Текст книги "С человеком на борту"
![](/books_files/covers/thumbs_240/s-chelovekom-na-bortu-37985.jpg)
Автор книги: Марк Галлай
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Впрочем, бывало и так, что от проявлений его юмора окружающие поёживались. Однажды перед входом в столовую, ту самую столовую «люкс», о которой я уже рассказывал, встретились несколько человек: Королев, Парин, два или три работника космодрома и приезжие, вроде меня.
После почти традиционной непродолжительной задержки, вызванной тем, что Королев и Парин пытались протолкнуть друг друга первым в дверь, вся компания оказалась внутри столовой. Здесь у самого входа стоял умывальник – несколько старомодное сооружение дачного типа: с миниатюрным краником и массивной мраморной доской, за которой располагался бачок с чистой водой. На подставке умывальника всегда лежал кусок ароматного туалетного мыла (столовая-то была все-таки «люкс»). Но в тот день, о котором идёт речь, вместо туалетного мыла почему-то был положен серый кусок мыла хозяйственного.
– Не люблю я этого мыла, – заметил Парин, намыливая руки. – Тюрьму напоминает…
Королев охотно подтвердил закономерность подобных ассоциаций и несколько развил затронутую Париным тему, чем слегка шокировал часть принадлежащих к различным ведомствам свидетелей этого содержательного обмена мнениями.
Обращала на себя внимание манера Парина говорить о проблемах, которые принято называть глобальными, в очень простом, деловом, почти домашнем тоне. Чувствовалось, что он на эти темы много думал и многое о них знает. Зашла, например, речь о раке, от которого незадолго до того умер человек, хорошо знакомый большинству собравшихся на космодроме. А надо сказать, что с проблемой лечения рака, точнее, с некоторыми публикациями о первых полученных в этом направлении результатах были связаны большие неприятности, свалившиеся в своё время на Василия Васильевича как академика-секретаря Академии медицинских наук, – вплоть до судебного приговора, назначившего ему – «на полную катушку» – 25 лет заключения, из которых семь он отбыл. Я подумал, что вряд ли он захочет поддержать разговор на эту небезболезненную для него тему. Но он поддержал:
– Что-то очень уж много пишут сейчас, что, мол, вот-вот научатся лечить раковые заболевания.
– А что, Василий Васильевич, разве это не так? Вот недавно писали, кажется, в журнале «Здоровье» или ещё где-то, что эксперимент с мышами показал…
– Вот то-то и оно, что с мышами! А человек, знаете ли, существо совсем другое, не мышь.
– Ну а как вы все-таки считаете, когда научатся лечить рак?
– Нет уж, от гадания, сделайте милость, увольте.
– А все-таки. Хотя бы приблизительно.
– И приблизительно не знаю. Знаю одно: неясного в этом деле куда больше, чем ясного… Работы здесь непочатый край. Думаю, что уж во всяком случае лет на пятнадцать—двадцать хватит.
Со времени этого разговора, в ходе которого дотошные собеседники все-таки выдавили из Парина какую-то цифру, прошло уже больше названных им двадцати лет. К сожалению, его высказанный с огорчением, но вполне уверенным тоном прогноз не оказался чересчур пессимистическим. Он знал, о чем говорил.
…Семён Ариевич Косберг, с которым мы жили в соседних комнатах гостиницы «люкс», пришёл, как и многие другие главные конструкторы, в космическую технику из авиации. Лётчики хорошо знали разного рода насосы и топливную аппаратуру, созданные в руководимом им коллективе. И вот неожиданно для многих, знавших его раньше, он выступил в роли конструктора двигателей верхних ступеней космических ракет-носителей. Тех самых ступеней, которые завершают разгон космического корабля до невиданных ранее скоростей, необходимых для дальнейшего полёта по законам небесной механики – без приложения дополнительной энергии. В сущности, именно эти ступени делают космический корабль космическим.
Незадолго до моего первого появления на космодроме, в одном из предыдущих пусков, на двигателе третьей ступени обнаружились какие-то неполадки. Совет главных конструкторов поручил Косбергу «разобраться и устранить».
И вот между текущими делами очередного пуска Государственная комиссия слушает отчёт Семена Ариевича о проделанной работе.
Да, непростое это дело – разобраться и устранить!.. Перед слушателями был развернут целый веер гипотез – предположений о возможных причинах злополучных неполадок. Потом пошли эксперименты, в значительной своей части очень тонкие и остроумные, разделившие первоначальные гипотезы на две части: подтвердившиеся и опровергнутые. Так родилось чёткое представление о физике обнаружившихся явлений. Ну а дальнейшее было, как говорится, делом техники: физика явлений породила конструктивные мероприятия, затем в ход пошла технология и, наконец, как завершение всего – огневые испытания. Испытания многократные, дотошные, в условиях заведомо более жёстких, чем те, в которых двигателю придётся работать в реальном полёте.
Вообще говоря, такая схема ничего принципиально нового собой не представляла. Именно так расшиваются обнаруживающиеся узкие места в авиации, да и, наверное, в других отраслях техники.
Но доклад Косберга произвёл на меня впечатление своей чёткостью, определённостью, глубокой уверенностью докладчика в том, что больше таких неполадок не будет и быть не может, а главное – масштабом сделанного.
– Работа проведена большая, – резюмировал общее мнение Королев.
И это лаконичное замечание означало многое: и санкцию на использование третьей ступени в последующих пусках, и отпущение грехов конструктору означенной ступени, за неполадки в работе которой он – будьте покойны – успел получить от Королева в своё время полную порцию громов и молний.
Интересно, что, в отличие от большинства других приметных на космодроме людей, Семён Ариевич в частной обстановке – в гостинице или во время хождений по бетонке – вопросов техники или, тем более, высокой науки почти не касался, явно предпочитая темы вполне житейские – от анализа погоды текущего года (подобной которой почему-то почти всегда «не припомнят старожилы») до проблем гастрономических, в которых был большим знатоком и обсуждение которых чаще всего начинал словами: «А хорошо бы сейчас съесть…» – и развивал далее своей хрипловатой скороговоркой мысль в том, что именно хорошо было бы сейчас съесть, с таким вдохновением, что у слушателя действительно возникало острое желание немедленно отведать упоминаемые оратором яства. Лишь впоследствии я узнал, что сам наш соблазнитель был, если можно так выразиться, гурманом-теоретиком: врачи предписали ему строгую диету.
В.В. Парина, А.М. Исаева, С.А. Косберга уже нет в живых, но они навсегда останутся в нашей памяти среди самых интересных и значительных людей, с которыми ассоциируется в сознании та неповторимая весна.
Я не раз замечал, что специалисты в какой-то конкретной области науки и техники, как правило, относятся с известным скептицизмом к литературе, живописующей их профессию или хотя бы соприкасающейся с тем, что представляет для этих специалистов основное содержание их жизни. Врачи, в своём большинстве, довольно прохладно воспринимают романы, повести и рассказы о врачах, учителя – об учителях, геологи – о геологах и так далее.
И вот на фоне этой давно замеченной мною (хотя и непростой для объяснения) антипатии особенно удивительной показалась мне явная популярность, которой пользовалась на космодроме всяческая фантастика.
В короткие свободные минуты её охотно читали.
Нарасхват шли книги Станислава Лема, братьев Аркадия и Бориса Стругацких, Ивана Ефремова…
Обнаружив эту симпатичную аномалию читательских приверженностей, я подумал было, что причина такого благожелательного отношения специалистов космоса к космической фантастике заключается, хотя бы отчасти, в отсутствии «космической реальности», по каковой причине написанное на эту тему писателями до поры до времени было попросту не с чем сравнивать.
Но вот пришла эта «пора и время» – начались полёты людей в космос. Сравнивать стало с чем. И выяснилось, что моя кустарная попытка объяснить интерес работников космоса к фантастике на космическую тему несостоятельна. Реальность космических полётов отнюдь этот интерес не снизила.
Пять лет спустя – в шестьдесят шестом году – К. Феоктистов сказал: «Книги Лема я люблю. Они написаны с позиций юношеского восприятия мира».
Вот оно, оказывается, в чем дело: в том, как написаны эти книги. С каких позиций!
А ещё через девять лет, в 1975 году, когда исследования космоса уже приобрели отчётливо выраженный деловой, практический характер, космонавт Г. Гречко так ответил на вопрос о том, как он предполагает отдыхать в предстоящем длительном полёте на станции «Салют-4»:
– Я взял с собой книги братьев Стругацких «Далёкая радуга» и «Трудно быть богом», но понимаю, что вряд ли у меня будет время их читать. Скорее, это дань уважения моим любимым писателям…
Видимо, и впредь космическая фантастика будет любима людьми, жизнь которых в том и состоит, чтобы всеми силами подтягивать к этой фантастике живую реальность. При одном, правда, обязательном условии: чтобы это было хорошо написано. Впрочем, такое требование вряд ли относится только к литературе какого-то одного жанра…
Много народу собиралось в дни, предшествующие очередному пуску, на космодроме. Очень много. Но объём работы был ещё больше. Наверное, её хватило бы на всех, даже если бы удалось каким-то магическим путём удвоить число работников…
Работали напряжённо, почти на пределе своих сил. Но без надрыва, отнюдь не драматизируя положение вещей. Скорее даже, напротив: с демонстративной внешней невозмутимостью, сдобренной изрядной порцией юмора.
Евгений Велтистов, на мой взгляд, очень точно передал в своём очерке «Звёздных дел мастера» то, как выработался «особый стиль поведения на космодроме… Негласные правила, которые гласили примерно следующее: если случилось что-то неприятное или непонятное с твоей системой – не бледней, не красней, не зеленей, не паникуй, а по возможности спокойно подойди к начальству и по возможности тихим голосом доложи… Внешне эмоции сводятся к спокойствию, даже показному безразличию, но такая сдержанность помогает работе».
Наверное, работать иначе, в другом стиле, было бы просто невозможно. Сложная, многокомпонентная, да ещё, кроме всего прочего, находившаяся тогда в сравнительно ранней стадии своего развития, космическая техника исправно выдавала один сюрприз за другим.
– Отклонения от нормы – это норма, – разъяснял мне один умудрённый опытом пусков многих ракет сотрудник королёвского конструкторского бюро. – Вот когда все в норме, все гладко, ни одна мелочь не вылезает, вот тогда жди большого компота!..
В это наблюдение я как-то сразу поверил. Поверил потому, что и лётчики-испытатели не очень любят, когда испытания новой машины с самого начала идут без сучка без задоринки (хотя в интересах справедливости следует заметить, что случается это весьма редко). Положенную порцию осложнений так или иначе испить придётся, подсознательно рассуждают они, так пусть уж, по крайней мере, эта порция лучше набегает постепенно, по частям, а не сразу, единым залпом…
Во всем, что касалось положенной порции осложнений, работа по подготовке ракеты-носителя и космического корабля к пуску сильно напоминала мне родные испытательные дела. Оно и неудивительно, техника есть техника!.. И, наверное, обращаться с нею только так и можно: педантично, настойчиво, уважительно, требовательно и притом спокойно, даже философски относясь к преподносимым ею сюрпризам, – словом, именно так, как было принято на космодроме.
И уж чего в атмосфере космодрома не было и в помине – это парадности, помпезности, заботы делающих своё трудное дело людей, о том, как они выглядят со стороны. Именно поэтому они выглядели как раз теми, кем были в действительности, – настоящими работягами, людьми знающими, ответственными, любящими своё дело.
Полет космического корабля с собакой Чернушкой 9 марта прошёл хорошо.
Прошло немногим более недели, и все повторилось снова. Опять ночной сбор у газетного киоска в зале Внуковского аэропорта, многочасовой путь на юго-восток, узкая бетонка среди песчаной пустыни… Опять космодром.
25 марта столь же успешно выполнил виток вокруг земного шара корабль-спутник со Звёздочкой на борту. И снова появилось в газетах спокойное, бесстрастное сообщение. Корабль-спутник. Ещё один…
Но все, кто имел какое-то отношение к предстоящему полёту человека в космос, воспринимать этот полет с бесстрастным спокойствием не могли.
Они понимали: генеральная репетиция – позади.
На очереди – человек!
Глава третья
ТОТ АПРЕЛЬ…
Наступил апрель шестьдесят первого года.
Тот самый незабываемый апрель! Степь вокруг космодрома до самого горизонта вся в тюльпанах. Это зрелище, увы, недолговечно. Через месяц здесь будет голая потрескавшаяся земля. Но и сейчас обитателям космодрома не до красот природы. «Восток» готовится к полёту…
Работа на космодроме шла, как на фронте во время наступления. Люди уходили из корпуса, в котором готовились ракета-носитель и космический корабль, только для того, чтобы наспех что-нибудь перекусить или поспать, когда глаза уже сами закрываются, часок-другой, и снова вернуться в корпус.
Один за другим проходили последние комплексы наземных испытаний. И когда какой-то один из многих тысяч элементов, составлявших в совокупности ракету и корабль, оказывался вне допусков и требовалось лезть в нутро объекта, чтобы что-то заменить, – это каждый раз означало, как в известной детской игре, сброс на изрядное количество клеток назад. Ещё бы! Ведь для одного того чтобы просто добраться до внушающего какие-то подозрения агрегата, приходилось снова разбирать иногда чуть ли не полкорабля и этим, естественно, сводить на нет множество уже проведённых испытательных циклов.
И ничего: разбирали, собирали вновь, проверяли все досконально, повторяли иную трудоёмкую операцию по нескольку раз, не оставляли на авось ни единой внушавшей малейшее сомнение мелочи… Правда, особенно заботиться о сбережении нервных клеток (тех самых, которые, как утверждает наука, не восстанавливаются) участникам работы тут уж не приходилось. На санаторий это похоже не было…
Но проходили считанные часы, очередная задержка (её почему-то называли «боб», а задержку более мелкую – соответственно «бобик») ликвидировалась, и работа по программе шла дальше – до нового «боба».
Какая атмосфера господствовала в те дни на космодроме? Трудно охарактеризовать её каким-то одним словом.
Напряжённая? Да, конечно, напряжённая: люди работали не жалея себя.
Торжественная? Безусловно, торжественная. Каждый ощущал приближение того, что издавна называется «звёздными часами человечества». Но и торжественность была какая-то неожиданная, если можно так выразиться, не столько парадная, сколько деловая.
Были споры, были взаимные претензии, многое было… И кроме всего прочего был большой спрос на юмор, на шутку, на подначку. Даже в положениях, окрашенных, казалось бы, эмоциями совсем иного характера.
…За несколько дней до пуска «Востока» Королев с утра явился в монтажно-испытательный корпус космодрома, где собирался и испытывался корабль, и учинил очередной разнос ведущему конструктору космического корабля – человеку, в руках которого сосредоточивались все нити от множества взаимодействующих, накладывающихся друг на друга, пересекающихся дел по разработке чертежей, изготовлению и вот теперь уже подготовке корабля к пуску. Несколько лет спустя ведущий конструктор рассказал обо всем этом в очень интересной книжке своих воспоминаний «Первые ступени», на обложке которой стоит псевдоним – Алексей Иванов. В дни подготовки к пуску первого «Востока» О.Г. Ивановский – таково его настоящее имя, – по моим наблюдениям, из монтажно-испытательного корпуса вообще не уходил. Во всяком случае, в какое бы время суток я там ни появлялся, ведущий конструктор, внешне спокойный, деловитый и даже пытающийся (правда, с переменным успехом) симулировать неторопливый стиль работы, был на месте.
Итак, Королев учинил Иванову разнос, каковой закончил словами:
– Я вас увольняю! Все. Больше вы у нас не работаете…
– Хорошо, Сергей Павлович, – миролюбиво ответил Иванов. И продолжал заниматься своими делами.
Часа через два или три Главный снова навалился на ведущего конструктора за то же самое или уже за какое-то другое действительное или мнимое упущение:
– Я вам объявляю строгий выговор!
Иванов посмотрел на Главного и невозмутимо ответил:
– Не имеете права.
От таких слов Сергей Павлович чуть не задохнулся. Никто – ни гражданский, ни военный – на космодроме и в радиусе доброй сотни километров вокруг не осмеливался заявлять ему что-либо подобное.
– Что?! Я не имею права? Я?.. Почему же это, интересно бы знать?
– Очень просто: я не ваш сотрудник. Вы меня сегодня утром уволили.
Последовала долгая пауза.
Потом Королев вздохнул и жалобным, каким-то неожиданно тонким голосом сказал:
– Сукин ты сын… – и первым засмеялся.
И работа пошла дальше… До полёта Гагарина оставалось пять-шесть дней.
Много лет спустя Б.В. Раушенбах в очередном интервью определил атмосферу, царившую на космодроме в те апрельские дни, как атмосферу исторических будней.
– Конечно, все понимали, – сказал он, – что это такое – первый полет человека в космос, все ясно отдавали себе отчёт в исключительности этого события. Подобная исключительность могла бы в принципе породить две реакции. С одной стороны, этакую фанфарную мажорность: дескать, смотрите, сейчас мы такое совершим, что весь мир ахнет!.. Другая возможная реакция – робость, даже страх перед тем, что задумывалось… Так вот, насколько я помню, не было ни того, ни другого. На космодроме царила деловая, будничная атмосфера. Руководители полёта, и в первую очередь Сергей Павлович Королев, всячески старались эту будничную рабочую обстановку сохранить. Они сдерживали эмоции и в ходе всей подготовки вели себя так, будто в корабле должен лететь не Гагарин, а очередной манекен – «Иван Иванович». Мне кажется, это был тщательно продуманный принцип его руководства – создание в нужный момент атмосферы исторических будней…
По-моему, Борис Викторович нашёл очень точные слова.
Действительно, с одной стороны, все шло как всегда. Во всяком случае, так, как в те два последних пуска, которые я имел возможность наблюдать. Те же комплексы проверок, те же монтажные операции, та же отработанная во многих пусках технология.
И в то же время – не так как всегда.
Как ни старались трудившиеся на космодроме люди – начиная с Главного конструктора – всем своим поведением демонстрировать, что идёт нормальная, плановая, давно во всех деталях расписанная работа, все равно в самом воздухе космодрома присутствовало что-то особое, не поддававшееся точному описанию, но внятно ощущавшееся всеми и каждым. В космос полетят не мёртвые механизмы, даже не подопытные животные – полетит человек!
…На космодром съезжались участники пуска: члены Государственной комиссии, руководители конструкторских бюро и научно-исследовательских институтов, видные учёные. Присутствие некоторых из них, например М.В. Келдыша, которого в газетных очерках того времени принято было именовать Теоретиком космонавтики, воспринималось как нечто привычное, даже традиционное. Он приезжал практически на каждый космический пуск. Тем более не мог не приехать на этот.
Приехали и люди, которых я раньше здесь не видел. В том числе – Главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения Маршал Советского Союза К.С. Москаленко, вступивший в эту должность после гибели Неделина.
– Это лётчик-испытатель Галлай, – сказал Королев, представляя меня маршалу. – Он у нас участвует в подготовке космонавтов. И в отработке задания. Авиация помогает космосу.
– А что ей ещё остаётся? – усмехнулся Москаленко.
Такой взгляд на мой родной род войск, которому вроде бы ничего больше не оставалось, как кому-то в чем-то по малости помогать, говоря откровенно, меня несколько задел. Напомню, что разговор происходил в те самые, не очень простые для авиации времена, о которых авиаконструктор А.С. Яковлев впоследствии писал: «…бурное развитие ракетной техники, сопровождавшееся переоценкой возможности беспилотных летательных аппаратов, привело к появлению ошибочных и вредных теорий об отмирании военной авиации». Так что мою несколько повышенную чувствительность в тех случаях, когда разговор касался этой темы, в общем, можно понять: кому понравится перспектива «отмирания» дела, которому прослужил всю свою жизнь?
Впрочем, как раз для К.С. Москаленко проявление некоторого пристрастия к своему оружию было по-человечески довольно естественным (так сказать, прямо по должности) и даже чем-то симпатичным. Особенно накануне события, которое, как было ясно каждому, сразу выведет роль и значение могучих ракет далеко за пределы их первоначальной военной специальности, наподобие того, как это уже получилось, например, с ядерной техникой вслед за первыми же успехами атомной энергетики.
Гости продолжали съезжаться. После того как они размещались в донельзя переполненных космодромных гостиницах, казалось, что больше ни одного человека поселить в них физически невозможно. Но назавтра прилетал кто-то ещё. И ничего – размещались.
…Все чаще собиралась Государственная комиссия.
Причём собиралась оперативно, по-деловому, без видимых забот о каком бы то ни было внешнем благолепии.
Вот одно такое заседание из числа последних перед пуском «Востока».
Зал, вернее, просто большая комната, вполне пригодная, скажем, под красный уголок какого-нибудь ЖЭКа: окрашенные сыпучей клеевой краской стены, дощатый пол, два или три официальных портрета. Во главе длинного, покрытого зелёным сукном стола сидит председатель комиссии К.Н. Руднев. Рядом с ним Королев. Всего в зале за столом и на стульях вдоль стен разместилось человек пятьдесят—шестьдесят. Разговоры сугубо деловые: что готово, что нет, какие вылезли «бобы», какие приняты меры, сроки готовности отдельных агрегатов, ход комплекса испытаний. Никаких внешних признаков торжественности… Вот так, оказывается, и делается история.
В кино, наверное, поставили бы эту сцену совсем иначе – гораздо шикарнее (в последующие годы моё предположение подтвердилось: ставили, и не раз, совсем иначе). А то даже как-то неудобно относить такое по-будничному деловое совещание к «звёздным часам». Хотя в действительности – по какому хотите счёту – это идут именно они, те самые звёздные часы!
Ход этих часов ощущают, наверное, даже самые прозаически мыслящие личности из числа присутствующих на космодроме. Правда, в атмосфере витают не одни лишь флюиды приближающихся высоких событий. Присутствуют порой и иные запахи, включая лёгкий, еле ощутимый аромат большого пирога, который, судя по всему, скоро будут делить. Было и это, жизнь есть жизнь. Причём было иногда в сочетаниях самых неожиданных: возвышенных и не очень возвышенных. Удивительно, до чего разные, казалось бы, взаимно исключающие друг друга тенденции могут существовать одновременно в душах людей. Да что там людей! Иногда даже в душе одного и того же человека!..
И все-таки, можно это утверждать с полной определённостью, доминировало настроение не возвышенное и тем более не «пирогоразделительное», а деловое. То самое, которого требовала работа.
Единственное, что было проведено с некоторой торжественностью, – это заседание комиссии, на котором по всей форме утверждался экипаж первого «Востока»: основной космонавт – Гагарин, космонавт-дублёр – Титов. Тут были и речи, и аплодисменты, и киносъёмка. Выступил – очень просто и сердечно – Королев. Несколько слов сказал Москаленко.
Во время ответной речи Гагарина неожиданно – перерыв. Погасли юпитеры, перестали стрекотать камеры кинооператоров. В чем дело? Оказывается, кончилась плёнка, надо перезаряжать киноаппараты. Королев, как мне показалось, был этим происшествием несколько шокирован (что, вообще говоря, случалось с ним чрезвычайно редко), но постарался сделать вид, что ничего особенного не произошло: сейчас камеры перезарядят, и двинемся дальше. Так оно и было. Операторы крикнули: «Готово!» – осветители включили юпитеры, Гагарин начал речь заново, так что, в общем, торжественность обстановки (по поводу которой, видимо, и беспокоился Королев) не пострадала… Хотя большая часть присутствующих знала, что предварительное назначение экипажа корабля уже состоялось. Это несколько снижало уровень восприятия происходящего. Но все равно выглядело упомянутое заседание вполне красиво… И впечатление, например, на меня произвело не намного меньшее, чем обычные заседания Госкомиссии, во время которых на присутствовавших очевидным образом действовало само сочетание по-деловому прозаической формы и уникальности предмета обсуждения.
Во всяком случае, после окончания торжественного заседания я – по примеру сидевшего неподалёку В.В. Парина – похитил карандаш (перед каждым участником лежали карандаш и бумага) в качестве сувенира, которые тогда как раз начинали входить в моду. Правда, никакой пользы из этого деяния извлечь в дальнейшем я не смог (вот она, судьба всех и всяческих хищений!), так как сунул означенный карандаш в карман, где он затерялся среди других себе подобных, так что установить, какой из них «исторический», а какие обыкновенные, стало абсолютно невозможно. В последующих пусках ритуал торжественного назначения космонавтов воспринимался иначе. И, видимо, не стоит по этому поводу особенно огорчаться: я уже говорил, что всякое повторение, по естественному ходу вещей, смотрится не так, как первое событие подобного рода. И, наверное, действительно ни к чему без конца механически повторять ритуал, вполне уместный и даже впечатляющий впервые, но выглядящий несколько искусственно в десятый или двадцатый раз, когда порой вызывает эффект обратный запланированному.
Тут уж ничего не поделаешь: первое есть первое, десятое – десятое, сотое – сотое! Отличным примером тому служит, скажем, зимовка четвёрки папанинцев на дрейфующей льдине «Северный полюс-1». Начиная от высадки до возвращения без малого через год на Большую землю участники этой зимовки были в центра внимания каждого из нас и воспринимались (причём, вне всякого сомнения, воспринимались вполне заслуженно) как настоящие герои! А сейчас на дрейфующие полярные станции запросто летают концертные артистические бригады, да и кто, кстати, из читателей этих строк помнит, каков номер станции СП, дрейфующей во льдах Арктики сегодня?
И никакими искусственными средствами этого естественного сдвига общественного восприятия самых, казалось бы, незаурядных, но систематически повторяющихся явлений не остановить. Не стоит и пытаться…
Итак, работа по подготовке ракеты-носителя и космического корабля шла своим ходом. Настал наконец день, когда корабль был практически готов.
И тут у нас – отвечавших за методическую сторону дела – возникла естественная мысль: не годится, чтобы космонавт сел в свой корабль – не в тренажёр, пусть полностью воспроизводящий весь интерьер, а в подлинный, настоящий корабль, тот самый, в котором ему предстоит лететь в космос, – не годится, чтобы он сел в него впервые перед самым стартом. Известно, как долго и тщательно обживает лётчик кабину нового (нового вообще или нового для данного лётчика – это безразлично) самолёта. Весь опыт авиации свидетельствует, что ощущение, определяемое словами «как дома», – единственное, которое обеспечивает лётчику в кабине самолёта нормальную работоспособность и внутреннюю уверенность в том, что все в этой кабине «на своём месте». Стало ясно, что космонавтам тоже необходимо свою кабину обжить. Ясно?.. Неожиданно оказалось, что эта нехитрая мысль была ясна далеко не всем. Раздались голоса:
– Вот новости! Кому это нужно? Заденут там ещё чего-нибудь, поломают…
Правда, как раз те, кто в первую очередь отвечал за сохранность каждого тумблера в корабле и, казалось бы, должен был встретить возникшую новую идею наиболее неприязненно, как раз они – как, например, ведущий конструктор «Востока» – эту идею восприняли с одобрением. Сразу уловили, что если уж суждено чему-то оказаться «не на месте», то пусть лучше это выяснится при пробной примерке, а не при посадке космонавта в корабль на стартовой площадке… Но, несмотря на это, споры продолжались.
И снова – как бывало уже не раз – мгновенно все понял и решительно поддержал нас Королев.
– Будем делать примерку. На основном корабле. И в рабочих скафандрах, – объявил он.
Примерка состоялась несколько дней спустя.
Дело происходило поздним вечером. В ярко освещённом просторном зале монтажно-испытательного корпуса открылась маленькая боковая дверка, и из неё вышел неузнаваемо толстый в своём ярко-оранжевом скафандре Гагарин. Медленно переступая с ноги на ногу, он дошёл до эстакады, на которой стоял космический корабль, неторопливо вступил на площадку подъёмника, а потом, когда подъёмник доставил его к люку, поддерживаемый под руку ведущим конструктором, опустился в люк «Востока», надел привязные ремни, подключил разъёмы коммуникаций.
– Ну, Юра, теперь спокойненько, давай по порядку, как на тренажёре.
И Гагарин начал последовательно выполнять положенные по программе операции. Все действительно шло как на тренажёре. Только всякие световые и звуковые имитации здесь отсутствовали. Но это с лихвой компенсировалось главным – работа шла как на тренажёре, но не на тренажёре. Работа шла в настоящем космическом корабле.
Гагарин делал своё дело серьёзно, внимательно, с полной добросовестностью, так же, как он делал все в долгие месяцы подготовки. Не допустил ни одной ошибки. А когда все закончил, то на предложение вылезать ответил: «Одну минутку!» – и ещё раз внимательно осмотрелся, потрогал наименее удобно – далеко или очень сбоку – расположенные кнопки и тумблеры, словом, ещё немного пообживал своё рабочее место… Да, видно, не зря, совсем не зря была предпринята вся эта затея! Теперь в день полёта Гагарин придёт в кабину космического корабля как в место, ему уже знакомое.
После Гагарина ту же процедуру полностью проделал Титов. Правда, проделал немножко иначе, как бы в несколько другой по сравнению с Гагариным тональности: пытался, преодолевая оковы ограничивающего свободу движений скафандра, идти побыстрее и в люк корабля протиснуться без посторонней помощи. Делать что-либо в размеренном темпе было ему не по темпераменту.
– Да, разные они, эти ребята, – сказал Азбиевич.
«И слава богу, очень хорошо, что разные», – подумал я.
Но, когда дело дошло до работы в корабле и обживания своего рабочего места, Титов действовал так же, как и Гагарин: внимательно, добросовестно, очень чётко. Тут различия между ними как бы снивелировались. Индивидуальное растворилось в профессиональном.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?