Читать книгу "Страшилище"

Глава 18

Вечером, оставшись одна в своей комнате, я перебирала в памяти события последних дней. Строгов спрашивал про письма. Савичев интересовался документами отца. Дядюшка роется в бумагах и библиотеке, думая, что я не замечаю. Все они что-то ищут. Но что? И почему после пожара в доме Савичевых пропал его отец? Слишком много совпадений для простой случайности.

Марфа. Нужно поговорить с ней. Но осторожно. Возможно, она молчит не просто так, а потому, что отец взял с неё слово. Или… потому что боится? Я подошла к окну. В лунном свете сад казался таинственным и немного зловещим.

Где-то там, в его глубине, стояла раньше отцовская лаборатория, превратившаяся теперь в темное пятно на земле. Руины разобрали, и дворник показал мне всё, что от неё осталось. Я не нашла там ничего, что могло бы показаться странным или же натолкнуть на какую-то мысль.

– Что же ты хотел сказать мне, Николай Палыч? Или сказал, но эта информация умерла вместе с тобой и Верой? И почему все вокруг уверены, что ты оставил какое-то послание? А главное, связано ли это с той силой, что просыпается во мне? С тем странным жаром, который я научилась чувствовать? Нет, это не может быть совпадением. Слишком много всего случилось после твоей смерти, – шептала я, смотря в темноту. Фокус иногда переключался на мое отражение, но я сразу меняла его.

Утром, когда по нашей новой привычке Марфа принесла мне в комнату кашу с желтым, словно летнее солнце, кружком масла в центре тарелки, я решилась:

– Марфушка, присядь со мной, – ласково попросила я, – Ты же знаешь что-то важное?

Она быстро запустила руки в карман юбки. Я уверена была, что рука её прямо в кармане начала перебирать четки. Мне показалось, что она прочла мои мысли и вынула руки из карманов.

– Барышня… – начала она, теребя теперь край фартука. – Не велено мне… Батюшка ваш…

– Марфа, пожалуйста. Мне нужно знать.

– Дар ваш, он особенный, – наконец прошептала она. – Батюшка говорил, что как цветок, должен распуститься постепенно. Торопить нельзя – погибнет. Так и с вами… – Она помолчала, словно собираясь с мыслями. – А люди… Есть такие, что боятся всего необычного. Травили они тех, кто с даром. Называли колдунами, ведьмами. Николай Палыч потому и прятал вас, оберегал. И Савичев-старший, и Строгов – они понимающие. Но и им не всё говорить можно. Время должно прийти.

– Какое время, Марфа? – спросила я, но она только покачала головой:

– Не спрашивайте больше, барышня. Всему свой срок. А я слово дала, поклялась. Главное: следить, чтобы вы себе не навредили, да скрытной оставались. Может даже и хорошо, что вы пока вот такая, – с этими словами она, не оборачиваясь вышла из комнаты.

А я осталась с открытым ртом.

«Вот такая» и «пока». Вместе эти слова означали, что это можно изменить. Но ведь я уже попробовала, и у меня получилось. Немного, малюсенький шрам, и потом я чувствовала себя худо. Чтобы вылечиться полностью, наверное, потребуется много времени и сил. И много сытной еды. На которую денег у нас как раз и нет сейчас.

– Ладно, подождём. Если надежда есть, то и жить стоит, – прошептала я себе под нос и глянула на тот самый шрам, который заметно отличался от остальных.

Доев кашу, а за одно еще две булочки, припрятанных с вечера, я запила съеденное большой кружкой чая с молоком и тремя ложками сахара. Встала, закрыла двери на ключ и, вернувшись в постель, закрыла глаза. Снова положила палец на тот самый, ставший уже белым рубец.

Жар собрался в голове моментально. Потом быстро пробежал по конечностям, вернулся к груди, сконцентрировался в солнечном сплетении. А когда я представила, как он наполняет мою правую руку, он метнулся в неё. Рука загорела, а я, стараясь не выдать себя криком, прикусила губу.

На этот раз я не зажмурилась. И видела своими глазами, как белая, отдающая голубизной кожа в районе того самого шрама меняет свою структуру. Она прекращает блестеть, как лощеный лист бумаги, набирается плотности. Потом розовеет, краснеет, будто ее расчесали.

Поняв, что голова начинает кружиться, я откинулась на подушки. Сил снова не осталось. Я протянула руку к столику у кровати и взяла большую кружку с молоком. Потом вытащила из-под подушки еще одну булку с корицей и съела с жадностью, запивая.

Шрама на запястье больше не было. Даже следа от него. За два раза я смогла исправить участок кожи размером два сантиметра на три. Это капля в море, но она только что дала мне надежду.

Покончив с молоком, я погрузилась в сон. Важно было не пропустить официальный завтрак, который проходит в столовой. И где дядюшка считает, что мы оба едим впервые сегодня.

За завтраком мы молчали, и я была довольна этим.

– Ты выглядишь больной, милочка, – покончив с кашей, заявил дядя.

– А ты выглядишь наглым. Особенно, когда приезжают мои гости. Зачем ты лезешь в наши разговоры? – я решила не терпеть, не притворяться дурочкой, потому что это вот-вот могло стать причиной нападения на него.

– Но это теперь мой дом. Я здесь хозяин!

– Ровно до того момента, пока я не выйду замуж. И если хочешь провести старость не в нужде, не мешай мне. Денег у меня все равно нет, и потратить ты ничего не сумеешь. Усадьбу можно продать лишь с моего позволения…

– Если ты будешь болеть, я могу принимать решения за тебя, – то ли мне показалось, то ли его глаза блеснули.

– Я не собиралась болеть. Мало того…

– А ты подумала, когда заявила, что я временный опекун? – перебил меня дядя. – Ты действительно считаешь, что кто-то захочет на тебе жениться? – вдруг выдал он то, о чём я даже не задумывалась. Потому что пока говорила на эту тему исключительно на автомате.

– А ты, дядюшка, уверен, что у тебя сердце выдержит все эти переживания о моем внешнем виде? Может ведь и пропустить несколько ударов. У меня, конечно, есть травы, которые помогут, коли такое случится. Но я ведь могу и не успеть! – сквозь зубы ответила я.

– А чего это с моим сердцем может случиться? – он отставил чашку с чаем и хмыкнул.

– Но я ведь знаю травы, которые и не лечат вовсе. Вот… что у вас, допустим, сейчас в чашке?

– Чай, – все еще не понимая, куда я клоню, ответил дядя.

– Вы сами его готовили?

– Еще чего! У нас куча слуг, которым я плачу! – заявил он. Марфа аж побелела.

– Вкусный чай? Чувствуете в нем зверобой?

– Чую, конечно. Могу от Иван-чая отличить! – он снова хмыкнул и сделал большой глоток.

– А какая в чае еще трава? – наклонив голову, спросила я.

– Да Бог его знает, чего они туда положили, – залпом допив оставшееся, он поставил чашку, вынул из внутреннего кармана часики. – У меня есть часок, чтобы отдохнуть, а потом надо снова приниматься за дела. А что ты там про травы? Какая трава? – вспомнив, что вообще-то до этого у нас был диалог, спросил дядя.

– Может, та самая, из-за которой сердце пропускает удары? – шепотом, наклонившись вперед, сказала я.

Лицо его аж перекосилось от ужаса, и он водрузил обе ладони на грудь, словно силясь расслышать – нет ли там пропусков.

– Вы никуда не поедете сегодня, милочка, – снова вернулся на «вы» дядюшка.

– А то что? – уточнила я.

– А то я устрою вас в больницу, поскольку эти ваши провалы памяти надо поизучать. Мне так кажется, – он сощурился.

Теперь я понимала, что мой оппонент тоже не дурак. Хоть и косит под него знатно.

Глава 19

Спрашивать разрешения дядюшки я не торопилась. Жизнь научила решать проблему, когда она возникает, а не заранее надумывать и рефлексировать.

Обещанный Михаилом транспорт я дождалась у ворот. Даже если мой опекун смотрел в окно, он, вероятно, думал, что я гуляю. Как всегда. Но сегодня я вышла с маской. И, миновав сад, надела ее. Марфа сделала очень удобные завязки, а потом и вовсе поменяла их на петельки и пуговички.

Распустив поверх маски волосы, надела шляпку.

Экипаж катился по мощёным улицам Нижнего Новгорода, и я невольно прильнула к окну. Величественные особняки купцов, золочёные купола церквей, снующие по улицам люди в долгополых сюртуках и платьях с кринолинами – все казалось декорацией к удивительному спектаклю, в котором я внезапно получила главную роль.

Усадьба Савичевых встретила меня строгой красотой классического особняка. Но я, если честно, ожидала большего для сына золотопромышленника. Как минимум в пять раз больше. Михаил ждал на крыльце и как только экипаж остановился, поспешил помочь мне выйти.

Сегодня он был одет просто: брюки, свитер, ворот рубашки под ним расстёгнут. Хорошо, что я не послушала Марфу и не надела свой самый пышный наряд. Я носила теперь тёмные неброские платья с воротником-стоечкой и длинными манжетами на рукавах.

– Вера Николаевна, я так рад, что вы приехали, – в его глазах читалось искреннее беспокойство. – Пройдёмте в кабинет, там нам никто не помешает, – он очень искренне улыбнулся и снова будто не заметил, что моё лицо прикрыто. Или ему было и правда, совершенно плевать, или же он настолько умело скрывал свои чувства.

Если бы не вся эта ситуация, где враги мне виделись в каждом, я смело бы заявила, что он очень симпатичный. И касалось это не только внешности. Его поведение, манеры, даже его голос. Уверена, невесты за ним ходили табуном!

В просторном кабинете с массивным книжным шкафом Михаил указал мне на кресло, а сам присел напротив.

– Ваш отец приезжал в дом отца за три дня до… до того несчастного случая, – начал он. – Он был необычайно взволнован. Сказал моему отцу, что совершил открытие, которое перевернёт все наши представления о возможном и невозможном. Хотел собраться втроём с моим отцом и Строговым. Но не успел… – Михаил помолчал, словно собираясь с мыслями. – Пожар у Строговых, у вас и у нас. И отец исчез. Просто исчез, понимаете? Никаких следов, никаких записок.

–Михаил, – я подалась вперед, – давайте начистоту. Я действительно ничего не помню. Совсем. Для меня всё, что было до пожара – белый лист.

Он вздрогнул, его лицо застыло в изумлении.

– Как… совсем ничего? Даже нашу встречу у нас в доме? Это было месяца три назад. Как вы знаете… ах, да… Я теперь живу в своём доме и сам веду дела отца. Он полностью отошел от дел после случая…

– С золотом. Мне рассказали. Я, позвольте признаться, тоже начала интересоваться делами вашими и Строговых. То, что дело касается всех, видно невооруженным взглядом. И самая большая проблема – я не помню ничего. Даже лица отца не помнила, пока не увидела фотокарточку, – я покачала головой. – Но именно поэтому, Михаил, нам нужно действовать вместе. Все эти разговоры об открытии, внезапные пожары…

Михаил поднялся и прошёлся по кабинету. Я видела, как надежда в его глазах сменяется отчаянием.

– Я думал… надеялся, что вы сможете что-то прояснить. А выходит, что у нас еще меньше зацепок, чем я предполагал, – он остановился у окна, глядя куда-то вдаль. – Как искать ответы, когда даже не знаешь, какие вопросы задавать?

– Я понимаю, мы были с вами не совсем уж друзьями, – предположила я. Я, скорее всего, не делилась тайнами, какими-то идеями…

– Уверен, вы делились ими с Марией, – не задумываясь ответил Савичев.

– Кто это? – надежда повисла на волоске. От его ответа сейчас значило многое.

– Дочь Строговых. Очень шумная девица, – я заметила, как губы его будто чуточку скривились, словно он упоминал не очень приятного человека. – Она сейчас, кажется, на водах с тетками. Зачем-то писала мне письма… У нее какое-то заболевание. Что-то с ногами. Мужчинам неприлично это обсуждать, но…

– Михаил, давайте представим, что я мужчина. Вы видите моё лицо? Я благодарна за то, что вы не белеете от моего вида. Но вы же не слепой. Мой склад ума вы знаете, скорее всего, и мне кажется, он совсем не поменялся.

– Вы правы. Мало девушек, похожих на вас. Сейчас вы, пожалуй, одеты лучше и дороже, чем раньше. До этого вы и вовсе не уделяли этому значения. И даже ходили в брюках, предназначенных для верховой езды, – он скользнул взглядом по моей фигуре.

– Потому что у меня нет сил спорить с экономкой. Надеваю то, что даст. Гардероб пришлось обновить, и она расстаралась. Так о чём же я… Ах да, давайте представим, что я ваш друг. Что я мужчина, и все важные детали мы с вами обсуждаем полностью. Будь это хоть панталоны!

– Д-договорились, – лицо его при упоминании мной детали женского гардероба несколько покоробилось, но быстро пришло в норму.

– Так значит… я дружу с Марией. Она ходит? Ну, сама? Ногами? – уточнила я.

– Очень плохо. Последний год с каким-то приспособлением, что собрал ей её отец. Что-то вроде шагающего табурета. Только высокого и лёгкого. Похоже, это алюминий, – Михаил, видимо, понял мою просьбу буквально и теперь будет описывать мне всё до шурупа. Но это и хорошо. Зато ничего не упустит!

– Понятно. Но Строговы передали мне привет и слова поддержки от «детей»! Их, похоже, трое у них?

– Да, младшая дочь решила посвятить себя служению Богу, а Сергею лет тринадцать, не больше.

– Мария давно больна?

– С рождения. Кому только её ни показывали. Куда только ни возили. Даже мой батюшка в период лучших времен на руднике помогал найти ей докторов на Урале. Какие-то знахари, колдуны. Боже упаси.

– Постойте, что значит помогал? А Строговы сами не могут себе это позволить?

– Могли и могут до сих пор, в отличие от нас. Этот самородок мог бы стать хорошим подспорьем, но мы давно в долгах. А в то время, – Михаил так улыбнулся, что я поняла: он вспоминает детство, скорее всего. – В то время батюшка был с ними на равных. Он очень любит пустить пыль в глаза.

– Значит, вам не осталось вообще ничего? – прямо спросила я.

– Ну…

– Прошу, стесняться нечего. У меня тоже крохи, да такие, что впору начинать продавать посуду, – тяжело вздохнув, я надеялась, что этот высокомерный красавчик тоже захочет пожаловаться.

Слуга вошел неслышно и объявил, что обед готов. Я не отказалась. Тем более дома сейчас по моему же указанию варили щи да кашу. Испробовать чего-то вкусного и, возможно, поговорить о деле после, я была не против.

Мы попрощались на крыльце, потом мой новый знакомый помог мне усесться в экипаж, пообещал сообщать сразу, если что-то узнает. И я поехала домой.

В итоге я вернулась часам к пяти. Вышла у ворот и пешком прошла весь сад. Дядюшка спал в саду. В кресле под пледом. Его явно кто-то накрыл. Узнаю кто – отругаю. Еще чего не хватало: ухаживать за этим хамом!

– Милая, ты с ума сошла. Я уже хотела брать коляску и ехать за тобой. Он ходил из угла в угол, взбаламутил весь дом и обещал «подрезать тебе крылышки», – шёпотом рассказывала Марфа, как прошёл их день без меня.

– Пусть только попробует. Мы купим гуся, сварим из него наваристый лагман, и я приложу-таки к нему свою руку. Главное – не перестараться, потому что злости на него столько, что можно ненароком и убить!

– Что мы сварим? – удивленная Марфа глянула на меня тем самым недоверчивым взглядом, который напоминал мне о своём языке, бегущем впереди мыслей.

– Суп сварим. Густой и наваристый!

Глава 20

– Ты позоришь нашу семью! – дядя с грохотом опустил вилку на стол. – Разъезжаешь по чужим домам, словно… словно… – заорал мой опекун, как только я спустилась к ужину.

До вечера мне удавалось прятаться в комнате, отговариваясь тем, что я принимаю ванну. И благо, в такие минуты даже этот дебошир не решался ворваться в комнату. Тогда он мог бы получить нехорошие слухи о себе. С этим я уже разобралась. Слуги, знающие, что опекуны излишне внимательны к девушкам, говорят об этом, и говорят много. Так можно было и до суда довести.

– Договаривайте, дядюшка, – я выпрямила спину. – Словно куртизанка? Вы это хотели сказать?

– Не смей дерзить! – его лицо побагровело. – Я твой опекун! И если ты не образумишься, клянусь, отправлю тебя в монастырь! Там живо выбьют эту дурь из головы!

– Вы можете угрожать сколько угодно, – мой голос звенел от напряжения. – Но я не ваша собственность. И буду поступать так, как считаю нужным.

– Ах ты… – дядя вскочил из-за стола. – Да как ты смеешь! Я всё решу с архимандритом, не позже следующей недели будешь…

– Не будьте смешным, – я поднялась следом. – Вы прекрасно знаете, что не имеете права. У меня есть наследство и своё имущество. А ваша опека – чистая формальность, – я развернулась и вышла из столовой, оставив дядю задыхаться от гнева.

В спину донеслось:

– Вот увидишь, строптивица! Я найду управу!

До обеда я ходила по комнате, как лев по клетке, потом лежала, глядя в потолок. В нашем деле не было какой-то очень важной детали. Мне казалось, что всё вроде как на поверхности. Найди ниточку, дёрни за неё, и всё дело раскроется. Но нет. Я ходила по кругу, обдумывая одно и то же.

Параллельно я успокаивала себя насчёт дяди. Терпеть его, конечно, в доме было невозможно. Но закон есть закон. Если не можешь изменить его – подстраивайся.

Предложение Марфы я держала в уме, но у меня был страх. Страх за себя и за него. Мне казалось, что если дотронусь до этого борова, то вылью на него все свои силы. И никакой бульон и даже топлёное масло не спасёт меня от смерти. А если не смерти, то от тюрьмы не скроюсь.

Очередной разговор о продаже земли он завел в этот же день. В обед. Я хотела сказаться больной и пообедать в комнате, но он встал возле двери и обещал не уйти хоть три дня. В итоге я спустилась и снова сидела напротив. Смотрела, как он размешивает сахар в чае, и внутри всё сжималось от решимости.

– Нужно быть благоразумной, Вера, – говорил он. – Земля сейчас в цене, а деревня… что с неё толку? Ты должна понимать, должна признать, что такое страшилище никто не возьмёт в жены. Это значит, что мы с тобой свя…

Я медленно поднялась из-за стола. Я больше не боялась ни тюрьмы, ни своей смерти. Всё равно жить вот так было невыносимо. Дядя наблюдал за тем, как я обошла стол, приблизилась к нему, выпучил на меня глаза с горящим в них вопросом.

Сердце моё колотилось где-то в горле, когда я встала за его спиной. Осторожно опустила ладони на его плечи. Он дёрнулся было, но замер.

– Тише, спокойнее, – прошептала я мысленно, а потом и громко. Чтобы точно получилось. – Добрее. Мягче…

Знакомое тепло потекло от сердца к рукам, окутывая дядю невидимым коконом. Его плечи обмякли, голова чуть склонилась. Когда он очнулся, то растерянно моргнул:

– Странно… Кажется, я задремал прямо за столом. Непростительно! – А потом… улыбнулся. Искренне, по-доброму. Я и не помнила, когда видела такую улыбку на его лице. Он сам словно удивился этому. Провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть непривычное выражение. – Знаешь, Верочка, – его голос стал мягче. – Может, ты и права насчет земли. Поспешные решения ни к чему…

Я осела на стул рядом с ним. И только тогда заметила, что у двери стоит Марфа. Она улыбалась одобрительно, но вместе с тем испуганно качала головой.

Дядюшка на этот раз довольно быстро наелся и вместо покойного часа, как обычно, направился в конюшню, узнать, как дела обстоят там.

Ела я в этот раз за пятерых. Сначала суп, потом просто вареное мясо, а после Марфа принесла те самые шкварки. Я окунала в растопленное сало, в котором подпрыгивали всё еще и трещали янтарного цвета кольца лука, белый хлеб, дула на него, торопливо жевала и глотала. Внутри меня была будто огромная яма без дна.

После пирога с вишней я остановилась. Не потому, что наелась, а потому что устала.

– Даже и не знаю, что лучше: что это всё ем я или бы ел он, – прошептала я и икнула. Марфа налила отвара.

Потом я лежала на диване в гостиной. Чтобы не тратить силы, чтобы организм быстрее восстанавливался.

И только к трём часам дня я вышла в сад. Слабость еще была, но не такая, чтобы лежать. Решив посидеть в саду, осмотрелась в поисках кресла, которое для дяди переносил то туда то сюда Николай.

И увидела за низкой оградой в соседском саду того, кого надо! Маму моей подруги Марии.

– Анна Павловна! – я поприветствовала соседку, и та обернулась, заметив меня. Помахала рукой и направилась ко мне на встречу.

Она была в светлом платье и широкополой шляпе, защищавшей от неожиданно жаркого весеннего солнца.

– Верочка, милая, – она ласково улыбнулась. – Какая удивительная нынче весна! Сирень уже цветёт, словно летом. Никогда такого не видывала.

– Марфа рассказывала мне о вашей Машеньке, – осторожно и сразу по делу начала я. – Простите мою забывчивость, но после… после всего случившегося многое как в тумане.

Лицо Анны Павловны омрачилось.

– Да, бедная моя девочка на водах сейчас. Ты же не помнишь ничего, – она опустила глаза, а потом подняла на меня и затараторила: – С самого рождения ножки слабые. А теперь и Лизонька наша в монастырь собралась, Сергей в кадетском… Пусто в доме стало. Даже не знаю, как она отреагирует на то, что ты ее не вспомнишь, Верочка. Ты ведь единственная ее подруга. Как бы хуже не стало. Мы ничего ей не рассказали. Конечно, о смерти твоего батюшки пришлось сообщить. А о тебе –ни слова! Она же рвется домой сейчас, чтобы тебя поддержать! – словно в упрек мнепрозвучали последние слова.