Читать книгу "Страшилище"

Глава 8

Раннее утро выдалось прохладным. Едва свежий, напоённый благоуханием цветущих яблонь воздух коснулся моей кожи, стало легче. Влага, повисшая в воздухе, сильно облегчала ощущения на лице.

Я стояла на террасе, когда увидела знакомую фигуру жандарма, шагающего по направлению к дому в сопровождении своего неизменного помощника. Сердце тревожно забилось в груди.

"Что ему снова нужно?" – промелькнуло в голове.

– Доброе утро, Вера Николаевна, – крикнул он издалека, от самых ворот. Я, не оборачиваясь, услышала, как из дома вышла Марфа.

– Идёмте, я лицо ваше забинтую, – поторопила она меня, но я, сделав шаг, все так же осталась стоять.

– Не стоит. Зачем мне прятаться. Он не свататься приехал, поди, – я решилась. И как на меня будут смотреть – десятое дело.

– Ну… – Марфа посмотрела на меня внимательно, словно не узнав. Потом зачем-то вытерла совершенно чистые и сухие руки о белоснежный передник и этим движением помяла его.

– Доброе утро, – поздоровался еще раз жандарм, подходя ближе. Его взгляд был одновременно участливым и изучающим. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули?

– Доброе утро, – ответила я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Насколько это возможно.

– Я понимаю, – кивнул жандарм, потом, заметив, что лицо мое не забинтовано, отшатнулся, опустил глаза. Я сделала вид, что не заметила этого.

– Я хотел узнать, не вспомнили ли вы чего-нибудь ещё о той ночи? Любая деталь может быть важна.

– Я уже говорила вам, что вообще ничего не помню. Был пожар, я пыталась спастись… это все. Мало того… Я вначале не призналась, но память моя… Я не могу даже описать своей жизни до пожара.

– Ого! А доктор что вам сказал? – штабс-ротмистр Северцев покрутил у губы несуществующий ус. Потом глянул на Марфу: видимо, отметил, что та сегодня молчит.

– Доктор мёртвой её признал, а потом, когда Верочка громко задышала, креститься начал. Вот так! Вроде как даже не сознание теряла, а будто умерла и вернулась к нам. Поэтому, не надо её сильно тревожить, – Марфа продолжая теребить передник.

Мы стояли возле крыльца, но экономка в этот раз не торопилась приглашать гостей в дом. Я тоже молчала.

– Понимаю. Не стану особо докучать барышне. Но, возможно, что-то всплывет в памяти позже. Если это произойдет, пожалуйста, сообщите мне, – он отвернулся и уже было собирался направиться к выходу, как понял, что его помощник исчез. Покрутив головой, он обнаружил того за яблонями.

В этот же момент незваный гость заметил, что рабочие разбирают обгоревшие остатки лаборатории. Жандарм перевёл взгляд на пожарище, потом снова посмотрел на меня.

– Что ж, тогда пойду посмотрю, что там осталось, – произнёс он с каким-то странным оттенком в голосе и направился в сторону руин. Мне показалось, что ему просто по-человечески любопытно поглазеть. Не было в этом желании профессионального задора.

Я не торопилась за ним, и попросила Марфу сделать чай. Встала недавно и ещё не успела позавтракать.

Елена вынесла чай прямо на крыльцо. И только после пары глотков обжигающего свежезаваренного травяного чая отдала экономке чашку и направилась к развалинам. Лучше самой слышать и видеть что господа жандармы будут спрашивать у работяг и что там найдут.

Солнце уже начинало греть, но недостаточно, чтобы расправить плечи. Толстый платок, накинутый на меня Марфой, слабо справлялся со своей задачей.

Лёгкий утренний ветерок приносил запах гари от кучи. Хотя, кучей это место уже нельзя было назвать. Обломки кирпичей рабочие накануне грузили в телегу и вывозили. Сейчас это больше походило на помойку.

Жандарм внимательно слушал нашего дворника, не сводя с него пронзительного взгляда. Я стояла чуть поодаль, наблюдая за ними и прислушиваясь к диалогу.

– Ты уверен? – переспросил жандарм дворника о чём-то. Его голос звучал спокойно, но в словах чувствовалась стальная нотка. – Абсолютно уверен, что ничего необычного не видели? Никаких предметов, которые не принадлежали бы дому? – под стальным взглядом Северцева наш Николай словно уменьшался в размерах.

– Господин жандарм, да что я, враг себе, что ли? Я здесь вырос, каждый гвоздь знаю. Все, что тут было – наше, хозяйское. А что не сгорело, то вот оно, валяется, – он кивнул на груду отложенных до времени балок и покореженной утвари.

Жандарм окинул взглядом развалины ещё раз. Рабочие копошились, разбирая завалы, вытаскивая наружу почерневшие обломки мебели, посуду, какие-то обрывки ткани. Среди всего этого мусора действительно сложно было что-то разглядеть.

В этот момент Северцев, а потом и я заметили, что к нам направляется высокий сухощавый старик с густыми седыми бровями, нависшими над проницательными серыми глазами.

На нём был добротный сюртук, несмотря на утреннюю прохладу, расстёгнутый на груди, и высокие сапоги, блестевшие среди всего этого пепла и пыли. Подойдя ближе, мужчина степенно кивнул Северцеву и мальчишке-жандарму, остановив взгляд на развалинах дома.

– Вот беда-то какая, – произнес он густым басом, покачивая головой. – Выяснили уже как это приключилось? – потом он перевёл взгляд на меня, и его как будто даже качнуло от моего вида. – Верочка, когда похороны прошли, ты еще в забытьи лежала, – мужчина протянул руку и положил на моё плечо.

Показалось, или меня будто легонько щёлкнуло током. Как бывает от синтетической кофточки, когда снимаешь её через голову и она трется о волосы. Но здесь синтетики еще не было.

Я поняла, что это тот самый сосед. Тот самый Строгов. Но я не помнила его имени и отчества. Или при мне его не называли.

– Александр Николаевич, – обратился к Строгову жандарм, и я расслабилась. Надо было запомнить его имя. Не раз, поди, встретиться еще придётся. – Вера Николаевна память потеряла. Вообще ничего не помнит. И вас, тоже, скорее всего, – он развёл руки в беспомощном жесте.

– Да, это так. Но очень надеюсь, что она вернётся, – подтвердила я, заметив, что сосед старается не смотреть в моё лицо.

– А как же… – Строгов свёл брови и теперь оглядывался, словно кого-то искал. – Как дела обстоят с опекуном?

– Позвольте откланяться: пора на службу! – к моей радости объявил штабс-ротмистр Северцев, поклонился и направился к калитке, опять отыскивая взглядом помощника.

Тот выскочил из дома, за ним вышла Марфа. Я заметила, как она осторожно, практически незаметно, перекрестила его спину.

– Нет опекуна. И я так же не помню никого из своих родственников, Александр Николаевич. Может, вы подскажете кого-то, кто не захочет выгнать меня из дома или… – я натянуто улыбнулась.

– Девочка моя… – он аккуратно обнял меня и потянул подальше от крыльца. Это показалось мне немного подозрительным: словно он не хотел, чтобы Марфа слышала наш разговор. И этим внёс в мои мысли очередной раздрай. – Есть у твоего отца дядя. И он, как мне помнится, жив ещё. Дядя чуть старше моего дорогого Николая Палыча, царствие ему небесного… Но я его ни разу не видел.

– Значит, кроме него больше никого вообще? – я остановилась и повернулась к собеседнику. – Но… почему его не было на похоронах?

– Они повздорили сколько-то лет назад, и он не счёл необходимым приехать на похороны. Но теперь, думаю, тебе стоит написать ему письмо. Нотариус направлял ему известие о смерти. На него он ответил. Чтобы вас не тревожить, я сам возьму адрес у нотариуса и передам вашей Марфе. А вы напишите, девочка моя, напишите.

– Спасибо вам. Я рада, что вы рядом, – я, конечно, лукавила: ведь держать ухо востро необходимо везде. А чем мягче стелют, тем жестче спать – это всем известное правило!

Глава 9

И я написала. Жалостливое письмо на адрес дядюшки моего отца. Мне он приходился немного дедушкой, но раз он не сильно старше папеньки, должен был быть ещё при памяти.

Дворник отнёс письмо, пообещав успеть до времени отправки из города, а мне оставалось ждать.

Сначала я увидела себя в отражении стекла. Нет, я видела себя и в зеркале. Но сегодня при утреннем свете, пении птиц, задумалась и заметила чуть перетянутый рубцом глаз.

Повернулась.

Стекло, словно темное зеркало, отразило мой силуэт, и я впервые за долгое время по-настоящему увидела себя. И рассматривала себя не как незнакомую женщину. Впервые я поняла, что это именно я. И с этим придётся как-то жить.

Ожоги на лице, которые я не прятала старательно под платком, выглядели особенно заметно в утреннем свете. Неровные рубцы тянулись от виска к подбородку, искажая черты лица. Угол левого глаза, непослушный, будто взятый с другого лица, смотрел чуть в сторону, придавая взгляду странное выражение. Но даже сквозь эту пелену шрамов проглядывал яркий, почти нереальный цвет глаз бывшей хозяйки тела – насыщенный, пронзительно-синий.

Когда-то, наверное, они были действительно изумительными, притягивающими взгляд своей глубиной и чистотой. А сейчас… сейчас эти глаза кричали о былой красоте, заключённой в искажённую оболочку.

Я представила чистейший аметист в уродливой оправе. Именно так выглядели мои глаза. Это было лучшим сравнением.

До этого момента я старалась отмахиваться от неприятных мыслей о своей внешности, занимая себя делами, стараясь не смотреть в зеркало лишний раз. Но сегодня я вдруг почувствовала, как волна горечи и самосожаления захлёстывает меня, накрывает с головой.

Вот сейчас, именно сейчас Марфа была мне необходима с этими её словами о жизни, о её ценности. Все нехорошие мысли, которые я так упорно отгоняла, тёмными птицами слетелись в душу, начиная клевать и терзать изнутри.

Я вдруг вспомнила, что мне теперь девятнадцать лет. Девятнадцать, а не около семидесяти. И мне ещё жить всю жизнь.

А жизнь, будто стараясь сделать мне ещё больнее, ещё страшнее, не стала дожидаться, когда я приду в норму, и подложила ещё одну свинью в виде нарисовавшегося гостя.

В дверь настойчиво постучали, когда солнце закатным светом от горизонта залило всё вокруг золотом. Я любила этот «золотой час». Время перед закатом было поистине волшебным и способно было любую грязь, любые колдобины на дорогах украсить так, что та представала прекрасными барханами золотого песка. Этот свет творил чудеса и с лицами: делал кожу матовой, ровной, высвечивал в нужном ракурсе.

Такими вот вечерами жизнь казалась сносной даже в самых чудовищных ситуациях. И мои упаднические мысли уже начали было отступать. Но…

Марфа, выглянув в окно, побледнела:

– Барышня, это Аркадий Петрович, – прошептала она, словно давая мне решить: открывать двери или не стоит.

Я замерла. Это имя было знакомо, но я все никак не могла понять откуда?

– Открывай, – приказала я Марфе, вспомнив, что так зовут моего отверженного жениха.

Экономка, как мне показалась была чрезмерно взволнована. Или испугана? Неужто он настолько чудовище? Ну, если он и расстроен, то увидев меня нынешнюю, думаю, не будет особо горевать.

Чуть замешкавшись в прихожей, на пороге гостиной появился мужчина. Хорошо, что один, без компании. Если бы явились несколько человек, мне пришлось бы соображать: кто из них жених.

Аркадий Петрович возвышался в дверном проёме – статный мужчина лет тридцати. Безупречно уложенные тёмные волосы, правильные черты лица, которые не портило даже снисходительное выражение лица: правый уголок рта был чуть приподнят в ехидной улыбке.

Дорогой сюртук сидел безупречно, выдавая привычку одеваться у лучших портных. Серые глаза нежданного визитёра смотрели пристально, изучающе, как бы пытаясь найти в моем лице прежнюю Веру. В этом взгляде сквозило что-то собственническое, отчего становилось не по себе. Холёные руки с длинными пальцами и печаткой на мизинце нервно теребили трость с серебряным набалдашником.

– Ты совсем другая, – произнёс он с плохо скрываемым раздражением.

– Прости, раз уж мы на ты. Пришлось поучаствовать в пожаре. Так сказать, снабдить его горючим, – внутри у меня словно взорвался и начал поднимать на поверхность лаву вулкан. Такой мощи, запитанной на ненависти, я не испытывала никогда.

Подумалось: если во мне появилась какая-то неведомая сила, то вот с этой силою я точно могла убить, лишь прикоснувшись к человеку мизинцем. Что я сделала плохого? Отчего столько ненависти в его взгляде?

Поднявшись с дивана и не давая ему пройти в гостиную, я пошла наперерез.

– Как ты могла написать мне отказ? Как ты могла опозорить меня? – он говорил отрывисто, даже злобно. Верхняя губа оголяла зубы при каждом слове, и он становился похожим на огрызающуюся собаку.

– Я честно написала, что страшна, и не желаю тебе такой жены!

– Вот это письмо ты написала мне. И пока я был в отъезде, его прочла моя семья! – он бросил мне в лицо развернутый лист. Я автоматически глянула на Марфу, стоящую за его спиной. Похоже, она готова была вломить по его тупой голове. Иначе зачем в её руке была кочерга?

Марфа опустила глаза. И я поняла, что там написано совсем не то, что я диктовала. Поднимать лист с пола я не стала.

– Уходи. Иначе я заявлю, что ты угрожаешь! – я говорила громко. Елена в кухне должна была слышать и, наверное, позвать Николая на всякий случай.

– Даже держишься иначе, говоришь, как сумасшедшая, – он хохотнул, и его лицо стало похожим на маску. – Куда делась твоя грация, твоя утончённость? Где твоя великолепная белоснежная кожа? – каждое его слово ранило как нож. Все мои рубцы снова горели огнём по-настоящему.

– Убирайся, Аркадий, уходи, – чувствуя, что силы покидают, я удивилась: где же та страсть, с которой я готовилась обороняться?

– Ты страшилище, Вера. Стра – ши – ли – ще! – голос его вдруг начал звучать как эхо. Потом комната сделала кувырок и…

…Я оказалась дома. Дома, в старой квартире, где мы жили с родителями. Где я ходила в школу, откуда мне пришлось уехать из-за того, что жизнь моя очень круто изменилась.

Глава 10

Я думала, больше никогда не вернусь в свое прошлое, так тщательно забытое, укрытое от меня памятью. Но перед глазами опять стоял день, когда после долгой болезни я вернулась в школу. Это был пятый класс.

Я просто заступилась за свою маму, которую на улице остановил незнакомец. Она сначала отталкивала его, стараясь закрыть собой меня. Но потом он вынул нож и приставил к её шее.

Он просил деньги. Он просил отдать сумку. Но мама потом рассказывала, что она замерла, будто окаменела, и не могла даже пошевелить рукой. Только шептала:

– Алиса, беги, беги, прошу, дочка, убегай!

А я, не раздумывая, повисла на локте этого бандита, пытаясь помочь ей, мне хотелось одного – чтобы он убрал нож подальше от маминой шеи.

И он оттолкнул меня той же рукой. Наотмашь, а нож полоснул по щеке.

Мне не было больно. Было горячо от хлынувшей крови.

И тогда мама очнулась, оттолкнула его, схватила меня в охапку и побежала. Она даже не обернулась. И как потом рассказывала: даже не задумалась, что он может напасть сзади. Лишь бы спасти меня. Благо больница была недалеко. Рассказывали, что мужчины пытались меня забрать, чтобы помочь, но мама не отдавала. Она бежала по тёмному городу, прижимая моё лицо к своей груди так, что мне трудно было дышать.

А потом, через несколько месяцев, почти перед летними каникулами я вернулась в школу…

Я вошла в класс, стараясь держаться как можно незаметнее. Но разве можно спрятать то, что у тебя на лице? Свежий, еще багровый рубец тянулся от виска почти до подбородка.

После больниц и операций зеркало стало моим злейшим врагом, а потом и взгляды… Шёпот пополз по классу, как ядовитая змея. Я опустила голову, пытаясь раствориться в воздухе, но чувствовала, как десятки глаз сверлят мою спину.

Учитель радостно объявила, что я вернулась, что мне нужна поддержка. Девочки потянулись, чтобы выразить её, но только пока в классе была Наталья Андреевна.

И вот через пару часов, словно гром среди ясного неба, раздался громкий издевательский голос: "Эй, Алиса, а что это у тебя такое? Тебя что, медведь подрал?".

Класс взорвался хохотом. Я почувствовала, как мир вокруг рушится. Кровь бросилась к лицу, сердце бешено заколотилось в груди. "Медвежьи отметины, вот это да!", – не унимался задира, и его противный голос тонул в общем гуле насмешек. Слезы обожгли глаза, но я стиснула зубы.

Нет, я не покажу им свою слабость, они меня не сломают. Дома меня ждёт мама, мои книги, вечером вернётся папа. И я ни за что не расскажу им о том, что пережила в школе.

А позже меня стали называть Страшилище. Вместо Алисы я стала вот этим.

И только перед выпускным классом, когда родители узнали подробности моей школьной жизни, мы переехали, чтобы начать новую жизнь. А я попала в золотые руки лицевого хирурга.

А еще через пару лет шрам стал белым, тонким, как линия, проведенная иглой. Я выучилась в университете, стала опытным биологом. Темой диплома и направлением дальнейшей работы косметологом стало изучение новых растений. Я хотела трудиться в поисках лучшего результата после таких операций, как моя

Множество разработанных мною кремов, сывороток, пластырей и даже таблеток на основе трав помогают женщинам всего мира. Но когда мне пришлось поехать в родной город, встретив одноклассника, услышала:

– О! Алиска! Неужто это ты, Страшилище? Тебя не узнать!

Вот так. Ты можешь стать даже космонавтом, открыть новые планеты, завести дружбу с инопланетянами или покорить Эверест, но если в школе была Страшилищем, останешься им навсегда.

Память с большой охотой открывала мне всё новые и новые воспоминания из того ужасного времени. А я смаковала их, как красный острый перец, зная, что они нанесут только новые раны. Но, видимо, это нужно было пережить.

И очень «кстати» я недавно начала присматриваться к себе, хоть до этого и была спокойна как столб. Просто… теперь я понимала, что это я – Алиса из двадцать первого века, а не другая девушка Вера – из девятнадцатого.

Это я. Теперь это моя жизнь, моя судьба, теперь это моё лицо. И мне снова быть Страшилищем!

– Верочка, голубушка, – голос Марфы выдернул меня из мыслей. Я повернула голову. Она стояла в дверях.

– Что? – сухие губы трескались, лицо сводило от сухости. Мы смазывали его три раза в день маслом. Но сегодня мне было не до этого.

– Прости меня, девочка. Я не хотела, чтобы он вернулся. Поэтому написала, что не хочу выходить замуж за самовлюблённого павлина. А ещё написала, что он смеётся, как курица и …

– Жестокость рождает только жестокость, Марфа. Не нужно было этого делать. Когда ты описала его мне, я решила написать именно так. Потому что эти люди ранимы. И потом они приходят и ровняют тебя с землей.

– Нужно подняться. Ты лежишь уже второй день.

– Нет. Я пока не хочу. У меня нет ни сил, ни желания. Если ты тяготишься мной, можешь быть свободна, – я говорила как робот, а думала совсем о другом: здесь нет операций на лице, здесь никто не избавит меня от этих красных шрамов. И они куда страшнее, чем мой единственный, который при желании можно было прикрыть прической, платком, покрыв его плотнее.

– Михаил Иваныч ответил. Написал, что готов стать опекуном, но только на твоей территории. Он готов переехать… но тебе придётся его содержать, – осторожно сказала Марфа.

– Так скоро? Он что, на соседней улице живет? – спросила я.

– Нет, в Москве.

– А мы? Мы где живем? – вдруг до меня дошло, что я даже города не знаю.

– В Нижнем Новгороде, Верочка.

– Отлично. Ответь ему. Пусть едет как можно скорее. Только прошу, не пиши, что он старый жадный пердун. И нам он нафиг не упёрся, а нужен лишь документ об опеке, хорошо? – я отвернулась к окну и уставилась на краешек дома напротив. Он был далеко, и видно было с моей кровати только уголок крыши. И на нем крутился петушок.

Глава 11

Я еще пару дней жила как тень. Завтракала, обедала и ужинала, хоть еда и не имела вкуса. Поднималась с постели утром с огромным трудом, а вечером с радостью укладывалась под одеяло, радуясь, что день закончился. Но в одно утро, почти сразу после завтрака, Марфа ворвалась в комнату с двумя корзинами, полными трав, и в комнате запахло летним лугом.

Я моментально перенеслась в прошлую жизнь, в свой кабинет, к своей работе. Именно там я когда-то была счастлива.

– Верочка, я одна не справлюсь. Ты всегда сама травами из нашего аптекарского огорода занималась. Они вон как вымахали. Скоро и толку не будет от них. А к зиме надо набрать, мало ли, кто помощи попросит, – голос экономки на этот раз не просил, не умолял, как в последние дни. Она требовала.

Наверное, именно это заставило меня встать. А еще… не угасший интерес к травам. Мы выбрали платье с высоким воротом и длинными рукавами. Мне лучше скрывать мои шрамы, чтобы не шокировать людей. Неожиданно больно стало видеть реакцию на себя.

Марфа или была хорошим психологом, или… я не знаю, как умудрялась зацепить меня за живое вовремя и именно так, как это нужно. Оставив корзины, она просто вышла из комнаты, напомнив, что можно пока работать на столе возле окна, а она найдет уцелевшие банки, отмоет их и принесет вместе с мешочками.

Я сидела у окна, перебирая ароматные, не успевшие завять стебельки. Руки работали автоматически, отделяя листья, цветы, сортируя стебли и ломая на нужного размера огрызки.

Полынь, мята, зверобой – простые травы, но во многом необходимые в каждом доме. Где горло запершит, сразу полоскать, а где повысить сопротивляемость организма. Вроде ерунда, а вот нет!

– Барышня Вера! Христом-богом молю, помогите, – голос приоткрывшей дверь Елены звенел от волнения. Она заглядывала, боясь сделать еще один шаг, и мне на секунду показалось, что дело снова в ее ноге, а мы были не правы, оставив всё так как есть.

Не успела я встать и пригласить ее войти, как дверь распахнулась, и она ввалилась внутрь, таща за собой худенького мальчишку. Его соломенные вихры были растрепаны, веснушчатое лицо побелело от боли, а правая рука…

Я сразу поняла – вывих. Такие травмы я часто видела.

– Надо за доктором отправить, Елена. Как можно скорее. Боль от вывиха очень сильная, – начала было я озвучивать правильные действия, но кухарка перебила меня:

– Барышня, голубушка! Помогите Петьке! Это сын конюха нашего, с яблони сорвался, дурень малый. Вы же можете! Я знаю, что можете – мне ведь помогли! – Елена, мало того, что не собиралась меня слушать, в её взгляде я прочла полную уверенность, что я обладаю некими силами.

Я невольно отступила к окну. После произошедшего с Еленой я запрещала даже вспоминать тот случай. И больше того – никогда не пробовать повторить это ни на себе, ни на ком-то другом.

В этом времени за такое можно не просто на костёр попасть – живьём закопают. Да и что это вообще, как этим пользоваться? А вдруг я врежу себе, или тому, кого вылечила? Ведь у всего есть обратная сторона, и по закону физики и жизни, если где-то прибыло, в другом месте должно убыть!

– То случайность была, – попыталась отговориться я, машинально касаясь шрамов на лице. Я просто… травы знаю. Компрессы. Примочки, – бормотала я, пока мальчишка орал белугой, лелея опухающую в районе локтя руку.

– Какие травы, барышня! – всплеснула руками Елена. Своими глазами видела, как вы руки приложили и опухоль спала, а боль утихла. У меня ведь боль была такая, что думала сломала её ко всем чертям – не жить больше, как прежде! Умоляю вас! – мальчик притих, пока она выдавала эту тираду, но явно не разбирался и не вникал, о чем мы здесь спорим.

Я посмотрела в его огромные, полные боли глаза, и что-то дрогнуло в душе. Вспомнился сын, сломавший руку в аварии на мотоцикле, вспомнилось, как он терял сознание, белея на глазах. А потом и внук, упавший с дерева чудом отделавшись примерно таким же вывихом.

– Барышня, – тихо проговорила Елена, словно читая мои мысли, – Петькин отец – он единственный кормилец в семье. А Петька заместо второго конюха уже. Один его отец не справится с конюшней. От Николая нашего толку по лошадям не сильно много. Да и нам нанимать полноценного мужика вторым – опять же расход! У них ещё трое малых, – выла Елена, а я явно понимала, что из меня здесь верёвки вьют. И, судя по всему, вили и раньше.

Я закрыла глаза. В висках стучало. Я помнила, как впервые почувствовала эту силу – теплую волну, идущую из самого сердца через руки. Это случилось, когда вот так же, напугавшись, что не смогу помочь, гладила ногу кухарки.

– Хорошо, – наконец выдохнула я. – Только… Елена Петровна, вы должны мне пообещать…

– Да чего скажешь, то и обещаю, хозяюшка. Ребятёнок ведь, несмышленый, а всё равно человечек! – Елена протащила парнишку к столу и усадила на стул. Тот уже почти терял сознание, и мне казалось, вот-вот свалится на пол. Но это сейчас было как никогда кстати!

Попыталась ощупать руку, и мальчишка обмяк на стуле.

– Только смотри, если не получится, зови доктора! А если же вдруг смогу… Ни слова! Клянусь, если проговоришься кому, верну тебе ногу в её прежнее положение. Усекла? – я коршуном нависла над присевшей рядом с мальчиком на корточки Еленой.

– Конечно, барышня, говорю же! Ни за что никогда, пусть хоть пытают, да не выдам вас. А и без этого даже. Столько добра вы нам сделали за свой счёт. Почитай, вся деревня живёт – как сыр в масле катается! Там у меня и дети, и сестра, и родители – слава Богу да вам, живёхоньки и здоровы!

Я запомнила про эту сырную деревню и решила побольше о ней знать. Неужто Вера и там практиковалась? Нет, не похоже, ведь Елена удивлена была, когда нога перестала болеть. Но это потом.

Заставив кухарку отвернуться, расстегнула пуговички на манжетах, закатала рукава. Сердце снова сжалось от вида стянутой кожи на запястьях. Собралась, закрыла глаза и подумала о том, что мальчику нужно помочь.

То самое тепло начало в этот раз формироваться в голове. На секунду даже показалось, что это больше может быть инсультом, чем магией.

Но потом, минуя сердце, тепло опустилось к моим ногам и, будто подсобрав в каждой конечности еще силы, направилось в руки.

Жгло их неимоверно. Я вспомнила, как было с ногой кухарки. Там жгло буквально несколько секунд. Сейчас же было ощущение, что руки мои погружаются в раскаленное масло.

Но в это самое время ладони мои крутили и вертели сустав на тощей руке, а потом боль резко ушла. Крупные бисерины пота катились по моему лицу.