Читать книгу "Страшилище"

Глава 15

– Марфа, я так не могу, не могу я с ним жить в одном доме. У него же мозгов вообще нет! Он же идиот! – я мерила шагами свою благо большую комнату. Марфа сидела на стуле возле окна и укладывала подсохшие травы в банку.

– А ты его можешь упокоить, – спокойно сказала Марфа, и я замерла, открыв рот.

– Упокоить? Это значит убить, что ли? Вот такого я не ожидала от тебя. Тут что ни день, то пожары, то ноги с руками ломаются, а ты будто медленно меня под монастырь подводишь. Не под монастырь даже, а к виселице ведёшь! – боясь говорить об этом громко, шептала я с чувством.

– Отнеси Господь, Верочка. Упокоить просто. Не убить. Это как успокоить, но немного иначе… Ну… положи ему ручку на плечо после ужина, мол, дядюшка, у тебя жизнь такая нервная, помочь тебе хочу. А я ему чая травяного поднесу, мол, для желудка хорошо. А в него нужные травки сложу, которые расслабляют.

– Чего? Да я его лучше чайником отхожу. Пусть лежит без сознания. Опекает…

– Ну вот, а говоришь, смерти никому не желаешь! – хохотнула Марфа. – Я про другое. За ужином поешь так, чтобы ну точно больше ни кусочка не войдёт…

– Мда, хорошая у нас семейка, скоро за столом, как два борова будем сидеть и обсуждать вложение денег в грибы… а может, он тоже… – я замерла, понимая, что раз эта семейка не совсем простая, дар мог достаться не одной мне. Может, и отец мой мог, и его этот родственничек что-то да может? Ну, тоже как я? И потому столько ест! Может, он тоже лекарь? – надежда, проснувшаяся во мне, угасла, как только я увидела улыбку Марфы.

– Ага, лекарь, пекарь и аптекарь! Обжора он и лентяй. И дурак к тому же. А ладонь приложи и будто про себя пожелай ему стать спокойнее, размереннее, сонливее. Прыти чтобы в нём поубавить. Должно получиться, – она словно стеснялась своих слов, боялась.

– Вон ты о чем! – я моментально вспомнила момент, когда теряла сознание, и черная бездна собиралась меня поглотить. По спине поползли мурашки. Меня передёрнуло.

– Ну ладно, потерпи. Не всё сразу, – заметив, наверное, моё отрицание, сказала Марфа. – Может, он не так уж и плох. Бог терпел и нам велел!

– Марфа! – закричала я, поняв, что она издевается с совершенно безэмоциональным лицом. – Давай, рассказывай, как это сделать. Я не проживу с ним ещё одного дня, если он хоть немного не переменится!

– Главное в этом деле – сытость, дорогая моя. Сытость и вера в себя. Матушка того парнишки, которому ты руку поправила, после того цельного гуся притащила. А ещё молока, сметаны и яиц…

– Это те, которые наш гость дорогой за раз сожрал? – я вспомнила блины, и под ложечкой заныло снова. Этот чертов голод все никак не отступал. – Идём обедать, только вели Елене варить поскромнее, без изысков, а то по миру пойдем с нашими аппетитами.

– Можно картошки со шкварками приготовить. И быстро, и как раз то, что тебе сейчас нужно! – предложила Марфа.

– Да, жареный бекон – это очень хорошо. Будем надеяться, что наш боров себе подобных не ест. Теперь общее блюдо не ставь на стол. Каждому в тарелку клади. И надо узнать: нет ли поста. Будем его кормить по всем православным канонам.

– А ты как же? С капустой квашеной да морковью пареной ног не унесешь совсем! – вытаращилась на меня Марфа.

– А мне перед сном в комнату приносите. В общем, придумай что-нибудь. Двух обжор наш бюджет не потянет, – ответила я и вздохнула. Я не была жадной, просто события диктовали свой порядок действия.

Но этому ужину оказалось быть не суждено. От соседей пришёл слуга с приглашением на ужин. Александр Николаевич Строгов и его супруга приглашали меня на ужин к себе.

– Марфа, ну какие мне ужины? – мы как раз гуляли в саду, а наш «бизнесмен» лазал по лестнице в библиотеке, вытряхивая каждую книгу, в надежде найти там облигации и еще много каких ценных бумаг, припрятанных моим отцом.

– Кто будет на ужине? – спросила Марфа мальца, ожидающего от меня ответа.

– Никто-с. Только вас хозяин звали! – не раздумывая, ответил парнишка.

– Хорошо, скажи, что приду, – ответила я.

В доме соседа ведь тоже произошел пожар. Как недавно в доме Савичева. И в нашем. И все трое были близки. Я надеялась на то, что сосед сам начнёт разговор об этом, сам попытается ввести меня в курс дела.

Я сидела перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Новое платье для ужина у Строговых сидело хорошо, только непривычно стягивало талию. Рука сама потянулась к запястью: я часто так делала, когда волновалась.

Шрам под пальцами был привычно нечувствительным. А потом всё изменилось: лоб покрылся испариной, а спину обдало холодом. И вдруг… знакомое тепло.

Оно начало подниматься изнутри. Сердце заколотилось от страха, но пальцы словно приклеились к шраму. Огонь разгорался где-то под ребрами, поднимался выше, растекался по рукам. Я хотела отдернуть руку, но не могла. Три удара сердца. Пять. Десять. Жар схлынул так же внезапно, как появился. Я судорожно вздохнула, чувствуя, как накатывает голод: острый, настойчивый. Но сознание оставалось ясным.

– Марфа! Марфа! – голос дрожал. Я знала, что она в соседней комнате. Убедила меня надеть колье и сейчас вынимает его из сейфа в отцовской комнате, куда я отнесла все украшения после приезда нашего супостата.

– Что стряслось? – она прибежала с выпученными глазами, увидела мое лицо и заохала. Но я улыбнулась, и она успокоилась. Хотя продолжала меня разглядывать.

– Принесите, пожалуйста, горячего чаю! – попросила я.

Как только она вышла, я опустила глаза на запястье и замерла. Там, где только что скользили мои пальцы, старый ожог побледнел, стал почти незаметным, совсем не таким, как остальные рубцы.

Я поднесла руку ближе к свету, не веря своим глазам. Шрам действительно изменился, словно хороший пластический хирург поработал над ним. Но даже с его помощью регенерация не была бы столь быстрой!

Глава 16

Дом Строговых встретил меня теплом и светом множества свечей. Видимо, Вера часто бывала здесь с отцом, и я сначала распереживалась, что покажусь им странной: ведь это ближайшие друзья семьи. А потом вспомнила, что упоминала о своей амнезии, когда Строгов приходил к моему дому, чтобы поговорить с жандармом.

Анна Павловна, полноватая женщина с добрыми глазами и седеющими локонами, выбежала в прихожую, едва заслышав стук дверного молотка.

– Верочка, дорогая! – она заключила меня в объятия, пахнущие лавандой и ванилью. От этого знакомого с детства запаха защипало в глазах. Моя мама, настоящая моя мама любила подобные духи, и я сейчас была так ошарашена этим знакомым запахом, что замерла и растворилась в нём.

– Спасибо за приглашение, Анна Павловна, – тихо и грустно сказала я, вспомнив, что зовут ее очень похоже на название десерта, и пахнет она примерно так же, поэтому проблем с запоминанием ее имени возникнуть не должно.

– Мы в первые дни после… заходили, говорили с Марфой, но она просила не ходить к тебе. Поэтому просто вызнавали о твоем состоянии, а потом мой супруг увидал тебя на крыльце. Да еще и с жандармами. Они не обидели тебя? – хозяйка дома словно не замечала мою скромную маску. Она вообще не придавала значения моему внешнему виду и явно совершенно искренне была рада моему приходу.

Гостиная Строговых поразила своим великолепием: тяжёлые бархатные портьеры, картины в позолоченных рамах, китайский фарфор на этажерках. Сейчас, когда за окнами сгущались сумерки, комната казалась особенно уютной в мерцании свечей.

– Присаживайся, голубушка, – Анна Павловна указала на диван рядом с собой. – Мы с Александром Николаевичем так горюем… Твой отец был лучшим другом нашей семьи. Такой светлый человек, такой… – её голос дрогнул, и она промокнула глаза кружевным платочком. Я сжала руки на коленях, стараясь сохранить самообладание.

– Знаешь, Верочка, что бы ни случилось, мы всегда рядом, – хозяин вошел в гостиную и присел в кресло напротив. Его седые усы подрагивали от волнения. – Если нужна помощь, любая, только скажи. Мы перед твоим отцом в неоплатном долгу.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Горничная неслышно внесла поднос с чаем, и звон фарфора нарушил тяжёлую тишину. Анна Павловна засуетилась, разливая чай по чашкам.

– Ужин будет вот-вот, мы решили, что надо подать всё свежим и горячим. Расскажи, как ты? Мы слышали, к тебе приехал дядюшка, – последние слова Анна Павловна почти прошептала, словно это являлось некой тайной.

– Да, приехал на днях, – я старательно подбирала слова. – Отец никогда о нём не рассказывал, но теперь он будет моим опекуном, – ответила я.

Анна Павловна и Пётр Михайлович переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то похожее на тревогу, но они промолчали. Я размешивала сахар в чашке, разглядывая узор на фарфоре. На мгновение мелькнула мысль: вот они, добрые люди, старые друзья отца… Может, стоило попросить их стать моими опекунами?

Но я тут же одёрнула себя. Да, они были друзьями папы, но если и были какие-то проявления дружественности, я о них не знаю точно. Кто знает, какие у них на самом деле намерения?

– Надеюсь, ваш дядюшка окажется достойным опекуном, – наконец произнесла Анна Павловна, и в её голосе я уловила нотки беспокойства. Я сделала глоток чая, пряча за чашкой свои сомнения.

Когда Анна Павловна вышла из гостиной, её супруг подался вперёд в своём кресле. В его взгляде появилось что-то напряжённое, почти тревожное. Я ещё не видела его таким. Конечно, и видела я его всего два раза, считая этот. Но мне казалось, что он глыба. Сильный, независимый и не страшащийся вообще ничего.

– Верочка, – начал он тихо, – прости за такой вопрос, но… твой отец не оставил тебе никакого письма? Может быть, какой-то записки или… бумаг?

Я замерла. Перед глазами тут же всплыла картина: отцовский кабинет, потом представилась библиотека, которую сейчас рыл, как свинья в поисках желудей, мой, внезапно оказавшийся таким активным дядюшка. Неужели я что-то важное пропустила? Неужели что-то серьезное найдёт именно мой гость. Хотя… какой, к чертям гость? Он чувствовал себя вполне хозяином.

– Нет, я не нашла ничего от отца. Кроме обычных бумаг, касающихся дел и его записей по дому, – ответила я, разглаживая складки на платье. – Нотариус передал только документы на наследство.

Строгов как-то странно посмотрел на мой шрам на запястье, который я машинально поглаживала. Мне показалось или в его взгляде мелькнуло узнавание?

– Понимаешь, твой отец… он говорил со мной о чём-то важном незадолго до смерти. Но не успел закончить разговор, – настаивал сосед, и мне стало неуютно. Я надеялась, что с минуты на минуту вернется его супруга. А при ней он, по всей видимости, говорить о тайнах не собирается.

Потом в коридоре раздались шаги и, наклонившись вперёд ещё сильнее, Александр Николаевич тихо сказал:

– Если найдёшь что-то… необычное, – Строгов понизил голос до шёпота, – не спеши показывать это дяде. Сначала приходи ко мне. Твой отец очень беспокоился о…

Но договорить он не успел: в гостиную вернулась Анна Павловна, сообщая, что ужин подан. Я встала, чувствуя, как дрожат колени. Что знает Строгов? О чём говорил с ним отец? И главное: почему он не доверяет моему дяде?

Вопросы роились в голове, но задать их я уже не могла: момент был упущен. Оставалось только следовать за хозяевами в столовую, где нас ждал ужин при свечах, и делать вид, что этот странный разговор не перевернул всё моё представление о происходящем.

А еще мне интересно было: знал ли Строгов о моих способностях? Ведь Марфу они не удивили, и мало того, она прекрасно разбирается во всей этой колдовской кухне. Или это не относится к колдовству? Я решила для себя, что буду считать это целительством.

После ужина, на котором я узнала, что в семье есть трое детей, заторопилась домой. Запомнила и то, как Строгов рассматривал рубцы на моих запястьях. Делал он это не раз и не два, словно искал подтверждение своих догадок.

Глава 17

Вторую неделю дядя жил в нашем доме. И с каждым днём его расспросы становились все настойчивее. То, как бы невзначай поинтересуется, где отец хранил свои записи, то начнет вспоминать их молодость и намекать на какие-то совместные исследования.

Вчера я застала его в отцовском кабинете. Он методично просматривал каждую книгу, каждую папку с бумагами. Сделал вид, что просто интересуется библиотекой племянника, но я видела, как торопливо он задвинул ящик стола.

И теперь этот разговор со Строговым… Они все что-то ищут. Что-то, о чём знал только отец. Я машинально потерла шрам на запястье. После того случая перед зеркалом он больше не немел, но иногда покалывал, словно напоминая о своём существовании.

Может ли быть, что мой странный дар – это часть отцовского секрета? Что эта сила внутри меня как-то связана с его исследованиями? Нужно быть осторожнее. Ни дядюшке, ни даже Строговым я пока не могу доверять полностью. Отец явно делился с Верой, рассказывал о своих делах, но, возможно, оставил подсказки. Надо лучше осмотреть его кабинет, когда дядя будет занят очередным обедом.

Но на этот раз обед он решил посвятить семье. То есть… попросил не убегать из-за стола, поскольку «совместный приём пищи сближает родственников».

Я скрипела зубами, силясь промолчать, а ещё больше приходилось терпеть, чтобы не запустить в него тяжёлой хрустальной вазой, в которой сейчас лежали конфеты. Лежать им, судя по всему, осталось недолго.

– …и представьте, душенька, какие перспективы! За одну только усадьбу можно выручить столько, что хватит на все наши начинания,– дядюшка размахивал вилкой, не замечая, как я побелела от злости.

Не слушая его россказни, думая о своем, я всё же услышала его очередную идею и замерла.

Смотрела на его лоснящееся от удовольствия лицо и чувствовала, как внутри поднимается знакомый жар. Только теперь это была не та странная сила, а просто чистая, неприкрытая ярость.

Продать усадьбу! Дом, где Вера родилась, где каждый уголок был ей дорог, наверное, я просто не имела права. Да и о себе не забывала – остаться на полянке благодаря этому «товарищу» я не собиралась. … Пальцы так сжали вилку, что побелели костяшки.

Я заставила себя глубоко вдохнуть, вспомнив запись в отцовской записной книжке: «Вера это имя твоё, но и добродетель тоже. Храни её.»

– Дядюшка, – мой голос звучал настолько холодно, что даже Марфа, убиравшая со стола, замерла. – Я ценю вашу… заботу. Но продажа усадьбы не обсуждается. Никогда.

Он поперхнулся вином и уставился на меня, словно впервые увидел. Наверное, не ожидал, что тихая племянница может говорить таким тоном. Что ж, пусть привыкает. Я больше не та растерянная девочка, какой была в первые дни после смерти отца.

– И как ты мне помешаешь? – глаза его блестели пьяным блеском.

– Марфа, я думаю, у нас недостаточно средств на вина. Откуда оно взялось? – спросила я экономку.

– Это то, что осталось в поместье. Есть еще несколько бутылок в подвале, – ответила Марфа.

– Думаю, их стоит продать. Нам скоро будет нечего есть. Тем более с нашими-то аппетитами, – я зыркнула на дядю в момент, когда он насаживал на вилку очередной кусок жареной домашней колбасы.

– То есть, ты собираешься упрекать меня в еде? В самом основном? Я же оставил свою привычную жизнь только ради того, чтобы приехать сюда! В эту Тмутаракань! – он говорил все громче и громче. И, наверное, заорал бы во всю глотку, даже принялся бы всё крушить, но в дверь постучали, и он замер.

– Открой, Марфа. Гости нежданные, но проводи к столу, – быстро скомандовала я. Не хотелось сейчас оставаться с дядей наедине. Зря я подняла эту тему с пьяным. Кто его знает, на что он способен?

Через минуту в столовую вошел молодой человек, при виде которого я невольно выпрямилась. Высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица и внимательными карими глазами, он словно сошел со страниц английского романа. Тёмно-зелёный сюртук сидел безупречно, выдавая дорогого портного. Но держался незнакомец без манерности.

– Михаил Савичев, – представился он, элегантно поклонившись. – Простите за вторжение, тем более, полагаю, у вас гости.

Дядюшка моментально оживился, засуетился, приглашая гостя к столу. Я заметила, как изменились его манеры: куда делась недавняя развязность? Теперь передо мной был само радушие и учтивость:

– Михаил, да вы мой тезка! Мы рады гостям, и у нас всегда есть место за столом для таких важных персон, как вы!

Гость посмотрел на меня вопросительно, но я не успела открыть рот, чтобы представить дядю.

– Я дядюшка Верочки. И дядя покойного, любимого всеми нами, но ушедшего до срока Николая, папеньки Верочки.

– Вера Николаевна, – Савичев заметил, что дядя мой подшофе, и, улыбнувшись, повернулся ко мне, – вы, верно, меня не помните? Мне передали, что у вас проблемы с памятью… Мы встречались у нас дома, когда ваш батюшка приезжал к отцу. А раньше, в детстве, много времени проводили вместе, поскольку я постарше, и мне поручали за вами приглядывать, – он тепло и искренне улыбнулся.

Я покачала головой и улыбнулась. Обидно, наверное, молодому человеку, что я не помню его заботы.

– Вы больше интересовались книгами в нашей библиотеке, чем обществом. Помню, как отец шутил, что вы пошли в батюшку.

Что-то в его голосе изменилось, когда он упомянул своего отца. Тень набежала на красивое лицо, уголки рта едва заметно опустились.

– Собственно, поэтому я и приехал, – Савичев отставил чашку, которую успела наполнить Марфа. – Вера Николаевна, я должен спросить… Не осталось ли среди бумаг вашего батюшки каких-нибудь писем от моего отца? Или, может быть, записей об их совместной работе?

Я замерла. Снова эти расспросы о бумагах! Сначала Строгов, теперь Савичев… – Видите ли, – продолжил он, заметив моё замешательство, – две недели назад в нашем доме тоже случился пожар. Отец… отец пропал. Его не нашли. Все документы сгорели. И теперь я пытаюсь собрать хоть какие-то крупицы информации о его последних днях, о том, чем он занимался.

– А теперь, любезнейший Михаил… – дядюшка придвинул свой стул ближе к гостю, заслоняя меня плечом. – Давайте обсудим дела посерьезнее. Я как опекун Верочки…

– Временный опекун, – не удержалась я, но дядюшка только отмахнулся.

– Как опекун я теперь веду все дела семьи. И любые вопросы…

Я заметила, как Савичев чуть заметно поморщился. Его взгляд скользнул по дядюшкиному лицу, мгновенно оценивая, и в глазах промелькнуло что-то похожее на брезгливость. Впрочем, он тут же спрятал это выражение за безупречно вежливой улыбкой.

– Разумеется, Михаил… – начал было он, но дядюшка снова перебил:

– Вот-вот! О формальностях! Я как раз изучаю бумаги брата, и если вас интересует что-то конкретное…

– Наши отцы много общались в последнее время, а ваш отец часто приезжал к нам, они подолгу беседовали в кабинете. Я слышал обрывки разговоров о каком-то открытии… – гость, по всей видимости, понял, что из себя представляет господин за столом, и продолжил говорить со мной.

– Открытии? Какого рода? – не унимался дядя, и я решила, что здесь нам поговорить точно не удастся.

– Не знаю, – Савичев покачал головой. – Они были очень осторожны. Но я никогда не видел отца таким… воодушевленным. Он словно помолодел, глаза горели, как у мальчишки. А потом… потом все это случилось.

Я старалась подавать гостю знаки, мол, здесь не стоит говорить, и он, наконец, поняв меня, сообщил, что ему пора. Они долго раскланивались. Наверное, дядя тоже пошел бы на улицу, но Марфа совершенно к месту вынесла горячие, пахнущие корицей булочки.

Я провожала Савичева до экипажа. Он задержался возле дверцы, посмотрев мне за спину. Убедившись, что дядюшка остался в доме, тихо произнес:

– Вера Николаевна, не откажите мне в любезности отобедать завтра в моем доме. Есть вещи, которые… лучше обсудить без лишних ушей. Я понимаю, что вам в вашем состоянии, наверное, не очень приятно выходить из дома… – когда он это сказал, я вспомнила, что лицо мое не забинтовано!

А ведь столько времени мы сидели за столом, и он ни взглядом, ни поведением не дал понять, что ему неприятно. Или он не удивлён моим внешним видом, так сильно подурневшим?

Его взгляд был серьёзным и немного тревожным. Я кивнула, понимая, что это, возможно, мой шанс узнать правду о происходящем.

– Я пришлю экипаж к полудню, – добавил он, целуя мне руку на прощание. Возвращаясь в дом, я чувствовала на себе пристальный взгляд дядюшки из окна столовой. Что-то подсказывало мне: завтра он сделает все возможное, чтобы помешать этой встрече.

Когда Савичев уехал, я еще долго стояла на крыльце, глядя вслед его экипажу. Что-то подсказывало мне: это только начало. И возможно, мой странный дар как-то связан со всем этим…