Читать книгу "Суд сердца. Романы М. Вороновой. Комплект из 2-х книг"

– Что это, зачем?

– Возьми-возьми.

Виталик быстро поставил пакет к ногам Шубникова, сел в машину, завелся и поехал.

В пакете обнаружились две бутылки коньяка, на первый взгляд неплохого. Шубников хотел бросить их вслед Виталику, но рука не поднялась. Сначала из-за нежелания усеивать двор осколками стекла, а потом стало жалко. Пусть будет на всякий случай, ведь всем известно, когда бросаешь курить, в доме должна быть пачка сигарет, тогда не так хочется затянуться. С выпивкой должен действовать тот же принцип. Тем более это подношение от Виталика, к нему даже прикасаться противно. Пусть стоит как тренажер для силы воли.

Еще не открыв глаз, он понял, что проснулся не дома. Сквозь шум в голове и тошноту слышались совсем чужие звуки. Вода шумела слишком близко, и утренний свет пробивался сквозь закрытые веки с другой стороны, а от подушки пахло утюгом и свежестью. Шубников полежал, кое-что вспомнил, похолодел от ужаса и с трудом приоткрыл один глаз. Но нет, последняя надежда не оправдалась, вместо родных обшарпанных стен он увидел почти прямо над головой потолок с тарелкой вместо люстры. С кусочка стены, который он мог обозревать, не поворачивая голову, на него смотрели девочка в старинном платье с пелеринкой и маленький мальчик, задумчиво подперший щечку пухлым кулачком. Обе фотографии были совсем бледные, цвета кофе с молоком, и мысль, что оба ребенка давно состарились и умерли, опечалила его даже сквозь жестокое похмелье.

Шубников с трудом сел, думая, что голову хорошо бы залить гипсом, чтоб не раскололась, натянул брюки и, шатаясь, вышел на кухню, где Клавдия Константиновна варила кофе в медной турке, ослепившей его своим блеском.

– О! – сказала Клавдия весело и безжалостно, как человек, не изведавший похмельных мук. – Доброе утро.

– Хум хау.

Усадив его на табуреточку в углу, медсестра подала Шубникову стакан воды и мокрое холодное полотенце. Расцветка была в клеточку, и, расправляя полотенце у себя на голове, Шубников подумал, что похож на Ясира Арафата.

– Предвосхищая ваш немой вопрос, сразу скажу, нет, Александр Васильевич. Ничего не было.

– Жаль.

– Хум хау.

– Я бы засмеялся, если бы мог. Вообще я все помню. Ну почти.

– Хорошо.

Шубников слегка лукавил. Он помнил, как выпил бутылку почти залпом, едва переступив порог комнаты, немедленно открыл вторую, и тут его посетила мысль, что он собирался к Клавдии пить чай с тортиком. Сказано – сделано, и он отправился к ней пешком, прихлебывая из горла по дороге. Удивительно, как его на этом славном пути не остановили милиционеры, в последнее время забирающие с улиц всех мало-мальски подвыпивших людей, а еще страннее, как он с двумя пузырями во лбу дошел до цели, а не упал по дороге замертво. Помнил еще, как Клавдия Константиновна стелила ему, как взмахнула пододеяльником, будто парус хлопнул на ветру, даже почудился аромат моря и детства.

– А вы где спали?

– На раскладушке.

– Простите…

– Ничего, мне даже приятно, что вы решили меня навестить. Я овсянку сварила, будете?

– А поправиться нет ли?

Она покачала головой:

– Есть, но я не дам, Александр Васильевич. Терпите.

– А смысл?

– Терпите, – повторила Клавдия и со стуком, показавшимся ему очень громким, поставила на стол тарелку овсяной каши. Вареньем на ней были нарисованы глазки и улыбка. Шубников подумал, что если бы его медсестра была милосердной, как полагается женщинам ее профессии, то изобразила бы трагическую маску.

– Чуть-чуть.

– Нет, Александр Васильевич, это ваше достижение я вам профукать не позволю. Терпите на сухую. Каша без молока, ешьте, должно помочь.

Он съел ложку, потом другую. Странно, но каша не упала камнем в желудок и не рванулась обратно комком колючей проволоки. Или коньяк был вчера действительно очень хороший, или действует волшебная аура Клавдии.

– Слушайте, а я бы мог вас вчера в бессознанке убить или взять силой, – буркнул он.

Клавдия засмеялась:

– Нет, Александр Васильевич, извините, но не могли.

– Я серьезно. Знаете, с детства как-то знаешь, что выпить – это доблесть для мужика. Вроде тебе не говорят это прямо, но ты в курсе, что водка дает отвагу и силу, помогает преодолевать препятствия и даже решать научные проблемы. Стаканчик замахнул, прилег, и сразу раз, тебе таблица Менделеева приснилась. Не пьют только больные, трусы и стукачи, а настоящие герои закладывают за воротник будьте-нате. Ну а когда понимаешь, что это неправда, то уже поздно. Ты в капкане. И тут либо ногу себе отгрызать, либо так и сидеть.

– Кашу пока ешьте, а ногу вы себе еще успеете отгрызть. И поспешите, Александр Васильевич, мне сегодня во вторую смену, а вам через полчаса выходить. Вам же в суд.

Шубников хотел было попросить Клавдию позвонить в суд и наврать, будто он тяжело заболел, например, холерой, но вспомнил симпатичную судью и сразу передумал. Это в хирургии можно, если нет второго ассистента, сделать операцию вдвоем, а в правосудии не так. Если положено два народных заседателя, то два и должно быть, иначе процесс признают недействительным. Так что надо идти, и так уж он покуролесил достаточно, пусть хоть преступники и судьи от его алкоголизма не страдают.

* * *

Всю неделю дождило, но в пятницу утром сильный и промозглый ветер неожиданно принес на своих крыльях ясную погоду и улетел, оставив ленинградцам тихий и по-летнему теплый денек. Ирина не очень любила это коварное время, потому что не знаешь, как одевать детей. Налегке простудятся, а в шерстяных свитерах и курточках вспотеют, и не дай бог ты напялишь на ребенка хоть на полнитки больше, чем другие мамаши, и на детской площадке он окажется одет теплее других ребят, это страшнейший удар по репутации. Сейчас у Ирины небольшое окно спокойствия, ибо Егор уже повзрослел, а Володя еще несмышленый, но очень скоро сообразит, что к чему, и начнутся покровосдирающие сцены. «А Петька без свитера!», «А Машка без жилетки!». И в качестве апофеоза сквозь зубы: «У нас в группе НИКТО не носит шерстяные носки!».

Ирина не хотела ехать на дачу, но, послушав прогноз, решила, что ранний подъем в субботу и электричка того стоят. За городом погода как-то определеннее, лучше понимаешь, тепло или холодно.

За неделю пейзаж вокруг сильно изменился. Опушка леса напоминала пестрый туркменский ковер, со всеми оттенками от зеленого до багряного, и крыльцо дома было все усыпано палой листвой, тихо и печально шуршащей под легким ветерком. Цветы, которые Ирина пожалела срезать, пожухли и увяли, и высокие стебли конского щавеля, растущие за участком на диком поле, стояли, будто ржавая арматура.

Дом за неделю выстыл, и хоть не наполнился еще тяжелым ледяным холодом, все равно надо было срочно его протопить.

Кирилл занялся печкой, Егор умчался на разведку, вдруг приехал кто-то из дачных друзей, а Ирина с Володей пошли смотреть ежиков и вообще инспектировать окрестности.

Однажды они действительно видели за баней ежа, и это произвело на Володю такое впечатление, что он постоянно проверял, не появится ли снова его колючий друг.

Когда печка разгорелась, Ирина принесла с колонки небольшое ведро воды и принялась готовить суп из привезенной с собой курицы, поглядывая, как в саду Кирилл играет с сыном.

Как все-таки хорошо на природе, и как коротки эти минуты умиротворения… Вдруг Ирина с острой жалостью подумала о Веронике Павловой, которая, наверное, тоже бывала безмятежно счастлива, несмотря на страх умереть в родах.

Если бы не ужасное стечение обстоятельств, сейчас молодая женщина сидела бы на точно такой же веранде, восхищаясь пышными красками золотой осени, и прислушивалась к новой жизни, появившейся у нее внутри.

Ирина поежилась, сообразив, что дача Валерии Михайловны, где жила Вероника перед смертью, находится в пятнадцати километрах, на следующей станции, и что они с Вероникой могли встречаться в райцентре, в универмаге, например, или на почте. «Столкнулись, может быть, возле газетного киоска, улыбнулись друг другу и разошлись, а через два месяца мне пришлось судить твою убийцу, – пробормотала Ирина, – как все-таки хорошо, что нам не дано предвидеть будущее».

Выйдя в сад проверить, не холодные ли ручки у Володи, она остановилась посмотреть в высокое небо, ясное и бледное. Хочется поверить, что душа Вероники и ее нерожденного ребенка сейчас где-то там, в горних высях, но правда в том, что молодой женщины просто больше нет.

Ирина вернулась к плитке и помешала суп. Немножко накипи выплеснулось на раскаленную докрасна спираль, зашипело и запахло пеплом. Ирина поморщилась. Она знала за собой эту дурацкую черту: во время процесса, видя перед собой не абстрактного преступника, а живого человека, она до последнего сомневалась в его виновности, а когда вина была железобетонно доказана, искала смягчающие обстоятельства. Не для того даже, чтобы вынести более мягкий приговор, она и так была очень снисходительная судья, а просто хотелось знать, что искра добра живет в каждой душе и никто, пока жив, не пропал окончательно. Зато потом, когда решение было уже вынесено, Ирина начинала думать о жертве, сочувствовать и представлять, как сложилась бы жизнь человека, если бы не была грубо и насильственно пресечена, и не слишком ли малое наказание она назначила за непрожитые годы. Обещала себе в следующий раз быть более строгой, но стоило посмотреть подсудимому в глаза, как все повторялось.

«Нет, в этот раз никакой ошибки я не совершила, – прикрикнула Ирина сама на себя, – решение правильное, а если вдруг и нет, все равно лучше оправдать виновного, чем осудить невиновного. Будем утешать себя этой жиденькой гуманистической истиной».

На свежем воздухе Ирину разморило, и когда суп сварился, она взяла побольше пледов, устроила себе на веранде гнездо в кресле-качалке и задремала, думая о том, как это здорово, когда дома, если тебе хочется спать, то ты и спишь, смело и свободно, а не украдкой, втягивая голову в плечи и каждую секунду ожидая окрика: «Лентяйка! Ишь разлеглась! А ну поднимайся!».

После замужества она долго привыкала к тому, что дома не надо непрерывно тянуться во фрунт, и не потому, что тебе снисходительно прощают твои несовершенства, а потому, что не надо, и все. Очень долго не верила, что ее можно любить просто за то, что она есть, а не за вкусную пищу, чистый дом и подтянутый внешний вид, и еще дольше не могла поверить, что выручать друг друга – это просто и естественно, как дышать. Что когда Кирилл забирает Володю из яселек и варит суп, он это делает не для того, чтобы не делать чего-то другого, искупить былые грехи или получить индульгенцию для будущих, а просто так. И рядом с ним она в конце концов научилась жить просто так, не заслуживая, не доказывая, а просто в любви и заботе.

Разбудили ее громкие голоса – это приехали Зейда с Гортензией Андреевной, несчастные страдальцы, вынужденные трудиться по субботам.

Из Витиного рюкзака раздавался красноречивый звон, а учительница привезла огромный пирог с капустой, так что, в принципе, суп можно было и не варить.

Ирина вскочила, чувствуя себя бодрой и отдохнувшей, хотя по часам выходило, что спала она всего пятнадцать минут.

– Витя, а где Яночка? – спросила она, расцеловавшись с Гортензией Андреевной, – уже хочется с нею пообщаться в неформальной обстановке.

– Та… – Зейда махнул могучей рукой, но Ирина не отставала.

Весной у Зейды начался серьезный роман с юной следовательницей Яной Подгорной, прославившейся тем, что она с риском для жизни задержала опасного преступника. Лучше начать карьеру можно, только родившись в семье министра внутренних дел, и Ирина искренне надеялась, что у Яны все сложится отлично, она не пропустит своего шанса, но была уверена, что первым делом девушка устроит личную жизнь и дальше будет действовать уже под фамилией Зейда. Только время шло, а свадьба все откладывалась по причине, больше актуальной для прошлого века, чем для нынешних дней. Выходить замуж Яне запрещали родители. В принципе, их можно было понять, ибо Витя по сути прекрасный человек, а по формальным признакам кошмар любого отца. Деревенский, без ленинградской прописки, да еще и хохол, что может быть хуже для интеллигентной семьи коренных петербужцев?

По классической схеме был поставлен ультиматум «или мы, или он», и домашняя девочка Яна заметалась между двух огней. Она любила Витю, но порвать с родителями было для нее немыслимо. Так пока и жили в состоянии холодной войны и неустойчивого равновесия. Витя пытался доказать, что он достоин руки, а Яна наводила мосты дружбы, которые злостно подрывались со стороны старшего поколения.

Вчера Зейда отправился смягчать отцовское сердце с помощью прекраснейшего самогона, чистейшего, как слеза девственницы (в рюкзаке возьмите контрольный образец).

Вручив будущему тестю этот нектар богов, Витя сказал, что его батя гений самогоноварения, а Янин папа бутылку милостиво взял, но как бы в пространство процедил известную истину, что природа, сотворив гения, отдыхает на его потомках. Решив не переводить беседу из абстрактной плоскости на личности, Зейда согласился с этим постулатом, но тут включилась Янина мама, вылила творение гения в раковину и вопросила у космоса, как ее родная дочь может встречаться с человеком, для которого распитие самогона является нормой жизни. Он бы еще шмат сала в газете принес.

– А я принес, – хмыкнул Витя, – но доставать не стал, раз така справа.

В общем, Зейда был в очередной раз изгнан из дому, Яна ушла с ним, но чувство вины так придавило ее, что выходные она решила провести с родителями, умоляя о прощении и доказывая, что суженый не так плох, как кажется на первый взгляд.

– Бедный, – улыбнулась Ирина, – тебе не позавидуешь.

– Та… – махнув рукой, Витя плюхнулся в кресло-качалку и закрыл глаза, – на мне природа отдохнула, а я на природе отдохну. Янку жалко.

Ирина вдруг поняла, что смущало ее в течение всего процесса, нахмурилась и схватилась рукой за лоб, чтобы не упустить мысль.

Гортензия Андреевна кашлянула:

– Позвольте, Витенька, дать вам стариковский совет. Вы знаете, что я обеими руками за почитание родителей, но когда человек ставит тебе ультиматум «или я, или что-то», обязательно нужно выбрать «что-то».

– Да? – услышав это, удивилась Ирина.

– Да, Ирочка. Если и есть исключения из этого правила, то мне они не известны. Принимая новый класс, я на первом родительском собрании говорю, что ультиматумы ставить нельзя. Или делай уроки, или ты мне не сын, – не педагогический прием, а наглый шантаж, и применять его нельзя. Запрещено.

– Эдак вся советская педагогика схлопнется, – буркнула Ирина.

– Ничего, выдержит. Вы же как-то обходитесь без него с Егоркой и Володенькой, и другие обойдутся, – Гортензия Андреевна решительно развязала толстую веревку, схватывающую горловину ее маленького рюкзачка, и достала бумажный кулек. – Так, товарищи, по дороге на электричку я купила чудесные помидоры, давайте сделаю салат.

– Отдыхайте, вы же прямо с работы. Витя, – скомандовала Ирина, – пусти Гортензию Андреевну в ее любимое кресло.

– Та я просто погрел…

– Без тебя уже нагрели, я все утро в нем проспала. Ты принеси себе шезлонг с чердака, Витенька.

– До Кирилла пойду.

Зейда утопал, а Ирина закутала Гортензию Андреевну в плед, раскачала слегка и собралась резать салат, но учительница окликнула ее:

– О чем задумались, Ирочка?

– Так…

– Ничего не случилось?

Ирина покачала головой. В самом деле, что за чушь ей приходит в голову! Природа отдохнула, надо же. Никакой это не научный факт, а обывательские и злопыхательские заблуждения. Когда сын академика становится академиком, приятнее думать, что он дурак и возвысился исключительно по блату, а не потому, что к хорошим генам и хорошему воспитанию прилагались усидчивость и трудолюбие. В общем, истина весьма спорная, но некоторые способности действительно передаются по наследству. Например, музыкальный слух. Когда Егора принимали в музыкальную школу, педагог прямо спрашивала, как с этим делом обстоит у старших поколений, и Ирина честно рассказала, что у отца был абсолютный слух, им с сестрой передался похуже, но тоже вполне приличный, а племянник вообще не хочет учить нотную грамоту, потому что безошибочно подбирает современные песни на гитаре и на фортепиано по слуху, а к большему не стремится. Если уж на то пошло, то у Бетховена и Моцарта отцы тоже были музыкантами. Существуют династии художников, например, разветвленное семейство Бенуа, подарившее миру целую плеяду видных деятелей изобразительного искусства, у Айвазовского сын, кажется, тоже стал живописцем.

А есть и совершенно другие судьбы… Как ни относись к советской власти, как ни ругай, как ни крути колесико радиоприемника в поисках вражеских голосов, одного у советского государства точно не отнять. Это всеобщее среднее образование. Интересно, понимают ли нынешние интеллигенты, смакуя новости от радио «Свобода» и называя свою родину империей зла, что, если бы эта империя не выучила их родителей, сейчас бы они убирали навоз в коровнике, из культурного багажа имея в голове только «Отче наш». Те же самые родители героической Яны Подгорной. Зейда им, видите ли, не подходит, ибо у него крестьянские предки. Ирина выглянула в окно. Витька уже что-то копал возле калитки, и даже издалека, и сквозь брезентовую ткань ветровки было видно, как перекатываются по спине могучие мускулы. «Да от такого рожать и рожать, – хмыкнула она, – настоящий Геркулес, чтобы на каждом мужике так природа отдыхала. И, кстати, папа у него очень умный, если бы не война, сейчас бы самолеты проектировал, а не самогонные аппараты собирал. Хотя мой долг, конечно, прочесть Витьке небольшую лекцию о политике партии по части алкоголя и настоятельно рекомендовать его отцу ликвидировать свою алхимию от греха подальше или перевести на безалкогольные рельсы».

Ладно, это она отвлеклась, подумать над неразрешимым вопросом, что важнее, наследственность или воспитание, можно как-нибудь на досуге, дело в другом. Семейство Гаккель, без сомнения, состояло из одаренных людей, но все они тяготели к литературному творчеству и науке, не посвящая себя другим видам искусства. Юлия Гаккель написала, по общему признанию, лучший с точки зрения подачи материала учебник по рентгенологии, сам академик тоже оставил после себя книгу мемуаров, которую Филипп с Валерием готовили к публикации, ну а про старшего сына и говорить нечего. В нем литературный талант умножился и развился. Валерия Михайловна, по словам ее начальника, была графоманкой, но все равно ведь занималась писательством, а не пела и не рисовала.

Откуда в этой литературной семье появился ребенок с абсолютным слухом? Ладно, допустим, Гаккелям медведь на ухо наступил, но они были меломаны, все время слушали пластинки, посещали консерваторию и Кировский театр, Коля с пеленок приучился к музыке и развил в себе слух. Но ведь нет, досуг Гаккели посвящали чтению и кино, а кроме того, первые годы жизни Коля провел в Таджикистане, по месту службы отца, где для услаждения детских ушей имелись только строевые песни да концерт по заявкам радиослушателей на «Маяке». И ведь музыкальность у него не для себя, а такого уровня, что Николай Гаккель первый специалист на всем полуострове. Он не только заведует музыкальной школой, для чего хватило бы способностей администратора, но и дает концерты, ставит музыкальные номера в местном театре, словом, востребован на двести процентов, чего с посредственностями обычно не случается. Откуда же дар?

– Ирочка, я вижу, вас что-то тревожит, – мягко заметила Гортензия Андреевна, выбираясь из качалки, – поэтому давайте все-таки я сделаю салат, пока вы в задумчивости не порезали себе пальцы.

Она взяла нож, а Ирина сгорбилась в углу на табуретке.

Мысль не только глупая, но попахивает евгеникой. Во-первых, можно обладать абсолютным слухом и не любить музыку. Такие люди есть, и среди них уникальные врачи, которые по стуку сердца и шуму дыхания безошибочно диагностируют болезни, при этом слушают максимум Аллу Пугачеву. Возможно, Филипп Николаевич или его отец как раз из таких.

Или нет, потому что Коля был, наверное, единственным ребенком в Советском Союзе, которого не водили поступать в музыкальную школу, дар его обнаружился случайно. И как, интересно, отреагировали родители, в частности мать, когда выяснилось, что сын обладает совершенно не свойственным для семьи даром? Не вспомнила ли Валерия о своем приступе помешательства в роддоме?

Впрочем, это не имеет ни малейшего отношения к процессу. Заседатель Шубников прав, патологический аффект был, доказан, от уголовной ответственности Валерия освобождена, а дальше работа психиатров.

– Ира, в чем дело? – окликнула Гортензия Андреевна, – не хотите, не говорите, конечно, но мне страшно смотреть на ваш отсутствующий вид.

– Просто задумалась.

– Не так уж и просто, как я погляжу.

– Ой, ладно!

Ирина рассказала Гортензии Андреевне о процессе над Валерией Гаккель, тщательно лавируя между тайной следствия и тайной совещательной комнаты.

Когда она закончила свою невеселую повесть, старая учительница нахмурилась и поправила свою башнеобразную прическу.

– Заправим подсолнечным маслом?

Ирина пожала плечами:

– Сметаны все равно нет.

– Ах, Ирочка, всегда есть третий вариант. Почти всегда. Например, можно сделать с сахаром и лимонным соком.

– Нет уж, давайте по классике.

Кивнув, Гортензия Андреевна взяла четырехгранную бутылку из-под джина, в которой Ирина держала масло с незапамятных времен, но этикетка с красным человечком еще не стерлась. Вдруг вспомнилось, как она девочкой любила ходить с этой бутылкой в гастроном и смотреть, как через стальную, чуть помятую сбоку воронку, в точности как шапочка Железного Дровосека, продавщица специальным цилиндрическим черпаком наливает тягучую и пузырчатую, как янтарь, жидкость, а от огромного бидона пахнет летом и семечками.

Заправив салат строго по науке, сначала посолить и перемешать, чтобы кристаллики растворились, и только потом масло, Гортензия Андреевна сняла фартук и села напротив Ирины.

– Что ж, придраться действительно не к чему, – вынесла она вердикт, – картина преступления восстановлена добросовестно, и вы приняли абсолютно верное решение.

– Правда?

– Ну разумеется. Валерия Михайловна проявила явные признаки сумасшествия, и думаю, что заявление о подмене ребенка – первый симптом ее шизофрении, ну а если и нет, то в нашем случае это не имеет значения. Осталась только одна малюсенькая ложечка дегтя. Буквально одна молекула… – Гортензия Андреевна вздохнула. – Следователь не выяснил, о чем бедная Вероника Павлова собиралась поговорить с первой женой своего мужа.

– Насколько я помню, он пытался, но Вероника погибла, не успев ничего сообщить Валерии, и никто другой в ее окружении тоже ничего не знал.

– Так-таки и не успела? Нет-нет, Ирочка, – поспешила добавить Гортензия Андреевна, – это я шучу, потому что действительно надо быть полной идиоткой, чтобы симулировать психическое заболевание в подобных обстоятельствах. Умопомрачение у бедной женщины имело место, и решение вы приняли верное, но смотрите, какая история. Валерия Михайловна поддерживает дружеские отношения с бывшим мужем и его новой супругой. Они встречаются, иногда все вместе, порой по отдельности, Валерия помогает молодой женщине принять свою беременность. Рискну предположить, что они не были стопроцентными трезвенниками, порой Валерия Михайловна угощалась рюмочкой чего-нибудь вкусненького, и это происходило без всяких последствий, тихо-мирно, идиллично, просто именины сердца. Почему психоз развился у бедной экс-мадам Гаккель именно в тот день, когда Вероника хотела сообщить ей что-то важное?

– По версии Валерии Михайловны, та просто снова забоялась рожать.

– Да, и настолько сильно, что поехала в город. Вы помните, Ирочка, какая погода стояла в тот день?

Ирина засмеялась:

– Конечно нет!

– А я помню, что весь июнь было довольно жарко даже для меня, а для беременной дамы двадцать пять градусов воспринимаются как зной и духота. Это какой же силы надо иметь фобию, чтобы дачное приволье променять на раскаленный каменный мешок, и ради чего? Утешений, по сути, посторонней женщины, которая, очень может быть, притворяется любезной, а втайне ненавидит тебя за то, что ты увела ее мужа.

– Кстати, вот вам и ответ! Жара способствовала развитию патологического опьянения, вот и все.

– Дай бог, если так, – Гортензия Андреевна вздохнула, – мне, увы, не пришлось испытать всех прелестей интересного положения, но вы имеете в этой области солидный опыт, так скажите мне честно, стронулись бы вы с дачи в дикую жару без веской причины?

– Я-то нет, но Вероника была автомобилисткой.

– На мой взгляд, тоже довольно сомнительное удовольствие – провести целый час в раскаленной железной коробочке. И ради чего? Чтобы тебе подтерла сопли, по сути, чужая тетка? Впрочем, Ирочка, теперь это риторические вопросы. Любопытно, конечно, но ведь так с большинством дел. Очень редко когда получается выяснить все до донышка, всегда остаются мелкие загадки, несоответствия, несостыковки. Главное, что у вас было достаточно информации для справедливого решения. Вы сделали все правильно, не терзайтесь.

* * *

После недели в суде Шубников неожиданно понял, что соскучился по работе. Странно, он всегда презирал поликлинических врачей, считая их не то чтобы совсем дураками, но некими пингвинами от медицины. Формально птицы, только крылья для клинического полета мысли атрофированы.

Потом жизнь его разрушилась, он стал презренным человеком на презренной работе и воспринимал ее как каторгу, тягостную повинность, куда вынужден ходить, чтобы покупать на что-то выпивку и не загреметь за тунеядство.

Интересных случаев за все время работы было раз-два и обчелся, а закон перехода количества в качество здесь почему-то не работал, двадцать вскрытых за день гнойников не могли заменить ему одну резекцию желудка.

А в воскресенье вечером обнаружил, что не хочет в суд не просто потому, что в принципе никуда не хочет, а соскучился по своей дурацкой поликлинике. По пикировкам с главврачом, по очереди, «раскидать» которую до конца рабочего дня считалось шиком и делом чести, даже такую мутную процедуру, как продление больничного листа у начмеда, захотелось ему выполнить. Но главное, это Клавдия Константиновна. Без ее занудства жизнь в последнее время стала Шубникову не мила.

Он даже был готов сам писать направления на ВТЭК, бессмысленные и длинные простыни, заполнение которых спихнул на Клавдию в самом начале своей карьеры. Она несколько раз повторила, что это врачебная обязанность, но Шубников нахамил, и интеллигентная медсестра предпочла дополнительную нагрузку, лишь бы только не получать больше оскорблений. Теперь ему было за это стыдно.

И не только за это. Позорный загул окончательно подорвал его авторитет в глазах Клавдии, и судья заметила, что он сильно не в себе. Хорошо, что они разбирали простые дела, с которыми Ирина Андреевна справлялась без его помощи, но все равно она поняла, что имеет дело с подзаборным алкашом, старалась сидеть подальше от него и больше не спрашивала совета. От этого стало грустно, хотя ему ли привыкать к всеобщему презрению.

По дороге домой он купил бутылку водки. Отстоял очередь среди таких же потерянных, как он сам, уговаривая себя уйти из магазина, но не смог, пока не получил из грязноватых рук с ободранным лаком на ногтях искомое счастье.

Бутылки хватило на четыре для, и Шубников решил, что для него это уже большая победа.

Он принял душ, побрился, чтобы не тратить время утром, достал чистую рубашку, убедив себя, что не такая уж она и мятая, в последний раз убедился, что бутылка пуста, и решил лечь, пока клонит в сон, но только расстелил диван, как соседка позвала его к телефону.

Шубников удивился – ему давно никто не звонил.

Он сразу узнал голос Мити Андреева, судмедэксперта с процесса Гаккель, и поморщился. Еще один любитель посмаковать чужие поражения.

– Чего хотел? – буркнул Шубников.

– Да ничего, Сань. Просто рад был тебя видеть, а то слухи уже пошли, что ты…

Митя замялся.

– Почти, но не совсем, – хмыкнул Шубников, не уточняя, имел в виду приятель, что сдох или что спился.

– Я правда рад! Давай, может, соберемся с мужиками? А? Вспомним былые деньки…

Шубников поморщился, как от зубной боли:

– Я и так все помню.

– Давай, Сань.

Чтобы старый приятель отвязался, Шубников сказал, что как-нибудь можно, и повесил трубку.

От мысли, что общительный Митя уже растрепал всем друзьям, как гениальный Саня Шубников рванул в Афган за карьерой, а привез только алкоголизм, сонливость прошла напрочь. Он вернулся в комнату, в последний раз потряс пустую бутылку, полежал на диване, но какая-то непреодолимая сила заставила его одеться и отправиться на улицу в поисках алкоголя.

Шубников не отрицал, что отправился в Афганистан за карьерой, но все-таки не только за ней. Лиза была совсем маленькая, Маша злилась, не пускала его, кричала, что он и так гениальный хирург и не должен погибать на никому не нужной войне, чтобы доказать свое право жить достойно. И он не мог ей объяснить, что есть такая вещь, как воинский долг, а мямлил что-то про чеки, про повышение в звании, про адъюнктуру и диссертацию.

У Виталика через родителей были выходы на начальника академии, он предложил выхлопотать ему какое-нибудь другое назначение, но Шубников отказался, и этого Маша ему простить так и не смогла.

Прослужил в Афганистане полгода, вернулся без единой царапины с практически готовой кандидатской, и казалось ему, что, заглянув в лицо смерти, он научился ценить жизнь и теперь будет каждый день счастлив, но не вышло.

Нашлись добрые люди, доложили, что жена закрутила роман с Виталиком. Он не поверил слухам, и надо было промолчать, притвориться, будто он ничего не знает, и все у них с Машей в конце концов срослось бы, но Шубников спросил. Жена сказала, что измены не было, но Виталик помогал. И от этого ему стало почему-то еще противнее, чем если бы она изменяла по-настоящему, и страх, который он гнал от себя в Афгане, настиг его здесь. Стал мучить сон про каменную смерть, всегда один и тот же, он просыпался, шел в кухню курить, а внутри было пусто и холодно от сознания, что он скоро умрет.

Шубникову было стыдно, что он оказался трусом, а пережитые опасности вывернули его душу наизнанку, и однажды ночное пробуждение стало таким невыносимым, что он допил водку, оставшуюся после Машиного дня рождения.

Пьянство быстро превратилось в привычку, но Шубников долго еще не видел в нем ничего плохого. Человек имеет право расслабиться после трудового дня, сто грамм полезно для пищеварения, и вообще у алкоголиков не бывает атеросклероза (эта байка, не имеющая ничего общего с действительностью, была когда-то запущена в неокрепшие умы слушателей профессором патанатомии, и верили в нее очень охотно).