» » » онлайн чтение - страница 7

Текст книги "Парк Горького"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 23:00


Автор книги: Мартин Смит


Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

– Разве не видно, что в самом убийстве содержится доля шутки, вернее, издевки?

– Ничего себе шутка! – Фета даже передернуло от отвращения.

– Подумай над этим, Сергей. Поломай голову.

Спустя несколько минут Фет, извинившись, ушел.

Аркадий вернулся к пленкам Осборна с намерением закончить январские записи, прежде чем улечься спать на раскладушке. В круге света от настольной лампы он выложил на лист бумаги три спички. Вокруг спичек нарисовал контуры поляны.

Осборн:

– Разве советская публика поймет «Постороннего» Камю? Убийца безо всякой причины, просто от скуки, лишает жизни совершенно незнакомого человека. Это чисто западное явление. Буржуазный комфорт неизбежно порождает скуку и ведет к немотивированному убийству. Полиция уже к этому привыкла. Но здесь, в прогрессивном социалистическом обществе, никто не заражен скукой.

– А как же «Преступление и наказание», Раскольников?

– Лишнее доказательство моей правоты. При всех экзистенциалистских разглагольствованиях даже Раскольников просто-напросто хотел присвоить лишний рубль. Найти у вас немотивированный поступок – все равно что увидеть за окном тропическую птицу. Произошла бы массовая неразбериха. А убийцу из пьесы Камю здесь бы никогда не поймали.

* * *

Ближе к полуночи он вспомнил о Пашиной записке. На его столе лежала выписка, подколотая к досье немецкого подданного Унманна. Слезящимися от усталости глазами Аркадий стал просматривать документы.

Ганс Фредерик Унманн родился в 1932 году в Дрездене, женился в восемнадцать лет, разошелся в девятнадцать, исключался из партии за хулиганство (уголовное дело по обвинению в словесном оскорблении и угрозе действием прекращено). В 1952 году призван в армию, в следующем году обвинялся в избиении дубинкой участников реакционных беспорядков (обвинение в убийстве снято). В конце службы был охранником в лагере заключенных. Четыре года работал шофером у секретаря Центрального комитета профсоюзов. В 1963 году восстановлен в партии, в том же году вторично женился и поступил на работу мастером на оптический завод. Через пять лет исключен из партии за избиение жены. Одним словом, скотина. Позднее Унманн восстановился в партии и был направлен в Москву следить за дисциплиной немецких студентов. На снимке – высокий, сухопарый человек с жидкими светлыми волосами. В записке Паша добавлял, что Голодкин поставлял Унманну проституток до января, когда немец порвал с ним связь. Об иконах ничего не сообщалось.

На Пашином магнитофоне была поставлена пленка. Аркадий надел Пашины наушники и включил аппарат. Его интересовало, почему Унманн порвал с Голодкиным и почему именно в январе.

Аркадий подзабыл немецкий, но помнил достаточно, чтобы разобрать откровенные угрозы, которыми Унманн держал студентов в послушании. Судя по голосам, немецкие студенты его побаивались. Что ж, у Унманна была хорошая работенка. Припугнул одного-двух ребятишек – и гуляй весь день. Он, видно, занимался контрабандой фотоаппаратов и биноклей из ГДР, а возможно, принуждал к этому и студентов. Разумеется, не икон – русскими иконами интересовались только гости с Запада.

Потом Аркадий прослушал пленку, где собеседник предлагал Унманну встретиться «в обычном месте». На следующий день тот же человек просил Унманна быть у Большого театра. Потом снова «в обычном месте», а еще через два дня где-то еще. Никаких имен, никаких дополнительных сведений, и только немецкая речь. Аркадий долго ломал голову, прежде чем догадался, что анонимным другом Унманна был Осборн, потому что Унманн ни разу не появлялся на пленках Осборна. Во всех случаях Осборн звонил Унманну и ни разу наоборот, причем Осборн, скорее всего, звонил только из автоматов. Потом в голосе анонимного собеседника вдруг появлялась необычная интонация, и Аркадию снова казалось, что его догадка насчет Осборна – бред.

Он поставил пленки Осборна и Унманна на двух магнитофонах и стал слушать поочередно. В пепельнице выросла гора окурков. Теперь только терпение.

На рассвете, после семи часов прослушивания, Аркадий вышел на улицу, чтобы немного прийти в себя. На ветру вокруг опустевшей стоянки такси шуршала живая изгородь. Он жадно вдыхал свежий холодный воздух. Услышал другой звук – ритмичный глухой стук у себя над головой. Это рабочие простукивали бордюр на крыше гостиницы, чтобы обнаружить отставшие за зиму кирпичи. Вернувшись в номер, он принялся за февральские пленки Унманна. 2 февраля, в день отъезда Осборна из Москвы в Ленинград, позвонил анонимный собеседник.

– Самолет опаздывает.

– Опаздывает?

– Все идет как надо. Не надо так волноваться.

– А вы никогда не волнуетесь?

– Спокойней, Ганс.

– Мне это не нравится.

– Видите ли, несколько поздно думать о том, нравится вам это или пет.

– Все знают, что такое эти «Туполевы».

– Думаете, авария? По-вашему, только немцы могут построить что-нибудь путное.

– Опоздание – тоже плохо. Когда будете в Ленинграде…

– Я и раньше был в Ленинграде. Я был там раньше с немцами. Все будет как надо.

Аркадий на часок вздремнул.

7

Макет представлял собой бесформенную голову из розового гипса, одетую в потрепанный парик, но за ушами были петли, так что лицо распахивалось посередине, открывая скрытые внутри синие мышцы и белый череп, исполненные так искусно, будто это были творения Фаберже.

– Ткани не покоятся на пустом месте, – заметил Андреев. – Ваши черты, дорогой следователь, не зависят от вашего интеллекта, нрава или обаяния, – антрополог отложил макет в сторону и пожал протянутую Аркадием руку. – Чувствуете свои косточки? В кисти двадцать семь костей, следователь, и каждая по-своему сочленяется с другой и служит определенной цели, – сильное для такого маленького человека, как Андреев, рукопожатие стало еще крепче, и Аркадий почувствовал, как сдвинулись вены на тыльной стороне ладони, – и сгибающие, и разгибающие мышцы отличаются друг от друга по размерам в особенностям связок. Скажи я вам, что смогу реконструировать вашу руку, вы ни на минуту не усомнитесь. Рука представляется нам инструментом, механизмом. – Андреев отпустил руку Аркадия. – Голова – это механизм для нервной реакции, для того чтобы есть, смотреть, слушать и нюхать – в такой последовательности. У этого механизма сравнительно больше костей и меньше тканей, чем в руке. Лицо – это всего лишь тонкая маска на черепе. Можно восстановить лицо по черепу, но нельзя восстановить череп по лицу.

– Когда? – спросил Аркадий.

– Через месяц…

– Через несколько дней. Мне обязательно нужно поддающееся опознанию лицо через несколько дней.

– Ренко, вы типичный следователь. Вы не слышали ни слова из того, что я говорил. Я вообще не собирался заниматься этим лицом. Случай очень сложный, и я занимаюсь им в свободное время.

– Подозреваемый через неделю может уехать из Москвы.

– Но из страны-то он не уедет, так что…

– Уедет.

– Он не русский?

– Нет.

– А! – рассмеялся карлик. – Тогда все ясно без слов.

Андреев вскарабкался на стул, почесал подбородок и взглянул на стеклянный потолок. Аркадий опасался, что он вообще откажется заниматься головой.

– Ладно, она поступила к нам в основном сохранившейся, если не считать лица. Я ее сфотографировал, так что нет необходимости воссоздавать шею и контуры челюсти. На лице остались мышечные связки, мы их сфотографировали и сделали наброски мышц. Мы знаем цвет волос и фасон стрижки. Думаю, что смогу начать, как только будет готов слепок с чистого черепа.

– Когда у вас будет чистый череп?

– Ну и вопросы! А еще следователь. Спросите лучше у комитета по очистке черепа.

Андреев дотянулся до глубокого ящика стола и выдвинул его. Там была коробка, в которой Аркадий принес голову. Андреев сбросил крышку. Коробка была наполнена блестящей массой. Аркадий не сразу разглядел, что масса находится в движении и состоит из похожего на драгоценную мозаику скопления блестящих жуков, со всех сторон объедающих светлую кость.

– Скоро, – пообещал Андреев.

* * *

С Петровки Аркадий разослал по телетайпу новую сводку об убийствах, на этот раз не только в европейскую часть, но и по всей республике, включая Сибирь. Его по-прежнему беспокоило, что до сих пор не установлена личность трех погибших. У всех были документы, каждый постоянно виделся с кем-нибудь другим. Как могло случиться, что никто до сих пор не заметил отсутствия этих троих? Единственной ниточкой были коньки Ирины Асановой, которая была родом из Сибири.

– А таких местах, как Комсомольск, разница во времени с Москвой десять часов, – заметил дежурный по телетайпу. – Там уже ночь. Ответа не будет до завтра.

Аркадий закурил и от первой же затяжки зашелся в кашле. Виной тому дождь и помятые ребра.

– Вам надо бы к врачу.

– Я как раз к нему и направляюсь, – и вышел, прикрыв рот рукой.

В прозекторской Левин занимался с трупом. Видя, что Аркадий нерешительно остановился в дверях, он вытер руки и двинулся навстречу.

– Самоубийца. Открыл газ, перерезал оба запястья и горло, – сообщил Левин. – Слушай новый анекдот. Брежнев вызывает Косыгина и говорит: «Алексей, мой дорогой товарищ и старый друг, до меня только что дошел нехороший слух, что ты еврей». «Но я же не еврей», – отвечает потрясенный Косыгин. Брежнев достает из золотого портсигара сигарету, закуривает, кивает, – Левин попытался изобразить Брежнева, – и говорит: «Хорошо, Алексей, но все же подумай об этом».

– Анекдот старый.

– Новый вариант.

– Тебя заклинило на евреях, – сказал Аркадий.

– Меня заклинило на русских.

От подвального холода Аркадий снова закашлялся. Левин смягчился.

– Пошли со мной.

Они вошли в кабинет Левина, где, к изумлению Аркадия, патологоанатом извлек бутылку коньяка и два стакана.

– Ты выглядишь ужасно даже для старшего следователя.

– Мне бы таблетку.

– За героя труда Ренко. Давай.

Сладковатый коньяк теплом разлился в груди. До желудка вроде не дошло ни капли.

– На сколько похудел за последние дни? – спросил Левин. – Много ли спал?

– У тебя же есть таблетки.

– От температуры, простуды, насморка? Или от твоей работы?

– Мне бы болеутоляющие.

– Утоляй ее сам. Ты же не боишься боли? Нет, ты совсем не герой труда. – Левин наклонился поближе. – Брось это дело.

– Я пробую переложить его на другого.

– Не перекладывай. Брось его.

– Хватит, заткнись.

Аркадий снова закашлялся, поставил стакан и согнулся, держась за ребра. Он почувствовал, как холодная рука забралась под рубашку и ощупала чувствительную опухоль на груди. Левин присвистнул. Когда боль отпустила Аркадия, Левин сел за стол и стал что-то писать на листке.

– Это тебе справка в прокуратуру, в которой говорится, что у тебя уплотнение ткани в результате ушибов и гематома в грудной полости и что ты нуждаешься в медицинском обследовании на предмет перитонита и других осложнений, не говоря уж о возможности перелома ребра. Ямской пошлет тебя на пару недель в санаторий.

Аркадий взял листок и скомкал его.

– Это, – Левин написал на другом листке, – рецепт на антибиотик. А это, – он открыл ящик и бросил Аркадию флакон с небольшими таблетками, – поможет от кашля. Прими одну.

Это был кодеин. Аркадий проглотил две таблетки и спрятал флакон в карман.

– Как ты заработал такую очаровательную шишку?

– Меня стукнули.

– Дубинкой?

– Думаю, просто кулаком.

– От такого парня держись подальше. А теперь, прошу прощения, я вернусь к самоубийству. Здесь все просто.

Левин ушел. Аркадий ждал, пока кодеин не подействует. Он подвинул ногой корзину для мусора, на случай если его вырвет, потом сел, не двигаясь, и стал думать о трупе там, внизу. Оба запястья и горло. И газ? Как это было? В состоянии аффекта или с заранее продуманным намерением? На полу или в ванне? Ванна своя или общего пользования? Когда ему показалось, что его вот-вот вырвет, тошнота отпустила. Он облегченно откинулся на спинку стула.

Можно понять, когда русский кончает с собой. Но, право же, какое отношение к туристу может иметь русский покойник? Три покойника – здесь уже виден капиталистический размах, но если так… Откуда туристу взять время на такое дело, как убийство нескольких человек? Ради каких русских сокровищ можно пойти на такое? Или же, если посмотреть с другой стороны, чем могли так угрожать трое простых рабочих человеку, который запросто может сесть в самолет и улететь в Америку, Швейцарию, на Луну? И вообще, зачем он думает об этой версии, и не только думает, а пытается в ней разобраться? Чтобы передать дело в КГБ? Или утереть нос КГБ? Или же, если подумать о себе, доказать кому-нибудь, что простой следователь что-нибудь, да значит, может даже, как пророчит Левин, стать героем труда? Может, кто-нибудь бросит Шмидта и вернется домой? На все вопросы – утвердительный ответ.

Следователь сделал еще одно занимательное открытие – случайно, как проходящий мимо зеркала человек вдруг замечает, что он небрит и что у пальто потертый воротник, он подумал, до чего же жалкой, ничтожной была его работа. Хуже того, бессмысленной. Кто он – старший следователь или регистратор покойников, придаток морга? А его канцелярская работа? Всего лишь бюрократический суррогат похоронного обряда? Сами по себе его проблемы невелики, всего лишь штрихи социалистической действительности (что они значат по сравнению с тем, что «Ленин жив!»). Если говорить о служебной карьере, здесь все его друзья были правы. Если он не станет партийным аппаратчиком, то он достиг своего потолка – вот здесь, и ни на ступеньку выше. Можно ли, хватит ли у него воображения сотворить какое-нибудь замысловатое дело, населенное таинственными иностранцами, фарцовщиками и осведомителями, фантастическими химерами, – и все это вокруг трех покойников? И не обратится ли вся эта затея против самого следователя? Вполне вероятно.

Он выбежал из морга под дождь и зашагал, вобрав голову в плечи. На площади Дзержинского люди спешили к станции метро. На другой стороне площади, у «Детского мира», был кафетерий. Он захотел перекусить и остановился, пропуская транспорт, когда его кто-то окликнул.

– Давайте сюда!

Человек потянул Аркадия под низкую арку. Это был Ямской, в синей накидке поверх прокурорского мундира и фуражке с золотыми галунами на бритой голове.

– Товарищ судья, познакомьтесь с нашим в высшей степени талантливым старшим следователем Ренко. – Ямской подвел Аркадия к пожилому человеку.

– Сын генерала? – Аркадий разглядел близко посаженные маленькие глазки и острый носик.

– Он самый.

– Очень рад познакомиться, – судья подал Аркадию маленькую узловатую руку. Несмотря на не совсем добрую репутацию судьи, Аркадий был польщен. Как-никак в Верховном суде было всего двенадцать судей.

– Очень приятно. Я иду на работу. – Аркадий шагнул было на улицу, но Ямской удержал его за руку.

– Вы на работе с тех пор, когда еще солнце не взошло. Он думает, что я не знаю, сколько он работает, – обратился Ямской к судье. – Самый одаренный и самый трудолюбивый работник. А эти качества, как всегда, идут рука об руку. Верно? А теперь довольно. Настает время, когда поэт откладывает перо, палач кладет свой топор, и даже вы, следователь, время от времени должны отдыхать. Пошли с нами.

– У меня уйма работы, – запротестовал было Аркадий.

– Вы хотите нас обидеть? Так не пойдет. – Ямской потащил за собой и судью. Арка вела к крытому проходу, который Аркадий не замечал раньше. Рядом стояли два милиционера. – К тому же вы не станете возражать, если я немного вами похвастаюсь?

Проход выходил во двор, заполненный блестевшими в свете фонарей «Чайками». Ямской решительно вел их, минуя железные двери, через зал, освещенный хрустальными светильниками в форме белых звезд, вниз по устеленной ковром лестнице в отделанное деревянными панелями помещение с узкими кабинками красного дерева. На уровне кабинок светильники-звезды были красного цвета, а по всей стене – панорама ночного Кремля с развевающимся над зеленым куполом бывшего Сената красным флагом.

Ямской разделся донага. У него было розовое, грузное и почти лишенное растительности, разве что в промежности, тело. Впалая грудь судьи заросла седыми волосами. Аркадий последовал их примеру. Ямской мельком взглянул на вздувшийся синяк, украшающий грудь Аркадия.

– Что, досталось немножко? – Он взял из своей кабинки полотенце и повязал его Аркадию как шарф, чтобы прикрыть синяк. – Теперь у вас вид, как у настоящего столичного жителя. Здесь что-то вроде закрытого клуба, так что следуйте за мной. Вы готовы, товарищ судья?

Судья повязал полотенце вокруг пояса, а Ямской накинул на плечи. Он обнял Аркадия за плечи и зашептал с шутливой доверительностью:

– Это место не для всякого. Нужно же когда-нибудь занятому человеку освежиться, верно? Не стоять же такой шишке, как судья, в общей очереди.

Они миновали отделанный плиткой коридор, обогреваемый калориферами, и вошли в просторный подвал, вмещающий длинный плавательный бассейн с подогретой сернистой водой. Вокруг бассейна под отделанными глазурованным кирпичом арками византийского стиля за перегородками резного дерева виднелись ниши, обставленные монгольскими столиками на коротких ножках и низенькими диванами. В дальнем конце бассейна сквозь поднимающийся от воды пар можно было разглядеть купающихся.

– Построен во время извращений, порожденных культом личности, – продолжал шептать Ямской на ухо Аркадию. – Следователи на Лубянке работали круглые сутки. Вот и решили, что между допросами им нужно где-то отдохнуть. Воду качали из-под земли, из Неглинки, подогревали паром и добавляли минеральные соли. Но едва построили, он умер, и бассейн забросили. Позднее додумались, что не использовать его просто глупо. И бассейн, – он сжал руку Аркадию, – «реабилитировали».

Он провел Аркадия в нишу, где уже сидели двое покрытых потом мужчин. Стол был уставлен наполненными икрой и лососиной серебряными блюдами, тарелками с тонкими ломтиками белого хлеба, маслом и лимонами и бутылками с минеральной водой, водкой и настойками.

– Товарищ первый секретарь Генерального прокурора и академик, разрешите познакомить вас с Аркадием Васильевичем Ренко, следователем по делам об убийствах.

– Сын генерала, – усаживаясь, добавил судья. На него не обратили внимания.

Аркадий через стол пожал им руки. Первый секретарь, большой и волосатый, походил на обезьяну, а академик страдал из-за своего сходства с Хрущевым. За столом царила атмосфера непринужденности и дружелюбия, как в одном фильме, где царь Николай купался в бане со своим Генеральным штабом. Ямской плеснул в стакан перцовки – «хороша после дождя» – и положил Аркадию горку икры на хлеб. Не какой-нибудь паюсной, а самой свежей и крупной, какую Аркадий уже много лет не видал в магазинах. Он проглотил бутерброд в два приема.

– Если помните, следователь Никитин работал на грани совершенства. Аркадий Васильевич достиг совершенства. Так что Предупреждаю, – тихо и размеренно произнес Ямской, пародируя самого себя, – если собираетесь избавиться от своих жен, поищите другой город.

Клочья пара из бассейна проникли под перегородку, оставив во рту привкус серы. Правда, даже приятно – как привкус в настойке. Никуда не нужно ехать, чтобы отдохнуть душой, подумал Аркадий, стоит лишь искупаться под площадью Дзержинского, что и делают герои, страдающие от лишнего веса.

– «Белый динамит» из Сибири, – первый секретарь вновь наполнил стакан Аркадия. – Чистый спирт.

Академик, сообразил Аркадий, принадлежит к этому узкому кругу не за свои труды, скажем, в области медицинских исследований, а благодаря тому, что он – один из идеологов.

– История учит нас пристально следить за Западом, – изрек академик. – Маркс доказывает неизбежность интернационализма. Поэтому мы не должны спускать глаз с проклятой немчуры. Стоит нам на минуту зазеваться, они тут как тут – снова будут вместе, поверьте моему слову.

– Кто ввозит к нам наркотики? – решительно заявил первый секретарь. – Те же немцы да чехи.

– Пусть на свободе лучше останутся десять убийц, чем один торговец наркотиками, – вставил судья. По груди его рассыпалась икра.

Ямской подмигнул Аркадию. Где, как не в прокуратуре, знали, что коноплю в Москву доставляли грузины, а ЛСД изготавливали студенты химфака. Аркадий слушал невнимательно, занятый лососиной, приправленной укропом, а потом в полудреме расслабился на диванчике. Ямской, кажется, тоже был больше настроен слушать. Он сидел, сложив руки на груди, время от времени прикладываясь к еде, вернее, к водке. Беседа обтекала его, как вода обтекает скалу.

– Вы согласны, следователь?

– Простите? – Аркадий утратил нить разговора.

– Относительно вронскизма? – спросил первый секретарь.

– Это было еще до того, как Аркадий Васильевич пришел к нам, – объяснил Ямской.

Вронский. Аркадий вспомнил имя следователя из московской областной прокуратуры, который не только брал под защиту книги Солженицына, но и осуждал слежку за политическими активистами. Разумеется, Вронский уже давно не следователь и одно упоминание его имени воспринималось в юридических кругах с отвращением. Правда, «вронскизм» означал нечто другое, менее определенное и ощутимое. Это веяние шло с другой стороны.

– Если что и следует подвергать критике, искоренять и ломать, – поучал академик, – так это, вообще говоря, стремление ставить приверженность букве закона выше интересов общества, а если конкретно, бытующую среди следователей склонность ставить собственное толкование закона выше широко понимаемых задач правосудия.

– Иными словами, вронскизм – это индивидуализм, – вставил первый секретарь.

– И эгоцентричный интеллектуализм, – добавил академик, – питательной средой которого являются карьеризм и самолюбование кажущимися успехами до такой степени, что они начинают угрожать коренным, неотъемлемым интересам более важных структур.

– Потому что, – сказал первый секретарь, – раскрытие каждого отдельного преступления, в сущности, даже сами законы – всего лишь бумажные флаги, развевающиеся над нерушимым бастионом нашего политического строя.

– И когда появляется поколение юристов и следователей, путающих фантазию с действительностью, – продолжал академик, – когда бумажные законы душат работу органов правосудия, время сорвать эти флаги.

– И если при этом свалятся несколько вронскистов, тем лучше, – сказал Аркадию первый секретарь. – Согласны?

Первый секретарь наклонился вперед, опершись костяшками пальцев о стол, а академик повернул к Аркадию свое круглое брюхо клоуна. Аркадий следил за напряженным косым взглядом Ямского. Прокурор, должно быть, еще когда окликнул Аркадия на улице, знал, куда заведет разговор в бане. Взгляд Ямского говорил: «Будь внимателен… осторожней».

– Вронский? – заметил Аркадий. – Он, кажется, еще и писатель?

– Верно, – ответил первый секретарь, – правильно подмечено.

– К тому же и жид, – добавил академик.

– В таком случае, – Аркадий положил лососины на ломтик хлеба, – можно сказать, что нельзя спускать глаз со всех следователей, если они к тому же евреи и писатели.

Первый секретарь вытаращил глаза. Он взглянул на академика и на Ямского, потом снова на Аркадия. Сначала неуверенно ухмыльнулся и вдруг расхохотался.

– Ну и дает! Неплохо для начала!

Разговор потерял остроту и перешел на еду, спорт и секс. Через несколько минут Ямской пригласил Аркадия пройтись вокруг бассейна. Появились новые чины. Одни моржами плескались в подогретой воде, другие белыми и розовыми тенями двигались за резными перегородками.

– Сегодня вы выглядите особенно проницательным и уверенным в себе, способным отпарировать любой удар. Хорошо, это мне нравится, – Ямской похлопал Аркадия по спине. – Во всяком случае, через месяц начинается кампания против вронскизма. Тебя предупредили заранее.

Аркадий думал, что Ямской ведет его к выходу. Однако прокурор привел его в нишу, где находился молодой человек, занятый тем, что намазывал маслом ломтики хлеба.

– Вы, кажется, знакомы друг с другом. Это Евгений Мендель, ваши отцы были закадычными друзьями. Евгений работает в Министерстве торговли, – представил Аркадию Ямской молодого человека.

Евгений попытался сидя изобразить поклон. У него было дряблое брюшко и реденькие усы. Он был моложе Аркадия, и тому смутно вспомнился вечно хныкавший толстый малый.

– Эксперт по международной торговле, – Евгений при этих словах покраснел, – представитель нового поколения.

– Отец… – начал было Евгений, но Ямской, внезапно извинившись, оставил их вдвоем.

– Да? – Аркадий из вежливости пробовал продолжить разговор.

– Минутку! – извинился Евгений. Он с головой ушел в прерванное занятие – намазывал хлеб маслом и добавлял солидные порции икры, так что каждый ломтик стал похож на цветок подсолнуха с черной сердцевиной и желтыми лепестками. Аркадий присел и налил себе шампанского.

– Я, в частности, курирую связи с американскими компаниями, – оторвался Евгений от своих творений.

– О! Должно быть, это новое для вас поле деятельности? – Аркадий ждал возвращения Ямского.

– Совсем нет. У нас же много старых друзей. Арманд Хаммер, например, сотрудничал еще с Лениным. В тридцатых годах «Кемико» строила нам заводы по производству аммиака. Форд в тридцатых делал нам грузовики. Мы думали, что они будут снова сотрудничать с нами, но они все испортили. «Чейз Манхэттен» поддерживает деловые отношения с Внешторгбанком еще с 1923 года.

Большинство названий были Аркадию неизвестны, правда, голос Евгения становился более знакомым, хотя он и не помнил, когда они виделись в последний раз.

– Хорошее шампанское, – он поставил стакан.

– «Советское игристое». Собираемся экспортировать, – с ребячьей гордостью взглянул на него Евгений. Дверь открылась. В нишу вошел мужчина средних лет, высокий, худощавый и до того смуглый, что сначала Аркадий принял его за араба. Отливающие серебром прямые волосы, черные глаза, крупный нос и почти женственный рот. Он был похож на красивого породистого жеребца. Через руку у него было переброшено полотенце, на пальце сверкал золотой перстень с печаткой. Теперь Аркадий разглядел, что смуглое тело вошедшего не темное от природы, а покрыто удивительно ровным загаром.

– Какое великолепие! – Мужчина наклонился над столом, вода стекала с него на разложенные бутерброды. – Как будто превосходно оформленные подарки. Даже есть жалко.

Он без любопытства поглядел на Аркадия. Даже брови его были ухоженными. Он говорил, как уже было известно Аркадию, на отличном русском языке, но пленка не могла передать всю полноту его уверенности в себе.

– Ваш коллега? – спросил он Евгения.

– Это Аркадий Ренко. Он… право, я не знаю, где он работает.

– Я следователь, – сказал Аркадий.

Евгений, безумолчно болтая, разлил по бокалам шампанское, пододвинул блюдо с бутербродами. Гость присел и улыбнулся – Аркадий никогда еще не видел таких ослепительных зубов.

– И что же вы расследуете?

– Убийства.

Волосы Осборна были скорее серебристые, нежели седые. Хотя он вытер их полотенцем, они прилипли к ушам, и Аркадию не удавалось разглядеть, есть ли метка на одном из них, Осборн взял со стола массивные золотые часы и надел на руку.

– Евгений, – попросил он. – Я жду звонка. Будьте любезны, побудьте у телефона.

Он достал из кожаного портсигара сигарету и мундштук и прикурил от отделанной лазуритом золотой зажигалки. За Евгением хлопнула дверца.

– Говорите по-французски?

– Нет, – соврал Аркадий.

– А по-английски?

– Нет, – снова соврал он.

Раньше Аркадий видел таких людей только на страницах западных журналов и всегда думал, что весь этот лоск – от качества дорогой бумаги. В настоящей, физически ощутимой ухоженности Осборна было что-то чужое, пугающее.

– Забавно, что за все мои многочисленные поездки к вам я впервые встречаюсь со следователем.

– Выходит, вы никогда не делали ничего недозволенного, господин… извините, на знаю, как вас звать.

– Осборн.

– Вы американец?

– Да. Повторите, пожалуйста, вашу фамилию.

– Ренко.

– Не слишком ли вы молоды для следователя?

– Думаю, что нет. Ваш друг Евгений говорил о шампанском. Не его ли вы импортируете?

– Нет, пушнину, – ответил Осборн.

Было бы нетрудно утверждать, что Осборн был скорее совокупностью роскошных предметов – кольцо, часы, профиль, зубы, – нежели личностью; это был бы правильный социалистический подход, и отчасти он соответствовал действительности, но в нем упускалась из виду одна неожиданная для Аркадия сторона – присущее этому человеку чувство собственного могущества вкупе с самообладанием. Сам он казался себе слишком неестественным и любопытным. Нет, нужно держаться иначе.

– Мне всегда хотелось иметь меховую шапку, – сказал Аркадий. – И познакомиться с американцами. Я слыхал, что они очень похожи на нас – открытые, с широкой душой. И побывать в Нью-Йорке, увидеть Эмпайр Стейт Билдинг и Гарлем. Завидую вам – вы можете поехать, куда хотите.

– Только не в Гарлем.

– Простите, – Аркадий встал. – Вам здесь, вероятно, со многими надо поговорить, а вы слишком вежливы, чтобы попросить меня уйти.

Покуривая сигарету, Осборн остановил на нем долгий, ничего не выражавший взгляд, но как только Аркадий двинулся к двери, быстро сказал:

– Очень прошу вас остаться. Знаете ли, как правило, мне не приходится общаться со следователями. Мне не хотелось бы упустить представившийся случай. Когда еще доведется расспросить о вашей работе.

– Тогда я к вашим услугам, – Аркадий сел. – Правда, судя по тому, что я читаю о Нью-Йорке, моя работа здесь может показаться скучной. Семейные неурядицы, хулиганство. Случаются убийства, но почти неизменно в пылу ссоры или под влиянием алкоголя, – он виновато пожал плечами и пригубил шампанского. – Очень приятное. Действительно, почему бы вам его не импортировать?

– В таком случае расскажите о себе, – попросил Осборн, добавляя шампанского в бокал Аркадия.

– Уж здесь-то есть о чем рассказать, – с жаром подхватил Аркадий, залпом осушив бокал. – Знали бы вы моих родителей! А дедушки и бабушки! В школе замечательные учителя и надежные товарищи. А теперь… О каждом из моих сослуживцев можно книгу написать.

– Бывает ли, что вы делитесь своими неудачами? – улыбка Осборна соперничала с блеском его мундштука.

– Лично у меня, – ответил Аркадий, – неудач не было.

Он снял с шеи полотенце и бросил его поверх полотенца Осборна. Американец посмотрел на синяк.

– Попал в аварию, – сказал Аркадий. – Что только ни пробовал – и грелки, и кварц, но нет ничего лучше серных ванн – рассасывает моментально. Врачи наговорят с три короба, а старые средства все-таки лучше всего. Кстати, социалистическая криминалистика – это такая область, где величайшие достижения…

– Уж коли вы вернулись к этой теме, – вставил Осборн, – какое дело у вас было самое интересное?

– Наверное, хотите услышать о трупах в Парке Горького? Разрешите? – Аркадий щелчком выбил сигарету из пачки Осборна и прикурил от зажигалки, любуясь голубым камнем. Самый лучший лазурит добывают в Сибири, но Аркадию никогда раньше не доводилось его видеть. – В печати, правда, об этом не было, – выдохнул дым Аркадий, – но я допускаю, что такое необычное дело – хорошая пища для слухов. Особенно, – он шутливо погрозил пальцем, как учитель нашалившему школьнику, – среди иностранцев, не так ли?

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации