает пришитой к бородавчатой нити ствола прической северному ветру в тон,

А ива серебристый с другой стороны нежно-замшевый тополь сжимает своим рукавом.

Зашивай историю в продравшиеся карманы, насыпай сверху мелочей – никто не заметит в них твой опьяневший от счастья взгляд.

Танцуй на мертвецах несозревших поцелуев, не жалей красных туфель, не жалей своих пят.

Сказка всегда завершается где-то на моменте, когда Красная Шапочка и Волк примерно в одной постели.

А дальше вихри суровой реальности, поступи темной метели.

Аренда июньских ночей завершена, опускаются в марево призраки ночи.

На кой задавать вопрос, с кем сшит твой карман, если нитки прочные.

Отвязка

Воронкой воронье бесполого в половодье забьет железной кочергой, два шага с коленями, согнутыми назад.

Мячик об стенку, мячик в жёлтой пыли на асфальт, обратившись в прыжок – назад.

Лента в обратной перемотке зажевана, прыгает из окна, вьется из прошлого ввысь,

Крути гравитацию пожухших листьев против своей оси, зажмурься, остановись.

Каждый перекрёсток перед тобой паутина из пункта в пункт.

Сложены из темной воды дрожащие буквы бледнеющих на сердце букв.

Под конец остаётся марево – и его не остаётся, горький запах соспевшей черешни по полупустой квартире.

Ступай, куда тебя поведет клубочек, отсюда. Теряйся в мире.

Переходящий кубок

Я и человек, и переходной кубок, чувствую металл гремящего помятого бока.

Только устроился в лучшем из мест, потянулся к неравной дороге.

Обрывы проще не заметить, когда ты шагаешь по воздуху половину пути,

А после что остаётся – либо падай, либо катись.

Сердце разрывается на двух птиц, у одной крылья зелёнее травы, у другой чернее желаний.

Себя не порвать на две жизни, не избежать расставаний.

Легко отделался: истек кровью, врос в землю и возродился в кусты ежевики льдистые.

Правильный выбор не означает, что остальные – не истины.