Текст книги "Золото Хравна"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zoloto-hravna-153645.jpg)
Автор книги: Мария Пастернак
Жанр: Книги о Путешествиях, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Все время забываю, что он уже взрослый! – пожаловалась она Вильгельмине. – А рядом с мужем и воином что остается нам, женщинам? Только молчать и не задавать вопросов!
Вильгельмина улыбнулась.
– Располагайся! – кивнула Агнед. – Помни, что здесь ты у себя дома и не должна ни в чем себя стеснять. Ежели что пожелаешь, сразу говори.
– Мы желаем горячего сбитня и лепешек, – немедленно объявил Торлейв.
– Ну ясное дело! – рассмеялась Агнед и ушла на кухню.
Буски, протиснувшись в дверь вместе с Вильгельминой, сразу плюхнулся на пол, поближе к печке.
Вильгельмина и вправду чувствовала себя почти как дома. Она сняла подмокшие пьексы, и Торлейв отнес их за печку – сушиться, а ей принес мягкие меховые постолы[60]60
Постолы – обувь из куска кожи, стянутого сверху ремешком.
[Закрыть]. Угли уже почти погасли. Торлейв бросил в мерцающее нутро очага еловое поленце, и вскоре язычки пламени заплясали на смолистой коре. Вильгельмина и не заметила, как в руках ее оказалась кружка горячего сбитня.
Отпив глоток, Вильгельмина убрала от лица пушистую прядь и сказала:
– Раз уж так случилось, давай сходим на Таволговое Болото. Пусть Йорейд прочтет, что говорят эти руны.
– Ладно, сходим, давно пора навестить твою Йорейд. Как-никак завтра праздник, святой Никулас.
Некоторое время они молчали, глядя в огонь, потом Вильгельмина, которой очень хотелось вспомнить что-нибудь хорошее, спросила:
– А помнишь, как ты первый раз пришел к нам на хутор?
– Конечно, – с улыбкой отозвался Торлейв. – Ты в ту пору была такая маленькая верткая ящерица с растрепанной копной светлых волос – настоящий ниссе.
– Мы с тобой сразу разговорились.
– Да. Ты была смешная. Такая вроде серьезная и грустная, не как другие дети… но проказливая! Твой отец просил меня приглядеть за тобой, чтобы ты не лазала на крышу: боялся, что ты свалишься оттуда.
– Я бы никогда не свалилась!
– Мне нравилось играть с тобой. Мне и прежде всегда хотелось, чтобы у меня была маленькая сестра. Такая, как ты.
– И ты вырезал мне Кирстен – куклу, у которой двигались руки и ноги.
– Ты помнишь!
– Еще бы! Кирстен, как ее забыть? Она и сейчас сидит у меня на сундуке. Я тогда сшила ей платье и вышила его сама по подолу. Очень неуклюжая там вышивка, я тогда совсем плохо умела… Ты сделал для Кирстен кроватку, стол и стул. А я слепила из глины настоящие горшки и миски. Стурла обжег их в печи, и в них даже можно было варить кашу!
С наступлением ночи Агнед отвела Вильгельмину к себе в верхнюю горницу, а Торлейв отправился в чулан под лестницей, в котором всегда ночевал, когда оставался в «Красном Лосе».
Утро на святого Никуласа выдалось ясным и солнечным. После ранней службы в церкви Агнед вышла проводить Торлейва с Вильгельминой. Покуда они привязывали лыжи, она смотрела на дорогу из-под руки.
– Случилось опять что-то! – озабоченно произнесла она.
Торлейв проследил ее взгляд.
По дороге быстро приближались двое лыжников. Оба отчаянно махали им руками.
– Это Рыжий Гудрик, – сказал Торлейв.
– Вижу! – отозвалась Агнед. – А следом за ним – Бьярни, сын Грима. И вид у обоих такой, точно их водой окатили.
Гудрик, ровесник Торлейва, когда-то ходил вместе с ним в приходскую школу и вынес оттуда целых два прозвища: Рыжий и Того. Из-под его короткого тулупа виднелся подол грязно-желтого кьёртла и длинные полосатые паголенки, шапка сбилась на затылок, открывая наморщенный лоб и взъерошенные рыжие вихры.
За Гудриком следовал Бьярни, сын Грима, челядинец барона Ботольва, – высокий и плотный, с длинными волосами, собранными в жидкий хвост на затылке. На нем был кафтан зеленого сукна и высокие сапоги из оленьей кожи, обмотанные вокруг голенищ крученой кожаной тесьмою. Отекшее лицо его выглядело еще более помятым и бледным, чем обычно.
Увидав Бьярни, Торлейв распрямил спину и сунул большие пальцы рук за пояс. В свое время, перед самой смертью Хольгера, Бьярни отсудил у них часть леса и выгон. Отец тогда очень переживал из-за этой тяжбы, и Вендолин считала, что она ускорила его конец.
– Здорово, Лось! Здравствуйте, тетушка Агнед! – закричал Гудрик еще издали. – Слыхали, что произошло ночью? Мы идем к Маркусу Сюсломану, чтобы он объявил о созыве нового тинга!
– Я ж говорю, что-то да не так! – всплеснула руками Агнед.
– Привет, Гудрик! – сказал Торлейв. – День добрый и вам, хёвдинг Бьярни. Что-то вновь стряслось в нашем хераде?
– Опять волки! – глухо проговорил Бьярни.
Агнед ахнула.
Рыжие брови Гудрика свелись к переносице.
– Неужто вы… того… не знаете?
– Что ж удивляться, – буркнул Бьярни. – Кроме нас с тобой никто в поселке еще не знает.
– Да говорите же! – вскричала Агнед. – Что случилось?!
– А то, – Гудрик шмыгнул носом. – То, что этой ночью волки… того… задрали старика Клюппа! Я сам видел, своими глазами! Мы все видели, и Бьярни вон, и Одд Законник! Ей-богу! – он сорвал с головы войлочную шапку и бросил ее на снег. Его волосы были мокры от пота, лицо раскраснелось от волнения и быстрого бега. – Прямо на его собственном дворе! – добавил он и наклонился поднять шапку. – Одд Законник говорит: видать, старый Клюпп… того… вышел ночью по нужде – и на тебе! Они на него и напали! Лужа крови вокруг него вмерзла в лед. Пришлось греть воду и отливать старика, чтоб оторвать ото льда.
Он покосился на Вильгельмину, не сводившую с него широко распахнутых глаз.
– Господи, помилуй! – Агнед торопливо перекрестилась. Маленькая обветренная, с крепкими красноватыми пальцами рука ее так и осталась лежать на высокой груди. – Как же так? Он ведь вчера у меня пиво пил!
– Ну вот, а я что говорю! – воскликнул Гудрик. – А теперь с разодранной глоткой лежит у себя в сарае на рогоже!
– Так и есть, – кивнул Бьярни. – Одд пошел звать людей, чтобы помогли забрать тело, а мы – искать сюсломана.
– Царствие Небесное! – тихо проговорил Торлейв и тоже осенил себя крестом.
– Бедный старик! – Агнед смахнула навернувшиеся на глаза слезы. – Он ведь нравом был незлобив, никому ничего плохого… Выпить любил, ну так что с того! Кто ж теперь позаботится о теле его и о душе? Жил один, семьи не было, к богатому двору не прибился – кому он теперь нужен? Дохода тоже никакого, а с пьянства, как известно, один убыток. Кто займется похоронами?
– Клюпп как-то говорил, что у него тут есть какие-то дальние родичи, – сказал Торлейв. – Правда, они при жизни его не слишком привечали.
– Ну и что? – сказала Агнед. – Так часто бывает. При жизни не привечали, а по смерти уважат! Расскажите, как делото было? Как нашли старика?
– Того… спускались мы с холма, – начал Гудрик и икнул. – Одд веселился, горланил песню во всю глотку. Подошли к воротам – они… того… не заперты. Калитка так вот болтается туда-сюда. – Он поводил рукой, показывая, как болталась калитка. – Мы… того… вошли. Стали Клюппа звать. Сказать по правде, такой страх вдруг меня взял. Бьярни кричит: «Клюпп! Клюпп, ты где? Выйди на двор!» А кругом… того… тишина. Только снег падает да ветер качает верхушки. И так они громко скрипят – тоска берет…
– Точно, – подтвердил Бьярни вполголоса. – Будто в воздухе жуть какая-то висела.
– Подошли мы к дому и вдруг видим… того… Как раз у отхожего места он и лежит. Уже его снегом припорошило, но сразу понятно, что это… того… не просто холмик. Пошли следы искать. Снегом все укрыло, но в ельнике под ветками полно было волчьих лап – во, здоровенных!.. – Гудрик показал свою широкую шерстяную рукавицу.
– А что вас привело на Клюппов двор в такой ранний час? – спросила Агнед. – Старик-то на отшибе жил, к нему месяцами никто не захаживал. Я уж и то порой думала: вот помрет, так и будет там у себя лежать, кто его найдет?
– Должен он мне был, – неохотно пояснил Бьярни. – Срок уж давно истек.
– И что же, ты решил долг взыскать со старика? – удивилась она.
– Ну да, хотел я деньги эти стребовать с него при свидетелях. Ноль на носу, нужда у меня в деньжатах-то.
– И велик ли долг? – спросила Агнед, поджав губы.
– Да и не мал, – отвечал Бьярни. – Как раз выходило двадцать пеннингов. Взял я с собою этого вот парнишку Гудрика Рыжего и Одда Законника, чтобы Клюпп достоверно бы знал, что, ежели он деньги не отдаст, я подам на него иск сюсломану.
– Так подайте сейчас, хёвдинг Бьярни, – сказал Торлейв, резко выпрямившись. – Воистину вы получите больше, чем получили бы при жизни Клюппа.
Бьярни прищурился и покачал головой.
– Ох, Торлейв, сын Хольгера, и ты таков же, как твой отец. Не раз я говорил ему: «Не лезь не в свое дело, не к добру это».
– Едва ли во всей округе найдется бонд или лейлендинг[61]61
Лейлендинг – издольщик, арендатор. В средневековой Норвегии – крестьянин, не имеющий собственности.
[Закрыть], кому бедняга Клюпп не был бы должен за выпивку, – продолжал Торлейв. – Но никому еще не приходило в голову требовать у него деньги. Всем было ясно, что он их никогда не отдаст.
– Не заводись, парень, – мрачновато посоветовал Бьярни. – Все равно уж теперь.
Торлейв сердито мотнул головой.
– Лучше бы с меня спросили. Я столько раз покупал ему пиво, что расплатился бы вновь, лишь бы вы не трогали старика.
– Ты, я слыхал, неплохо зарабатываешь своим ремеслом! – обиженно воскликнул Гудрик. – А наш брат должен из кожи вон лезть в стужу и в зной, чтоб семью прокормить. Нет у нас возможности милостыню раздавать! Для нас и пять пеннингов – немалые деньги!
– Так расплатись теперь, Торлейв, сын Хольгера! – Бьярни неприязненно глядел на Торлейва из-под отечных век. – Расплатись, тогда я не стребую с наследников, ежели они найдутся.
Перехватив испытующий взгляд Бьярни, Торлейв вынул из поясной сумки мелочи на два эртуга и молча протянул ему.
Бьярни сгреб деньги с ладони Торлейва.
– С паршивой овцы хоть шерсти клок, – пробурчал он, пряча монеты.
Торлейв вновь заложил большие пальцы за пояс и стоял так, насмешливо глядя на Бьярни.
– Ты получил деньги при свидетелях, Бьярни, – сказал он. – Не забывай об этом.
– Ты сам еще вспомнишь о нашем разговоре, малый, – бросил Бьярни. – Еще вспомнишь! – И, сорвавшись с места, он стремительно понесся вперед по дороге.
– Напрасно ты, Лось… того… разозлил его, – покачал головою Гудрик. – Бьярни, сын Грима, – человек опасный. Приближенный самого барона. Он обещал замолвить за меня словечко своему господину, чтобы тот взял и меня на службу.
– Бьярни – трус, – презрительно проговорил Торлейв. – Он только лежачего бить герой.
– Кому и знать, как не нам с тобою, родич! – кивнула Агнед. – Хоть дело и давнее, и негоже помнить обиды так долго… А деньги-то ты мог и кому другому отдать, ежели они жгли тебе руки!
Торлейв хмыкнул.
– Пусть лучше Клюпповы родичи заботятся о его похоронах, чем о его долгах.
– Сестра нашей Оддню, кажется, в каком-то родстве была с ним, – тихо проговорила Вильгельмина.
– Беда-то какая! – покачала головой Агнед.
– Мне Бьярни… того… велел договориться с тобой, Агнед, чтобы мы сегодня вечером сошлись у тебя в «Красном Лосе» да обсудили, что делать, – сказал Гудрик. – Бьярни считает, пора устроить облаву на волков. Второй уже случай!
Агнед развела руками.
– Собирайтесь, конечно. Тут давеча были еще охотники. С ними сам Нилус из Гиске. Говорили, господин барон их вызвал. Надо бы и их сыскать, они где-то в лесах неподалеку. – Агнед обернулась к племяннику. – Может, не ходить вам на Таволговое-то Болото? Путь неблизкий… страшно!
– Нынче белый день, тетушка! – возразил Торлейв. – Чего нам бояться? Мы вернемся засветло.
– Ты, это… того… Лось, – сказал Гудрик, шмыгнув носом, – вечером приходи. Надо всех собрать для облавы.
Торлейв покачал головой.
– Думаю, и без меня достанет народу. Ночевать я пойду на Еловый Остров. Здесь меня не будет.
– Ты, никак, струсил! – заорал внезапно Гудрик. – Да, на волков охотиться – это тебе не за женской юбкой сидеть! – Он кивнул на съежившуюся Вильгельмину и сильно толкнул Торлейва в плечо. Торлейв не ожидал удара. Он отлетел в сторону и упал бы, если б не ухватился за плетень.
– Ты не в себе, что ли? Немудрено после такого-то. Агнед, дай ему воды, пусть успокоится. Пойдем, Мина, нам пора.
– Нет, ты и впрямь… того… струсил! – продолжал кричать Гудрик. – Недаром люди говорят, приворожила тебя маленькая хюльдра с Острова! – Он ткнул пальцем в сторону Вильгельмины. – Она-то вся в ведьму, прабабку свою, и в мать. Говорят, они окрутили своим колдовством Стурлу Купца! Да только эта волшба им на пользу не пошла! Молодая ведьма-то, того, сама и померла родами! Ты бы проверил сперва, нет ли у твоей зазнобы хвоста под юбкою, прежде чем шашни-то крутить!
Торлейв вдруг выпрямился. Вильгельмина впервые видела его таким. Лицо его потемнело от гнева. Он шагнул вперед и крепко взял Гудрика за ворот меховой куртки.
– Сдается мне, слова эти твои были лишними, – сказал он отрывисто. – Как бы тебе не пожалеть о них!
– Не пугай меня, Торлейв, сын Хольгера, – маша руками, как мельница, прохрипел полузадавленный Гудрик. – Много таких, как ты, надо, чтобы меня запугать!
– Довольно будет и меня одного! – сквозь зубы процедил Торлейв. – Никогда ты, Гудрик, не походил на мужчину. Сколько лет прошло, а всё без толку. Так вот, запомни: можешь хоть на весь свет раззвонить про мою трусость – мне плевать. Но за эти свои слова о ней, – он кивнул на Вильгельмину, – ты извинишься немедля!
Вильгельмина тронула его за рукав.
– Не надо, Торве! Оставь. Он не понимает, что говорит!
– Кончайте вы, ребята, свару! – Агнед глядела на обоих с негодованием. – Что это вы, точно петухи, собрались выклевать друг другу глаза? Людей бы хоть постыдились! Праздник сегодня. Да и беда вон какая случилась! Гудрик! Ты и вправду язык-то придержал бы! Совесть есть у тебя иль нет? Родич! Ты же сам только сказал: парень не в себе после такого-то! Видать, Господь за что-то гневается на нас, раз послал такое испытание во вторую неделю поста, да еще и на святого Никуласа! – со вздохом закончила она.
– Простите, – пробурчал Гудрик, зло сверкнув на Торлейва зеленовато-бурыми глазками.
– Бог простит! – не менее свирепо отвечал Торлейв, но воротник Гудрика выпустил.
Буски был очень обеспокоен: с его точки зрения, явно пахло дракой. В чем в чем, а в этом он разбирался – и теперь далеко не бесстрастно наблюдал за происходящим, сидя в двух шагах и напряженно разметая снег хвостом.
– Словам, сказанным в гневе, небольшая цена, – тихо проговорила Вильгельмина. – Я знаю, ты сказал все это с горя, а вовсе не потому, что ненавидишь меня и мою маму.
– Прости меня, Вильгельмина, дочь Стурлы, – пробормотал Гудрик. – Я… в общем, погорячился… – Он вновь шмыгнул носом. – Ну, я… того… побежал к сюсломану! Меня Бьярни ждет.
Вскоре он скрылся за ближайшими сараями, напоследок испуганно оглянувшись на Торлейва.
– Совсем ты, родич, тронулся рассудком! – Агнед укоризненно качнула головой и ушла в дом.
– Ох, Торве! – сказала Вильгельмина, печально глядя Торлейву в лицо.
– Пойдем, – хмуро проговорил Торлейв. Он подобрал оброненную рукавицу и отряхнул ее о колено.
– Торве, может, Агнед права и нам лучше не идти через лес к Йорейд после всего?
– Напротив. Именно теперь надо идти. Пусть Йорейд прочтет руны, если сумеет. Я хочу знать, что все это значит.
Зима сковала топь, бурая трава вмерзла в лед, вьюга намела сугробы к огромным корягам и корням старых, вывороченных бурями елей.
Торлейв и Вильгельмина бежали меж обледенелых кочек, меж чахлых березок, мимо побитого ветром ольшаника, мимо стволов мертвых сосен, белых, точно высохшая кость. Ветер разметал снег, местами был виден желто-зеленый лед с вмерзшими в него прелыми листьями, сучьями и белыми пузырями болотного газа, с кочками, поросшими кукушкиным льном. Иногда меж корнями, меж бурыми стеблями осоки виднелось застывшее тельце бурой лягушки, черные спинки жуков-плавунцов.
Из глубины, из подледной тьмы косматыми щупальцами тянулись кверху коричнево-черные стебли водорослей. Вильгельмине становилось не по себе, когда она смотрела вниз и под слоем льда видела это странное смешенье жизни и гнили, смерти и движения.
Вновь пошел снег; большими хлопьями он опускался на болото, ложился на красную лапландскую шапочку Вильгельмины, на плечи идущего впереди Торлейва. Шли молча. Буски, чувствуя, что хозяйке невесело, не пытался играть и не лаял, а просто бежал следом.
За перелеском, за кустами рябины, за частым ельником, что взбирался вверх по склону, стоял дом старой Йорейд. Сегодня он совсем утонул в снегу, но дорожка к крыльцу была расчищена, а из отдушины поднимался легкий дымок.
– Йорейд печет лепешки, – сказала Вильгельмина, втянув в себя морозный воздух.
Торлейв обернулся.
– Скажи, ты сердишься на меня?
– За что?
– Не слишком достойно я вел себя. Мне жаль, что ты видела меня таким. Если б ты не стояла рядом, я бы ударил его. Я и сейчас еще мог бы его отколотить, настолько я взбешен, хоть и не хуже тебя понимаю, что гневные речи не стоят внимания. Этому Гудрику просто не повезло в жизни.
– Почему ты так думаешь? – спросила Вильгельмина, чувствуя по блеску серых его глаз, что он еще что-то хотел сказать.
– Он не знает, как выглядят ангелы.
– А как они выглядят? – удивилась Вильгельмина. – Ты их видел?
– Приходилось, – сказал Торлейв, и улыбка тронула углы его губ.
– Правда? – недоверчиво спросила Вильгельмина, глядя на Торлейва снизу вверх. – Ну, и какие же они?
– Смешные. Красивые. У них длинные волосы, веснушки на носу и глаза светлые, как песчаная отмель.
– Фу, Торве! – тихо рассмеялась она, ударив его красной рукавичкой в грудь. – Что это ты держишь льстивые речи? Будто мы с тобой только-только познакомились в хороводе, танцуя хринброт[62]62
Хринброт – народный хороводный танец.
[Закрыть] на Иванов день!..
– И они носят красные лапландские колпачки.
– Тогда это не ангелы, а гномы, – фыркнула Вильгельмина.
Не успели они подъехать к дому, как им навстречу, проваливаясь в снег по брюхо, бросились три огромных собаки. Буски в два прыжка обогнал Торлейва. Одна из собак, Геста – черная с белой грудью, – была его матерью. Они обнюхали друг друга, виляя хвостами.
Скрипнула дверь, и сама Йорейд, кутаясь в серый платок, вышла на крыльцо.
– Мир вам, тетушка Йорейд!
– И тебе мир, сын Хольгера! – отвечала она. – Хотя что это такое – мир в наши-то времена. Сегодня он есть, а завтра рассыпался в прах, и ничего не осталось…
– Что это такое говоришь ты, бабушка? – Вильгельмина обняла старуху и поцеловала ее в морщинистую щеку.
– Неспокойно нынче в долине, давно уж в этих местах не видели такого зла. Смертью пахнет в воздухе, и ждет она не одного беднягу Клюппа, помяните мое слово.
– Откуда вы знаете про Клюппа? – удивился Торлейв.
– Знаю, – отмахнулась Йорейд. – Хватит тут на морозе-то стоять, ишь как похолодало. Заходите в дом: там тепло и лепешки готовы. Есть у меня еще немного того доброго вина, что Стурла привез мне перед отъездом. Самое время его допить.
Тесные сени дохнули на них запахом скотины, молока, сена и сушеной мяты, венички которой висели под потолком. В углу сохли маленькие ручные сани, стояли лыжи, на стене висели снегоступы из ивовой лозы. На большом плетеном сундуке рядком были выставлены глиняные горшки. Громоздились друг на друге лохани для мытья и стирки, дубовое корытце. В противоположном углу стояли лопаты для снега, уличная метла, маслобойка, небольшая стремянка, на верхней ступени которой сидел крупный рыжий кот Турре. Увидев вошедших, кот выгнул спину дугой и широко зевнул.
– А как ты догадалась, бабушка, что мы придем? – спросила Вильгельмина. – Лепешек напекла.
– Давно уж я не видела тебя, внучка, не меньше двух лун сменилось с тех пор. Да и святой Никулас сегодня, он всегда приводит ко мне дорогих гостей… Но что ж мы в сенях-то застряли, проходите в горницу!
Сверху глинобитного пола Йорейд стелила свежее сено. Лесная поляна, что летом цвела разнотравьем вокруг ее дома, зимой превращалась в толстый ковер, покрывавший пол. Высохшие цветы источали аромат еще более тонкий, чем тот, что имели при жизни.
Вильгельмине всегда казалось, что в одном из своих старых плетеных сундуков Йорейд не хранит вещи, но держит там весну и лето. Пройдет зима, крышки сундуков распахнутся, и весна, а за ней и лето выйдут на свободу во всей красе. Трава и цветы вернутся на свои места. Снег растает, впитается в землю, станет частью трясины, ручьями, рекой, озером, теплым летним дождем.
Большой очаг посередине горницы сложен был из нескольких плоских камней. Здесь Йорейд варила в котле каши и похлебки, пекла лепешки на железном противне, здесь готовила свои целебные отвары. Торлейв и Вильгельмина сели на низкие скамьи друг против друга, чтобы пламя очага согревало их своим ясным жаром, и вытянули ноги к огню.
На столе тут же оказались две большие деревянные тарелки, мед, молоко, творог, сыр и гора лепешек, которые Йорейд положила прямо на выскобленную дочиста столешницу. Торлейв с детства привык соблюдать строгий пост в эти дни: так было принято в семье Хольгера Халльсвейна. Но теперь он подумал, что своим отказом обидит старуху, и это будет худшим грехом, чем есть постом белую еду.
Йорейд попросила его прочесть молитву. Глядя на темное распятие на стене, Торлейв проговорил «Pater noster» и «Benedic Domine»[63]63
Молитвы на латыни: «Отче наш» и «Благослови, Господи».
[Закрыть] и благословил трапезу.
Вино, разбавленное горячим отваром из трав, меда и дикой земляники, щекотало ноздри своим терпким запахом – так поздней осенью пахнут увядающие сады. Вильгельмина пила крошечными глотками; кружка согревала ее замерзшие руки.
Когда гости насытились, Йорейд спросила:
– Ну, что скажете?
– Страшная смерть постигла Сварта и Клюппа, – ответил Торлейв. – Никак не могу примириться с этим.
– Никто не знает, какая гибель ждет его, – вздохнула старуха. – А знал бы – не мог бы спать спокойно. Господь в милости Своей награждает неведением, а жизнь того, кто ведает, полна горечи. Однако, сын Хольгера, вижу я, что лежит у тебя еще что-то на сердце.
Торлейв помедлил, потом произнес:
– Скажите, тетушка Йорейд, что вы думаете о варгах?
Йорейд чуть откинулась назад. Взгляд ее был полон пронзительного внимания и длился так долго, что Торлейву показалось, будто старуха читает его мысли. Дрожь пробежала меж его лопаток по спине и в горле пересохло, но он не отвел глаз.
Глубокую тишину, воцарившуюся в горнице после вопроса Торлейва, нарушало лишь потрескивание дров в очаге. Пламя стало гаснуть. Йорейд поднялась со скамьи и подбросила несколько сухих веток. Огонь вспыхнул с новой силой, озарил горшки и миски на полках, завешенные рогожей ниши боковуш. Вдруг пламя двумя яркими звездами отразилось в темноте под скамьей. Вильгельмина едва не вскрикнула от испуга, но вовремя поняла, что это всего лишь Турре, бабушкин кот.
– Бойтесь темной ночи среди ясна дня… – тихо пробормотала Йорейд, глядя в огонь.
– Что? – переспросила Вильгельмина, но Торлейв приложил палец к губам. Старуха продолжала:
Бойтесь темной ночи среди ясна дня,
Как тебе угодно величать меня —
Так зови и страх свой полной черпай мерой,
Золотою Лапой, Вражиною Серой.
Имя мое – Голод, лют я поневоле,
Под луной ищу я бесприютной доли.
Как бы темной ночью ты ни звал меня,
Я приду незваным – торопи коня!..
– Что это? – прошептала Вильгельмина, в страхе сжав руку Торлейва.
…Погоняй без устали в лунном свете ярком,
Чтоб не повстречался ты со мною – варгом!
Йорейд умолкла. Пока она произносила нараспев свою зловещую песню, в голове у Торлейва разом пронеслось все, что ему приходилось слышать о Йорейд, и он вдруг усомнился: уж так ли неправы те, кто распускал нелепые слухи, и так ли прав он сам, не доверяя им?
– Странную вису сложила ты, бабушка, – прошептала Вильгельмина.
– Это не моя виса, – отозвалась старуха, шевеля палкой хворост в очаге; морщинистое лицо ее было озарено пламенем. – Ее сложили задолго до моего рождения. – Она обернулась к Торлейву. – Ты спросил меня о варгах, сын Хольгера. Что ты знаешь о них?
– Не более того, что известно всем, – произнес Торлейв как мог равнодушно. Ни за что на свете он не сознался бы и самому себе, что его напугал взгляд старухи и сказанная ею песня.
– Ну что ж, слушай. Варг варгу рознь. Если ты говоришь о тех, кому суждено злым роком лунные ночи проводить в обличье волчьем, – с ними все просто. Такого оборотня не бойся днем; не опасайся его и ночью, покуда властитель Мани[64]64
Мани – бог Луны в скандинавской мифологии.
[Закрыть] не выехал на колеснице на небосклон во всем своем величии. Опасен он лишь в ночь Великой Луны. Очень опасен – ибо голод его не знает насыщения! Его не убить ни простым мечом, ни обычной стрелою. Однако едва Мани сойдет с небес, оборотень теряет всю свою силу и возвращается в человечье обличье. И не помнит ничего, что творил он, одетый волчьею шкурой. И все те ночи, что Мани в ущербе, можешь не страшиться его.
Другой варульв – тот несчастный, которого злая воля превратила в зверя, – продолжала Йорейд. – Такого варульва убить можно обычным оружьем, и собою станет он лишь после смерти. Этот варульв не опаснее любого зверя, разве что умнее и хитрее его.
В Холлугаланде[65]65
Холлугаланд – область на севере Норвегии.
[Закрыть], недалеко от места, где я родилась и выросла, говорят, жила одна девушка, что отказала парню, просившему ее руки. Парень же тот был сыном колдуна и сам кое-чему от отца обучен. В отместку превратил он ее в волчицу сроком на год. Так ходила она в волчьей шкуре – и должна была охотиться, дабы прокормить себя. Она старалась держаться подальше от отцовского дома, чтобы случайно не нанести урон своей-то семье. Но люди приметили волчицу и устроили облаву. Случилось во время облавы так, что родной отец ее и пристрелил. Лишь когда подошел к ней, увидал он, что на снегу лежит не волчица, а его пропавшая дочь.
Есть, впрочем, совсем другой варг… – пробормотала старуха и вдруг умолкла.
– Какой варг бывает еще, тетушка Йорейд?
– Ни к чему вам это знать. – Старуха недовольно покосилась на Вильгельмину. – Ничего-то ровным счетом это вам не даст. В тех местах, где выпало мне родиться, люди не боялись говорить о таких вещах. Здесь же, на юге, если вы кому перескажете мои слова, может для вас самих быть большая беда.
– Пожалуйста, бабушка, – попросила Вильгельмина. – Какими еще бывают варги? Мы не станем никому пересказывать.
– Хорошо. Слушайте. Только и впрямь лучше будет вам языки-то держать за зубами. Колдуна, который обладает силою обращаться в волка, также называют варгом, варульвом. Варульв-чародей носит волчье обличье по своей воле. Он обращается в зверя и возвращает себе человечью оболочку, когда захочет. В отличие от тех, кто следует за властителем Мани, варульв-чародей не забывает себя ни на миг. Собой он остается как в волчьем обличье, так и в человечьем и одинаково опасен и в одном облике, и в другом.
Йорейд еще подбросила хворосту в огонь.
– Можно долго говорить о варгах. Много есть о них историй, легенд и сказок. Но каков бы ни был варульв – колдун ли, оборотень ли в волчьей шкуре, – все же не так страшен он, как волк в обличье человека.
– Надеюсь не увидеть в своей жизни никаких варульвов, – поежилась Вильгельмина. – А тебе, бабушка, когда-нибудь приходилось их встречать?
– Много было их в прежние времена, – пожала плечами Йорейд. – Вот, например, отец Скаллагрима: всем известно, что он был варульвом. Сам Лысый Грим походил во многом на отца; рассвирепев однажды, он чуть не убил своего сына Эгиля[66]66
Речь идет о знаменитом скальде Эгиле Скаллагримссоне, герое «Саги об Эгиле».
[Закрыть]. Говорят, это значит, что и ему досталась часть волчьей крови. Да и о самом Эгиле рассказывают всякое: в волка-то он обращаться не умел, но ярости звериной было ему не занимать.
Давным-давно, – продолжала старуха, погладив по пушистой голове Вильгельмину, – когда я была маленькой девочкой, еще меньше тебя, жила я, как ты знаешь, далеко отсюда, в северном краю. Чтобы попасть туда, надо идти не одну неделю. Идти и идти, так чтобы звезда Скап-Эльзер[67]67
Полярная звезда.
[Закрыть] светила постоянно тебе между глаз, и тогда ты попадешь в тот край, где я выросла: край озер, край, где живут серые гуси и голубые олени. Мой народ умел слагать песни, умел любить, умел не бояться. Мы хорошо знали, кто такие альвы, тролли, ётуны, хюльдреманы[68]68
Хюльдреман – леший.
[Закрыть] и варги. С ними можно жить в мире. Только надо понимать, когда проявлять отвагу, а когда – осторожность.
В ночь Великой Луны каждый в нашей округе запирал двери особенно плотно, закручивал засовы и еще подпирал бревном для верности, ибо все знали, что происходит в такую ночь. Не раз я слышала, как варг возносит к Мани свою тоскливую песнь. Не раз мы видели поутру огромные волчьи следы под стенами наших домов, а в лесу и поле находили убитых оленей да овец.
Места наши заселены не слишком густо: не скажу, чтоб всех по пальцам можно было перечесть, но один другого каждый знал. Чужаки были редкостью. Всем было ясно, что есть среди нас варг. Многие думали на Кара Кузнеца – сутулого, печального старика. Но, будь он и вправду варг, никому у нас не пришло бы в голову попрекать его. В наших местах так считали: ежели стряслось с человеком такое – это не вина его, а беда, ему и самому невелика радость носить волчью шкуру. И все же не очень-то охотно народ с ним водился, да и он старался держаться от всех подальше.
Я иногда приходила к нему – в нашей-то семье его не опасались. Мать моя его жалела и посылала ему еду: усадьба кузнеца была на отшибе, и жил он бобылем. Думаю, был дан ему дар предвиденья. Раз, помню, сидели мы с ним на завалинке, день был ясный, весна пришла в наш край, и под ногами его цвели незабудки. Он сказал мне: «Скоро ты, Йорейд, выйдешь замуж, уедешь в другую страну. Не думай, что люди там будут добрей, а солнце ярче». Я рассмеялась тогда – а ведь так и вышло. Года не прошло, как приехал к нам Оддгейр, сын Бьёрна, вместе с другими людьми армана[69]69
Арман – королевский чиновник.
[Закрыть], брать с нас королевскую подать. Оддгейр увидал меня и в тот же день пошел к моему отцу. Мне он тоже приглянулся. Я и уехала с ним, как мать меня ни отговаривала. «Таким, как мы, не место там, куда отвезет тебя сын Бьёрна, ждет тебя много бед», – говорила она. Возможно, она была права.
– Ты уверена, бабушка, что Кар Кузнец был варгом?
– Кто знает… Сам он никому о том не рассказывал. Но ведь кто-то из нашей округи точно носил волчий облик в лунные ночи. Может, и Кар.
– Он был злой человек?
– Нет. Очень одинокий, но не злой. И денег за свою работу брал немного. Люди его уважали. Там, где я родилась, люди жили трудно, зато знали цену жизни. Это здесь у вас принято чуть что хвататься за секиру или меч. Здесь бы бедняге Кару и полгода не прожить, хоть бы даже он и не был варгом, а просто люди бы про него так решили.
– Да уж, это точно, – пробормотал Торлейв.
– Покажи стрелу, Торве, – сказала Вильгельмина, подняв на него глаза.
Торлейв выложил из сумки на стол длинный сверток и размотал тряпицу. Пламя очага сверкнуло багровым отблеском на четырехгранном серебряном наконечнике.
Йорейд долго рассматривала стрелу, не прикасаясь к ней. Затем осторожно, точно та могла рассыпаться у нее в руках, взяла ее и поднесла к самому носу. Взгляд ее оставался совершенно спокоен, только крылья носа внезапно раздулись.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?