Текст книги "Золото Хравна"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zoloto-hravna-153645.jpg)
Автор книги: Мария Пастернак
Жанр: Книги о Путешествиях, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Где вы ее взяли? – спросила она.
Вильгельмина вздохнула и начала рассказывать. Йорейд слушала внимательно, не перебивая до тех пор, пока та не произнесла имя Финна.
– Я должна была понять сразу! – воскликнула старуха. – Вот она, старость! Не гожусь уж никуда… Конечно, это он! Я должна была по голосу узнать его еще вчера, да он, видать, совсем его потерял, вместе с совестью!
– О ком ты, бабушка?
– Он был хром? – спросила Йорейд.
– Да.
– Со шрамом через всю щеку?
– Да.
– Был у меня ученик, с тех пор минуло уж не меньше сорока зим, – задумчиво проговорила Йорейд. – Он пришел с севера, из наших мест, и сердце мое лежало к нему. К тому же был он неглуп и не бездарен. Только не там полагал свое усердье. Расстались мы с ним нехорошо. Кто же мог знать, что все так обернется и что он снова придет? Слыхала я ночью его голос, он пустил его по ветру с недоброй целью. Я чуяла зло, потому и вышла. Потому встала на камень и стала петь поперек, что чуяла: зло идет к Долгому озеру! Счастье, что слабым было оно, ибо в мои годы и я уж не так сильна, как прежде.
Торлейв поежился. Ему казалось, что старуха бредит.
– Финн был твоим учеником? – удивилась Вильгельмина. – Чему же ты его учила, бабушка? Врачеванию?
– И этому тоже. Петь его учила, руны резать, окрашивать их.
– Что здесь написано, тетушка Йорейд?
Старуха подняла голову и внимательно посмотрела на молодого человека.
– Ты это прочел, Торлейв, сын Хольгера?
– Нет.
– Ты же человек образованный, неужто не читаешь рун?
– Я читаю руны, младшие и старшие, но не финскую тайнопись.
– Чтобы резчик да не смыслил в рунах, чтобы не резал их и не знал их тайной силы! – возмущенно проворчала старуха. – Такого в прежние-то времена и быть не могло!
– Прошло то время, тетушка Йорейд, когда люди верили в силу этих знаков. Теперь они верят в другое.
– Верь, не верь, – возразила Йорейд, – какая разница? Или солнце перестанет светить, если я не буду верить в его свет? Или ты считаешь, что Один[70]70
О́дин – верховный бог языческого пантеона в Скандинавии.
[Закрыть] напрасно провисел на ясене Иггдрасиль[71]71
Иггдрасиль – в скандинавской мифологии Ясень, мировое древо.
[Закрыть] девять дней и девять ночей, пригвожденный к его стволу своим собственным копьем?
– Старые сказки, – пожал плечами Торлейв.
– А что ты скажешь про сейд? – спросила старуха. – Ты, такой образованный парень? Знаешь ли ты, что такое сейд[72]72
Сейд – вид магии, «черное» колдовство. Творящий сейд складывает особую песнь-заклинание и поет ее, чтобы нанести вред тому, кому желает зла.
[Закрыть] и какой силой он обладает? Или ты полагаешь, что это тоже «старые сказки»?
– Это северное колдовство.
– Верно! Самое гнусное колдовство, ибо оно никогда не несет в себе ничего доброго. Это колдовство может лишь разрушить, но не может создать. Те, кому не даются ни простая волшба, ни магия рун, ни гальдр, – самые бездарные бабы, самые никчемные колдуны, – вот кто такие сейдмады, сейдконы[73]73
Сейдмад и сейдкона – колдун и колдунья, творящие сейд.
[Закрыть]. Кто познал гальдр[74]74
Гальдр – вид магии, «руническое» колдовство.
[Закрыть] в его дивной глубине, никогда не опустится до сейда! Гальдр во много раз сильнее; он, как и руны, исцеляет от сейда… Но я и помыслить не могла, что Финнбьёрн Черный Посох падет столь низко. В прежние-то времена ни за что бы не стал он творить сейд. Похоже, он вовсе из ума выжил: ему, видать, невдомек, чем это может для него кончиться!
– А чем это может кончиться? – испуганно спросила Вильгельмина.
– Придут духи зла, которых он хочет заставить работать на себя, и утащат его в преисподнюю! – выкрикнула Йорейд, перекрестившись на деревянное распятие.
– Так его зовут Финнбьёрн Черный Посох?
– Так звали его прежде, – проворчала старуха. – Ясно, для чего понадобилось ему сменить имя: он хочет обмануть меня. Знает, какую власть над человеком имеет тот, кому ведомо его настоящее имя; знает и боится меня! И правильно делает, что боится, раз посмел он опуститься до сейда – курам на смех!
– Бабушка! – подала жалобный голос Вильгельмина. Изумленная, она не могла узнать Йорейд в этой величественной старухе. Согбенная спина распрямилась, глаза сверкали. Йорейд не только стала выше ростом – она точно помолодела в гневе.
– Знала бы я, где его найти! – воскликнула она. – Я бы пришла к нему и раскрыла бы ему глаза на его глупость! Надо же, чего выдумал; или наслушался бабьих сказок, или поманил его золотой блеск, или застит ему глаза что другое, не ведаю что…
– Бабушка! – снова тихо позвала Вильгельмина, и Йорейд наконец посмотрела на нее.
– Бедное мое дитятко! – сказала она. – Уж не я ли сама опутала тебя этой нитью, не я ли привела беду в твой дом? Я же думала о тебе день и ночь, ждала, что ты придешь ко мне. И вот ты пришла, но я не знаю, что сказать тебе. Неспокойно в лесу, беда подступила… Я слышала пение вчера во время бури. Слышала и поставила песнь свою на его пути. Не могу я понять, кому понадобилось насылать беду на Еловый Остров? Ежели это Финн, так едва ли он сам до такого додумался, да и зачем ему, после всего, что он уж натворил. Нет, это кто-то иной несет в душе своей ад и сеет безумие…
– Так что же написано на стреле, тетушка Йорейд? – осторожно спросил Торлейв.
– Ежели ты сам не в силах прочесть, то тебе и знать не надобно! – Йорейд взяла со стола стрелу и внезапно швырнула ее в огонь.
Пергамен, из которого было скручено древко, вспыхнул синеватым шипящим пламенем. Йорейд бормотала что-то над очагом, но Торлейв ничего не мог разобрать. Вильгельмина понимала родной язык Йорейд, но старушечье бормотанье казалось и ей бессмысленным набором слов. Оба они в изумлении смотрели, как сгорает древко, как извиваются языки синего пламени, слизывают с серебра странные письмена, как начинает плавиться наконечник, тает и оплывает острота его граней.
– Теперь получается, будто мы украли стрелу, – сказал Торлейв. – Я ведь собирался отдать ее охотникам.
– Неведомо, сколько вреда может причинить злая волшба, – проворчала Йорейд. – Что ценного, по-твоему, было в той стреле? Не свиная же кожа. Серебро? Так возьми его и отдай этим охотникам, когда их встретишь. Хотя лучше было бы тебе никогда их больше не видеть.
Она взяла длинные щипцы, выхватила из огня наконечник, растекшийся белой мягкой кашей, и бросила его в лохань с водой.
– На вот! – Она сунула в руку Торлейву мокрый, теплый еще кусок серебра. – Огонь очистил его. Теперь оно не может причинить вреда.
– Бабушка, – спросила Вильгельмина, покуда Торлейв удивленно разглядывал серебряную лепешку, лежавшую на его ладони. – Я ничего не понимаю. Объясни мне: что все это значит?
– Страшно мне за тебя, дитятко. Что-то случилось, зло пришло в долину. Чую его, но в чем оно – не ведаю. Стара я стала.
– Что-то с отцом? – подскочила Вильгельмина, встревоженная внезапной мыслью. – С ним что-то случилось? И этот сон сегодня… Почему он не вернулся до сих пор? Он обещал приехать на святого Климента.
– Сядь. Если хочешь знать, сядь и дай мне руку.
Вильгельмина села, и Йорейд опустилась на скамью напротив нее. Вильгельмина протянула ей через стол свою маленькую ладонь, и старуха крепко сжала ее пальцы.
– Вспоминай его лицо, – приказала она. – Думай о нем, а я буду петь. Непрестанно думай о нем.
Вильгельмина послушно представила себе Стурлу, его широкое обветренное доброе лицо, его усы и коротко стриженную темную бороду. Его небольшие глаза, такие веселые, полные радости, когда он смотрел на свою единственную дочку. Она вспомнила его сильные руки, его объемистый живот, кафтан, в котором он уехал из дому, и теплую ольпу из пегой овчины – он всегда надевал ее в дорогу. И тут Вильгельмина стала точно погружаться в сон и увидела край фьорда и море. Она стояла на высоком берегу. Далеко внизу холодные волны с шумом перекатывали ледяную кашу по гальке и валунам. Потом она увидела густой еловый лес и высокую скалу, нависающую над бездонной пропастью. Внизу бурлила река, над ней клубился белый туман. Огромный камень на вершине скалы походил на голову ётуна, дожди и ветры вытесали черты каменного лица. Кусты и маленькие деревца усиливали сходство – точно волосы, в беспорядке растущие на лысеющей макушке великана. Щели глаз будто приглядывались к Вильгельмине.
«Где это?» – подумала она. Небо было смутным, сумеречным, снег слетал на странный незнакомый лес. Скала была изборождена множеством шрамов и сколов. Снег выделил их, словно начертал белые неразборчивые руны на ее темной поверхности. Вильгельмина так отчетливо видела эту скалу, что, казалось, могла бы дотронуться до нее; она протянула руку – но видение исчезло.
Теперь она стояла рядом с высокой каменной башней, к подножию которой лепилась бревенчатая пристройка. Из отдушины на ее крыше сочилась тонкая струйка дыма, светлея против ночного неба. Горели редкие холодные звезды. За молодым ельником кто-то быстро скользил на лыжах. Она приблизилась и с удивлением поняла, что это Торлейв. Нет, нет, подумала она, это всё не то. Она слышала, как где-то заунывно поет Йорейд, выговаривает слова своей странной песни.
«Я должна думать об отце», – напомнила себе Вильгельмина – и сразу оказалась в каком-то новом месте. Дорога вилась меж высокими холмами. Была поздняя осень, листья почти все облетели. Вильгельмине место показалось знакомым: они с отцом проезжали мимо него на пути к Нидаросу. Вон с того поворота уже должен быть виден и сам город, изгиб Нидельвы и два колокольных шпиля Святого Олафа.
Было утро, лил дождь, по лужам на размытой дороге прыгали крупные пузыри. Трещали ветки, слышался звон и скрежет металла, люди кричали столь яростно, что заглушали шум дождя и пение Йорейд. Это была битва, и там был отец. «Стурла!» – хотела крикнуть Вильгельмина, но песня Йорейд запрещала ей говорить. На Стурле висели двое, а третий, человек в алой рубашке, вязал ему руки.
– Стурла! – в отчаянии закричала Вильгельмина и широко распахнула глаза.
Она была в доме у Йорейд, и старуха держала ее за руку. Торлейв сидел на краю скамьи и смотрел на нее с такой болью, нежностью и страхом, что комок, стоявший у нее в горле, разошелся, и она заплакала.
– Я видела! – сказала она, всхлипывая, и взглянула в горящие синие глаза Йорейд. Они показались ей не менее странными и дикими, чем песня, которой старуха погрузила ее в сон.
– Я видела все, что видела ты, – проговорила Йорейд.
– Что это значит, бабушка? Стурла жив?
– Он жив.
– С ним какая-то беда? Что это были за люди?
– Нельзя доверять целиком тому, что явилось тебе. Все эти видения – лишь отраженье твоих чувств. Будь он мертв, ты бы увидела его мертвым, но этого не было. Возможно, виденье достоверно, возможно, нет. Может, ты видела прошлое, а может, будущее. Это лишь чувства, не более. Те силы, что вызвала я своим пеньем, никогда не обманывают, но наше воображение строит вокруг то, что нам вздумается, и иногда наша память подсказывает нам не то. Но смерть не умеет лгать. Отец твой жив.
– Я ничего не понимаю! – сказала Вильгельмина с отчаянием.
– А и не надобно тебе ничего понимать. Лучше бы тебе, девочка, не ходить домой, а остаться у меня. Чую я зло, а как избыть его – не знаю.
– Не могу, бабушка. Как же там Оддню и Кальв вторую ночь без меня? Не волнуйся, сегодня Торлейв переедет к нам на Еловый Остров.
Торлейв решительно поднялся со скамьи.
– Тетушка Йорейд, нам с Вильгельминой пора в обратный путь. Темнеет рано, нам надо засветло оказаться на хуторе. Не хотелось бы разделить судьбу Клюппа.
– Ах да, волки, – усмехнулась старуха. – Волки, варги, оборотни. Этот морок не про нас, это пусть Финнбьёрн Черный Посох надеется убить варульва серебряным болтом из самострела с помощью сейда. Запомни мои слова, Торлейв, сын Хольгера: эти, как ты говоришь, сказки – совсем о другом. Финнбьёрн Черный Посох и то плохо понимает, с чем он имеет дело, а вам к этому и близко подходить не след. Хочешь скорее увести ее от меня, чтобы я, дура старая, не морочила ей голову своими бреднями? Да, может, ты и прав, сын Хольгера. Может, ты и прав. Держитесь друг друга. Вильгельмина, внученька, выйди-ка на двор, мы с сыном Хольгера сейчас догоним тебя. И ночь ли, день ли, нынче не стоит опасаться варга, нынче бойтесь человека. Голод у него волчий, ненасытный, но жестокость у него – человечья. Его бойтесь и при луне, и среди ясна дня, как говорит песня.
Вильгельмина кивнула и пошла в сени. Она так устала, что даже бояться у нее уже не было сил.
– Зачем вы так напугали Вильгельмину, тетушка Йорейд? – спросил Торлейв.
Йорейд посмотрела на него снизу вверх.
– Ты славный мальчик, Торлейв, сын Хольгера. Оба вы добрые дети, и ты, и она. Не оставляй ее. Для нее наступают трудные времена.
– Я не оставлю ее, можете быть уверены.
– Монахи из Нидароса неплохо научили тебя уму-разуму, – невесело усмехнулась старуха. – Одному только научить тебя они не сумели. И где же им тебя научить, коли они и сами не умеют?
– Сегодня вы говорите загадками.
– Приходи ко мне, когда наступят лучшие времена. Летом. Я сварю светлого пива: оно очищает разум. Я начертаю старший футарк на камнях, и разложу их пред тобою на песке, и научу тебя, чем «naudir», нужда, отличается от «winju», счастья[75]75
Йорейд называет имена рун.
[Закрыть]. Это понимать всякому резчику на пользу. Помнишь исландца Эгиля, сына Лысого Грима? Не умей он резать руны и не знай тайного их смысла – что стоило бы его мастерство скальда, когда враг его Бард велел подать Эгилю рог с ядом?
– Эгиль вырезал руны на роге, рассек себе ладонь ножом и окрасил их своею кровью, – сказал Торлейв. – Виса, сказанная им, привела в действие силу рун, и рог разлетелся на куски. Так говорят люди.
Торлейв уже наклонился, чтобы, выходя, не удариться головой о низкую притолоку, но внезапно выпрямился:
– Тетушка Йорейд, почему не расскажете нам с Вильгельминой всё, что знаете?
– Я знаю не больше того, что знаю, – отозвалась старуха. – Неужели ты думаешь, что я не сделала бы всё, что в моих силах, чтобы уберечь мою девочку от несчастья? Не ведаю, что ты думаешь обо мне, Торлейв, сын Хольгера; люди всякое про меня говорят. Я и впрямь имею некие знания… сверх тех, что даны людям из Городища. Но ежели мне и открывается что-то, чего не видите вы, то, поверь, это не то, что сага, где одно слово следует за другим и все они вместе складываются в повесть. Если ты возьмешь лист пергамена, исписанный сверху донизу, и, не читая, ножом изрежешь его в клочья, а после изымешь несколько обрывков, ты не поймешь всей саги; но отдельные слова и руны будут тебе ясны. Возможно ли по ним угадать общий смысл? Иногда – да, иногда – нет. Так же и то, что дано мне увидеть в будущем и в прошлом. Если слепец пощупает лишь волчий хвост, сможет ли он описать уши зверя? Я могу лишь с уверенностью сказать, что со Стурлой не всё ладно; но он жив… пока еще жив, раз Вильгельмина не увидела его мертвым.
– Нам надо идти, чтобы успеть засветло, не то, боюсь, нам придется самим убедиться в том, что у волка, кроме хвоста и ушей, есть зубы, – сказал Торлейв.
– Да хранит вас Господь, дети, я же стану петь за вас. Волков не бойтесь: от этого-то зла есть кому вас защитить.
На дворе Торлейв глубоко вдохнул холодный воздух. Интересно, что бы сказал брат Мойзес? Когда-то он так бережно разворачивал перед Торлейвом истлевшие пергамены, приносил деревянные таблички, на которых едва проступали очертанья рун. Где кончается простое знание, и где тот миг, когда оно врастает в тайное, запретное? «Деды считали колдовством любую поэзию, и, возможно, они были правы», – так говорил брат Мойзес; он, знавший наизусть множество стихов, сказов, песен, поэм, баллад. Что бы теперь сказали вы, отче?
![](i_014.jpg)
Глава 4
![](i_015.jpg)
Дорога домой казалась бесконечной. Они бежали вперед, скользя с пологих откосов, Вильгельмина привычно правила путь своих маленьких лыж. Торлейв старался держаться с нею рядом; иногда он касался ее руки – тогда Вильгельмина поднимала усталые глаза и невесело улыбалась.
Небо над головой было ясным, облака ушли далеко на юг. В воздухе, еще задолго до сумерек, появилась твердая, колючая свежесть. Снег жестко засвистел под лыжами, запел на поворотах; он уже не был так пушист и нежен, как утром.
– Подмораживает, – сказал Торлейв, когда с вершины холма они увидели березовую рощу и колеи санного тракта.
– Будет холодная ночь, – отозвалась Вильгельмина. Это были первые слова, произнесенные ими с тех пор, как они покинули дом Йорейд.
Они выехали на тракт и понеслись по нему рука об руку. – Как ты думаешь, что это было – то, что ты видела? – спросил на бегу Торлейв.
– Не знаю. Я слыхала, что бабушка умеет ворожить, но я никогда не видела, как она это делает.
– Ты полагаешь, это всё правда?
– Ох, Торве, не знаю!
– Я не верю, что со Стурлой что-то случилось, – решительно сказал Торлейв. – Я, конечно, люблю Йорейд, но – ты не обижайся – в ее годы у стариков с памятью бывает и хуже. Стурла просто задержался в Нидаросе. Скоро он вернется, и все твои страхи рассеются.
– А что же тогда я видела?
– Ты волнуешься за него, и эти разговоры о варгах тебя расстроили. Ты уснула под пение Йорейд, и тебе привиделся сон.
– Возможно, но тогда это был очень странный сон. Сначала мне привиделся какой-то фьорд, высокий обрывистый берег. Я могу поклясться, что никогда не видала его прежде. Потом – еловый лес, там была скала, похожая на ётуна: казалось, протяну руку – и смогу коснуться этих холодных, иссеченных ветром камней. Потом я увидела тебя. Ты шел на лыжах, была ночь, какое-то странное место, башня, ельник. Поблизости тоже было море – я это чувствовала, хоть и не видела его. Я вспомнила, что должна думать об отце, и сосредоточилась, и в этот момент увидела изгиб дороги. Это была Дорога Конунгов в том месте, где она сворачивает к самому Нидаросу. Там шла битва. Отец оборонялся от нескольких человек, сверкали мечи, осенняя грязь на дороге была перемешана с кровью. Они выбили меч из руки Стурлы, схватили и связали его. Я не знаю, кто они такие, я не видела их лиц.
– Ты просто разволновалась! – с болью глядя в ее испуганное лицо, произнес Торлейв.
Обогнав его на спуске, Вильгельмина развернулась поперек лыжни – так резко, что Торлейв едва успел затормозить, чтобы не сбить ее с ног.
– Торве! – вскричала она. – Не разговаривай со мной так, точно я ребенок или точно я больна!
– Ну что ты, Рагнар Кожаные Штаны, – проговорил Торлейв. Переведя дыхание, он вернулся на лыжню. – Какой же ты ребенок? Ты великий воин, викинг и берсерк[76]76
Берсерк – так в древней Скандинавии называли воина, умевшего перед битвой вызывать в себе состояние боевого гнева – неконтролируемой агрессии. Берсерк становился сильнее обычного человека, был нечувствителен к боли и один стоил нескольких воинов. Берсерки очень ценились как воины, но их боялись не только враги, но и друзья, потому что берсерк в состоянии боевой ярости не всегда мог отличить своих от чужих.
[Закрыть].
Вильгельмина, как ни была огорчена, подняла глаза на Торлейва и, встретившись с его улыбкой, невесело рассмеялась в ответ.
– Прости, – сказала она, и они помчались дальше.
Вечерело, морозные сумерки постепенно заполняли заснеженный лес. Становилось всё холоднее. Тени деревьев понемногу скрадывались синевой наступающей ночи, и в потемневшем небе заполыхал над горами яркий колючий Аурвандиль[77]77
Звезду, известную в древней Скандинавии как Аурвандиль – иногда Палец Аурвандиля, – отождествляют с вечерней Венерой.
[Закрыть].
Впереди в пологой ложбине за холмом зачернели дома и ограды усадеб.
– Пока мы доедем до Острова, станет совсем темно, – сказал Торлейв. – Может, тебе лучше еще раз переночевать у тетки Агнед?
– Оддню сойдет с ума от волнения, – покачала головой Вильгельмина. – Сегодня праздник, и у Фриды нет особых дел. Если она приходила к нам поболтать, как она частенько делает, Оддню уж точно всё знает про Клюппа. И теперь они с Кальвом места себе не находят.
– Хорошо. – Торлейв прибавил ходу. – Я только заеду в «Лось», возьму факел и Задиру. Это не займет много времени.
– Ох, – сказала Вильгельмина. – Ты, кажется, собираешься защищать меня всерьез?
Задирой звали полутораручный меч, принадлежавший Хольгеру, отцу Торлейва: когда-то Хольгер сам купил его у оружейника в Бергене[78]78
Берген – город и порт в Норвегии.
[Закрыть] и очень им дорожил. Задира был не из тех новых длинных мечей, что носили королевские дружинники в столице, и не считался особо ценным оружием. Хольгер говаривал, что Задира обладает довольно вздорным характером – за то и получил свое имя. Меч ни разу не подвел хозяина: это было добротное, надежное, мастерски выкованное оружие с хорошо сбалансированным клинком и широким долом[79]79
Дол – выемка, проходящая посередине клинка. Служит ребром жесткости и уменьшает вес оружия.
[Закрыть]. Простая обмотанная кожей рукоять его, потертая еще отцовской ладонью, удобно ложилась в пальцы Торлейва, и меч точно срастался с рукою.
Стурла, знавший в оружии толк, говорил, что Задира, скорее всего, вывезен из Италии. Отличный меч доброй стали, хоть и без внешних украшений. Лишь на круглом навершии да на крестовине с загнутыми книзу дужками просматривался простой узор из черненых перекрещивающихся линий.
Торлейв знал, что отец заботился об этом мече, и считал его не простым оружием. Конечно, на первый взгляд, Задира сильно проигрывал рядом с мечом самого Стурлы, сверкающим сталью двойного дола и позолотой рукояти, – Надеждой Путника. Но Стурла и сам не раз говорил, что позолота – это не главное.
Они спустились с холма и бежали теперь меж усадеб. Запахло дымом, собаки встретили их лаем из-под плетней. Промелькнули изгороди, заснеженные крыши – несколько запоздавших прохожих с удивлением проводили взглядами лыжников, летевших по дороге сквозь сумерки.
Перед «Красным Лосем» толпились люди, горели фонари и факелы, бросая огненные отблески на сугробы, на лица, на плащи и капюшоны. Торлейв вспомнил, что в этот вечер в «Красном Лосе» должны были собраться охотники. Ему не слишком хотелось видеть Гудрика и еще менее – Бьярни, сына Грима.
Тени колыхались на снегу, голоса звучали возбужденно. Там была и Агнед – Торлейв издали узнал ее плотную фигуру, закутанную в подбитый мехом плащ. Она также увидела Торлейва и Вильгельмину и побежала навстречу – и Торлейв еще издали понял, что опять стряслась какая-то беда.
– Торлейв! – закричала она. – Вильгельмина, девочка моя! Крепись! Большое несчастье постигло тебя, очень большое!
– Отец?! – задохнувшись от страха, вскричала Вильгельмина.
– Бьярни, сын Грима, и с ним другие люди барона нашли в лесу останки Стурлы Купца и Кольбейна, – упавшим голосом быстро произнесла Агнед и вдруг порывисто и крепко обняла ее.
– Волки? – хрипло спросил Торлейв, не узнав своего голоса.
– Да.
– Нет! – сказала Вильгельмина, отстранившись от нее. – Нет, я не верю. Этого не могло быть. Они ошиблись! Стурла жив!
Торлейв молча взял ее за рукавицу – он не знал, что сказать. Толпившиеся перед «Красным Лосем» уже увидели их и расступились, пропустив вперед Бьярни, сына Грима. Он вышел навстречу Вильгельмине и развел руками.
– Мне жаль, дочь Стурлы, но это правда, – вздохнул он. – Прямо от сюсломана мы пошли посмотреть места для волчьих ям. И сразу же нашли два мертвых тела. Они лежали неподалеку от той тропы, что сворачивает к Дороге Конунгов. Очевидно, твой отец и Кольбейн хотели сократить путь, поехали напрямик через лес, тут на них и напали волки. Мертвецы пролежали в снегу не меньше недели; сама понимаешь, что от них осталось… Однако мы узнали ольпу твоего отца и плащ Кольбейна. И перстень Стурлы – вот что нас окончательно уверило! Да, это твой отец!
– Где они? – строго спросила Вильгельмина.
– В часовне у Святого Халварда. Хотя я бы не советовал тебе ходить туда. Это зрелище не для женщины.
– Я иду! – решительно сказала Вильгельмина. Взгляд ее светлых глаз сверкнул огнем факела, горевшего в руке у Бьярни. – Если это ошибка – я сразу пойму. Если и правда Стурла – я хочу увидеть его и попрощаться с ним. Неужели побоюсь я праха моего собственного отца? Чего бы стоила моя любовь к живому отцу, если я стану страшиться его мертвого?
Вильгельмина, оттолкнувшись, быстро побежала по санному тракту туда, где за околицей возвышался холм, увенчанный островерхим силуэтом церкви Святого Халварда. Все, кто был в этот вечер у «Красного Лося», и все, кто уже видел погибших, потянулись следом за Вильгельминой – кто из сочувствия, кто из любопытства. Будь его воля, Торлейв разогнал бы всю эту толпу.
У входа в церковную усадьбу Вильгельмина вдруг повернула к Торлейву бледное лицо и попросила:
– Ты не оставляй меня, хорошо?
Торлейв кивнул.
В часовне было холодно и почти совсем темно, хотя горели свечи, и мерцающее пламя их коптило низкий потолок апсиды. Большой стол на козлах, выставленный в середине часовни, покрыт был рогожею, вокруг него тоже горели свечи. Отец Магнус, в меховой ольпе поверх подрясника, стоял, склонившись над аналоем. При звуке шагов священник оторвал глаза от книги, хотя его губы, окруженные облаком морозного пара, продолжали шевелиться, дочитывая строчку псалма. Он торопливо расправил смятый подол подрясника, шагнул навстречу Вильгельмине и обнял ее.
– Поплачь, девочка моя, – произнес он, и густой голос его гулко прозвучал под деревянными сводами простывшей часовни. – Поплачь, станет легче.
– Я хочу видеть их! – прошептала Вильгельмина, упрямо склонив голову.
Отец Магнус быстро глянул на Торлейва. Тот кивнул, хотя его сердце изнывало от боли.
Священник перекрестил Вильгельмину и, подойдя к столу, откинул рогожу.
Вильгельмина сделала несколько шагов вперед. Торлейв шел позади нее, так близко, что локоть ее касался его правой руки.
«Господи, помоги ей!» – мысленно взмолился он.
– Можно еще свечей? – спросила Вильгельмина тихо, одними губами, но отец Магнус услышал ее слова и поразился им. Он немедленно зажег еще несколько свечей. Темный придел осветился их зыбким пламенем, озарил черные бревенчатые стены и фигуру Распятого на кресте.
– Господи, – сказала Вильгельмина дрогнувшим голосом. – Милостью Своей не оставь и с миром упокой усопших рабов Твоих.
Отец Магнус положил руку на ее плечо.
– Воистину, отче, это не Стурла. То есть, я хочу сказать, это не мой отец. Вы понимаете меня?
– Я понимаю тебя, девочка, – пробасил отец Магнус. – Ты должна немедленно пойти к Агнед, выпить вина и лечь спать. Торлейв позаботится о тебе.
– Мне жаль тех, кто лежит здесь. Я готова молиться за упокой их душ до конца своих дней. Но мне хотелось бы знать их настоящие имена, ибо это не Стурла и, скорее всего, не Кольбейн… хотя в этом я не так уверена.
– Торлейв, сын мой! – позвал отец Магнус. – Уведи ее отсюда скорее!
– Да, отче. Пойдем, Вильгельмина. Ты останешься в «Лосе».
– Я хочу домой.
– Домой так домой. Но хватит ли у тебя сил дойти до Острова?
– Полагаю, что да, – отвечала Вильгельмина.
– Сын мой, – отец Магнус обернулся к Торлейву, – у меня к тебе просьба. Я лишился пономаря: Уве вчера уехал в Нидарос учиться. Завтра – похороны Клюппа. Не побудешь ли за чтеца?
Торлейв поцеловал ледяные костяшки пальцев отца Магнуса и почувствовал, что рука священника дрожит.
Они вышли на церковный двор. Никто из последовавших за ними к часовне так и не решился войти внутрь.
– Пропустите нас, – глухо сказал Торлейв, отстраняя тех, кто подступил слишком близко и пытался заглянуть Вильгельмине в глаза.
– Ах, бедняжка! – всхлипнула какая-то женщина в толпе.
– Сирота, теперь круглая сирота!
– Замолчите! – сказала Вильгельмина в темноту. После яркого свечного пламени она не могла разглядеть на дворе ни одного лица. – Напрасно вы жалеете меня. Мой отец жив.
– Дитя мое, это невозможно! – с уверенностью проговорил Бьярни, сын Грима.
– Я его дочь, – отвечала Вильгельмина, выпрямляясь. – Страшна гибель лежащего там, в часовне, и она заслуживает самой горькой скорби. Но это не мой отец.
– Обезумела от горя, – сказал кто-то за спиной Торлейва.
– Пропустите нас! – повторил Торлейв, и толпа расступилась.
У «Красного Лося» все еще стояла Агнед, кутаясь в плащ.
– Вильгельмина сказала, это не Стурла, – быстро произнес Торлейв.
Агнед взглянула в окаменевшее лицо девушки.
– Ты останешься у меня на ночь, детка?
Та помотала головой.
– Нет. Я пойду домой.
– Тетушка, не могла бы ты принести мне мой меч, – попросил Торлейв. – Он в той каморке, где я сплю. И новый факел.
– Торлейв! – ахнула Агнед. – Как же вы пойдете-то после всего?
– На западе еще светло, – Торлейв указал на небо лыжной палкой. – Скоро мы будем на хуторе. Не волнуйся за нас. Я приду утром: отец Магнус просил меня помочь на похоронах Клюппа.
Агнед ушла и вскоре вернулась с горящим факелом и мечом в ножнах. Меч она несла на отлете, точно Задира был змеею, которая может укусить.
Торлейв расстегнул пояс и привязал к нему ножны. Гладкое круглое навершие рукояти приятно холодило ладонь. Торлейву показалось, что Задира приветствовал его этим прикосновеньем, точно пожал ему руку.
Вчерашняя лыжня совершенно исчезла под слоем снега, но днем кто-то проехал на санях вдоль озера. Синий след полозьев тянулся сквозь ельник, и путь был хорошо виден в ночном мраке. Морозный воздух звенел, дыханье паром окружало лица. Огонь был скуден, а подступавшая к нему темнота – слепа. Торлейв загасил бы факел, но думал, что, если что, свет его все же способен отпугнуть зверя.
Они прошли уже полдороги, когда в пляску, затеянную в придорожном ольшанике отблесками факела, вдруг вплелся дрожащий багровый с зеленым небесный свет, озарил весь лес и проложил яркие тени на вспыхнувшем снегу.
– Смотри! Первый раз в этом году! – сказала Вильгельмина, указав красной рукавичкой вверх. Над холмом, над лесом в полнебосвода горели яркие всполохи северного сияния. – Недобрый знак.
Они остановились ненадолго, восхищенные красотой и величием этого невероятного света.
– Завтра станет еще холоднее, – заметил Торлейв.
Тут за спиной Вильгельмины, меж стволов, за тяжелыми еловыми лапами почудилось ему неуловимое движение. Тени елей дрожали на снегу, смолистый факел трещал. Правая рука Торлейва словно ненароком легла на рукоять Задиры. Он глянул на Буски, но тот смотрел на людей спокойно, вывесив розовый язык, точно звал продолжить путь.
Торлейв пропустил Вильгельмину вперед, сам пошел позади. Ему казалось, что кто-то следует их шагу, укрываясь в тенях за кустами, за густым подлеском. Ознобом по спине ощущал он чей-то взгляд, с каждым шагом – все сильнее.
Они спустились с берега на лед озера. На звездном небе четко прорисовывались верхушки елей, остроконечная крыша стабура, труба над домом, из которой поднимался легкий дымок. На столбах изгороди горели огни.
– Смотри, это Оддню и Кальв вывесили фонари, чтобы осветить нам путь, – обрадовалась Вильгельмина.
Буски убежал вперед – ему не терпелось скорее оказаться дома. Торлейв шел за Вильгельминой, продолжая чувствовать все тот же взгляд между лопатками. Несколько раз он оборачивался, но дорога за спиной казалась совершенно пустынной.
Они уже поднимались на остров, когда Торлейв обернулся в последний раз. Лес на том берегу стоял, скованный холодом. Было темно, луна еще не вышла из-за гор. Северное сияние погасло, зато высыпало множество мелких звезд. В их ясном свете снег точно сам светился от края и до края – на холмах и в долине. И в этом бледном сиянии на самой кромке берега стоял крупный темный зверь. Поджарый силуэт его отчетливо вырисовывался на фоне сугробов.
«Иисусе, будь милостив!» – взмолился Торлейв про себя, вслух же сказал только:
– Поторопись, Вильгельмина, друг мой! Представь, как волнуется теперь Оддню.
– Да вон она, я вижу ее, – ответила Вильгельмина. – Вон, у калитки, машет нам рукой.
Торлейв обернулся снова. Зверь не двигался, не пытался их преследовать. Возможно, его напугал факел в руке Торлейва или огни фонарей.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?