Текст книги "Тайные практики деревенской магии + колдовская тетрадь с обрядами"

Как накопить силу

В нашем теле есть области, которые отвечают за накопление силы. Если рассматривать тело с точки зрения чакральной системы, то это две нижние чакры – одна является воротами для энергии, вторая – ее хранилищем. Если говорить о Китае, то это понятие «даньтянь».

Дань – это концентрированная, сгущенная, очень сильная энергия. Тянь – это поле, область. Соответственно, даньтянь – это место, в котором хранится жизненная энергия.

Нижний даньтянь – это свадхистхана, средний даньтянь – анахата, верхний даньтянь – аджна. Алхимический «зародыш» энергии находится именно в нижнем даньтяне, потом его можно протянуть, накопить энергию в других центрах и трансформировать свои тело и сознание. Фактически китайская внутренняя алхимия сопоставима с подъемом кундалини.

С точки зрения физики центр тяжести нашего тела тоже находится в нижнем даньтяне, внизу живота. Это самый главный энергетический центр человека, там все должно очень хорошо работать. Это центр равновесия. Из чувства физического равновесия рождается наша координация. Именно в нижнем центре накапливается та энергия, на которой мы творим магию, живем, работаем. В Древнем Китае считалось, что промежность – это врата жизни и смерти, это врата накопления энергии. Беспорядочный секс без элемента включенного внимания – то есть секс как мастурбация, а не как тантрическая практика – энергию у вас забирает, она сливается через эти ворота.

Тренировка мышц нижнего пресса, промежности – это очень важная энергетическая практика, если у вас там все тренировано, энергия не будет из вас уходить. Вялые мышцы тазового дна – это первичные проблемы со здоровьем и у женщин, и у мужчин – и в итоге это ведет к общему энергетическому истощению и к невозможности работать с биоэнергетикой. Это фундамент нашей энергетической системы.

Упражнения Кегеля существуют для обоих полов. Сжатие мышц влагалища и промежности, работа с нефритовыми шариками. Сжатие на две секунды, расслаб-ление на две секунды. Максимальное сжатие на пять секунд и максимальное расслабление на пять секунд. Максимальное сжатие на минуту. Быстрые максимальные сжатия и расслабления. Для мужчин – все то же самое проводится с областью ануса. Также полезны упражнения на укрепление нижнего пресса – медленное поднятие ног за голову из положения лежа.

К экстремальному накоплению силы тело нужно подготовить. Нагнетание энергии в неправильно работающее тело может быть чревато для здоровья, поэтому перед всеми практиками, которые направлены на экстремальное и быстрое насыщение энергией делаются практики на устранение мышечных зажимов и физических блоков.

Любой мышечный зажим – это защитная психологическая реакция. Это постоянный фоновый спазм какой-то группы мышц – который вы даже можете не замечать, настолько вы к нему привыкли. Считается, что каждая эмоция соответствует определенному положению тела – именно исходя из этого принципа происходит искусственное эмоционирование актеров. Они просто принимают определенные позы, и иногда даже не нужно специфического выражения лица для того, чтобы зритель считал эмоцию, которую проживает и играет актер. Если актер талантливый, то ему достаточно воссоздать на время определенные мышечные спазмы – и все будет считываться просто с его тела и лица.

Например, гнев и сдерживание гнева – это напряженное горло. Лечится иногда банальным открытым криком. Есть такая практика – выкрикивание гнева. Запрет на эмоции – это сдавленная грудная клетка. Страх перед чужой агрессией, переживание своей беззащитности – это сдавленные живот и спина. Если вы целенаправленно работаете над мышечными блоками, то и эмоциональный фон выравнивается, и общее самочувствие улучшается на глазах.

В магии мы часто сталкиваемся с таким понятием, как заземление. Невозможно материализовать что-то, если ты не умеешь это заземлить. Способность к заземлению имеет прямое отношение к нашему мышечному тонусу. Заземление – это немедленное приспособление к меняющейся реальности. Когда моряк ровно идет по качающейся палубе – это пример хорошего заземления. Заземление требует мышечного тонуса, который адекватно вступает в реакцию с действительностью. Хороший пример заземления – восточные боевые практики – это динамическое расслабление. Мгновенная реакция, которая осуществляется подкачанным, но расслабленным в моменте телом. Если человек плохо заземлен и его мышечные реакции не соответствуют обстоятельствам, то он, например, может сложно засыпать – не удается добиться той мышечной релаксации, которую требует здоровый сон. Чувствовать себя как рыба в воде в прямом смысле слова – умение держаться на воде, хорошо плавать – это тоже намекает на хорошее заземление. Хорошее заземление – это когда энергия свободно проходит сквозь все тело и спускается вниз – во все конечности.

Целительство невозможно без умения хорошо заземляться. Впрочем, как и любое получение результата в магии.

Хорошее заземление позволяет таким образом реагировать на другого человека, что становится возможным перенести какие-то свои целительские практики на него. Есть несколько видов такого энергетического распространения, обычно их условно соотносят со стихиями. Лечение руками, передача энергии на ладонях – это стихия земли. Работа с движением, сонастройка через движение – это стихия воды. Сонастройка с дыханием, а также любые словесные формулы излечения (например, целительская традиция деревенского знахарства с ее заговорами) – это стихия воздуха. Работа с терморегуляцией, когда руки целителя используются для перераспределения температуры тела, – это стихия огня.

Практика «Сбрасывание болезни»

1. Стоим с прямой спиной или в позе «обхватывание дерева».

2. Расфокусируем зрение – практика деконцентрации внимания.

3. Кончик языка прижимается к небу.

4. Максимально расслабляем тело.

5. Глубоко дышим.

6. Размазываем внимание по всему телу.

7. Направляем внимание на боль, которая в данный момент присутствует в теле (или на любое ощущение дискомфорта).

8. Краешком внимания продолжаем наблюдать за дискомфортом, основное внимание переключаем на ступни.

9. Протягиваем свою боль вниз, в ноги, в ступни. Работаем качественно, отдавая этому все свое внимание.

Деда. Рассказ

– Деда, а еще чего-нибудь расскажи мне! Давай про то, как дети землянику с могилы поели.

Деда смотрел на меня запавшими от старости глазами, дыхание его было тяжелым. В молочном свете луны его лицо напоминало гипсовую маску, и смерти в нем уже давно было больше, чем жизни.

Пластмассовые стрелки на дешевых настенных часах соединились на цифре двенадцать, и Деда сказал, что поздно уже. Протянул руку – хрустнул локтевой сустав – и погладил меня по волосам. Мне нравилось, как пахнут его пальцы – крепкими папиросами и землей. Деда заядлым огородником был – на его грядках даже наша северная земля становилась плодовитой роженицей.

– Деда…

Сухой палец с пожелтевшим от никотина ногтем прикоснулся к изъеденным временем губам – от старости они скукожились и теперь его рот напоминал темную расщелину. Деда был очень, очень старым, и ему было трудно говорить со мной долго.

Утром мама повела меня в сельский универмаг – привезли школьные платья. Продавщица измерила рулеткой мои руки и талию. Мама нехотя отсчитала деньги – нам вечно не хватало. Отец погиб две зимы назад – его машину занесло на обледеневшей дороге. Там потом до самой весны снег кровью был перепачкан, так ее было много. Папу хоронили в закрытом гробу. И остались мы втроем – я, мама и Деда. Это было мое всего лишь восьмое лето, но я уже понимала, что маме несладко приходится. Похудела она, глаза ее стали злыми, а руки – грубыми.

Мы шли рядом по пыльной дороге, я пинала камушек и иногда по-щенячьи подпрыгивала – столько во мне было молодой энергии. Мама плелась чуть поодаль, с пакетами из универмага. Так мы дошли до бетонной стены, за которой было районное кладбище. Увидев, куда мы пришли, я заплакала. Мне не нравился тяжелый запах погоста – земля, ладан, хвоя, вялые цветы. И мертвяков я боялась – мне всегда мерещилось, что они смотрят на меня с могильных фотографий недобро и голодно.

Мама крепко взяла меня за руку, но мои босые пыльные пальцы словно в землю вросли – не пойду, не пойду! И тогда мама оставила меня ждать у кладбищенской оградки. Папину могилу она посещала дважды в неделю.

Деда мне часто страшные сказки о кладбище рассказывал. Особенно я любила слушать о том, как однажды сельские дети заметили на погосте заросли дикой земляники и как следует ею полакомились. С холмиков могильных срывали и горстями отправляли в рот. А тем же вечером одной девочке плохо стало – температура поднялась высокая и рвало ее черной слизью. Уснула она в полубреду, а среди ночи к ней покойники явились – целая семья мертвецов: отец, мать и трое деток. Видно, давно были похоронены, их кости белели сквозь лохмотья полуистлевшей кожи, они были завернуты в саваны, перепачканные землей. Маленькие мертвяки все к матери своей жались. Отец ступал тяжело, и перепуганная девочка забилась на самый край своей постели и оттуда смотрела, как он по комнате ее бродит. Одна нога у него была костяная – кожа совсем сгнила, и при каждом его шаге кость глухо ударялась о дощатый пол.

Немного осмелев, девочка спросила, кто они такие и зачем к ней пришли. И тогда мертвец ответил, что явились они трапезничать – она ведь без спросу землянику с их могил ела, вот теперь и они к ней угоститься пришли. Девочка показала дрожащей от страха рукой на стол – там стояла ваза с карамельками. Но мертвец только криво усмехнулся своими гнилыми губами – мертвые не могут пищу принимать, а питаются они чужим смехом. Если кто на погосте засмеется громко, к нему точно мертвяк прицепится и начнет смех его жрать – да так, чтобы без остатка. Мертвец придвинулся близко, и девочка увидела, что в его тусклых волосах запутались жирные бледные личинки. Смеяться ей не хотелось, но его пустые глазницы словно в саму душу заглядывали. И тогда девочке пришлось захохотать. Девочка смеялась – а мертвые стояли вокруг, и челюсти их постукивали, а маленькие так изголодались по смеху, что даже причавкивали. Такой ее мама утром и нашла – бледной, измученной и тихонько смеющейся. Вызвали врача – но тот не смог смех остановить. Тогда девочку отвезли в психиатрическую лечебницу и заперли в комнате без окон и без дверей, но и тогда она не перестала смеяться. Ей сделали успокоительный укол, она уснула, но продолжала хихикать даже во сне. А спустя несколько дней она умерла, и говорят, что, когда похоронили ее, из-под земли продолжали этот смех слышать. С годами он все более тихим и тусклым становился, а потом совсем исчез. Но если долго смотреть на фотографию на ее памятнике – а там она серьезная, красиво причесанная, с белыми бантами, – то глаза у девочки почернеют и фотография засмеется прямо тебе в лицо.

Я не знаю, почему мне нравилась эта Дедова страшная история.

Мама вернулась заплаканная – визиты на кладбище стали ей и утешением, и проклятием.

Вечером я Деде сказала, мол, боюсь я мертвых, пойдем в следующий раз с нами, Деда.

Только вот ноги у Деды были совсем слабыми от старости, и он не мог отойти от дома слишком далеко.

Деда мне в ту ночь сказал, что мертвые не для всех страшны, а только для тех, кто покой их нарушает. Голос его был тихим и глухим, это убаюкивало.

Деда рассказал, что есть на нашем кладбище могила одна, и в ней ведьма похоронена, несколько веков уже там, под старым кленом, лежит. Раньше на камне имя ее было высечено, только вот лет много прошло, и все те, кто мог бы о ней скорбеть, были тоже погребены и забыты. Камень мхом порос, холмик разровнялся, люди по земле над ее костями ходят и даже не знают, что топчут заброшенную могилу.

Только вот ведьма не делась никуда, и дух ее до сих пор кладбище охраняет, и среди всех покойников она там самая главная. Знающие называют ее Хозяюшкой. А если кто с недобрыми намерениями на погост приходит, тех Хозяюшка быстро на место ставит.

Был случай – студенты забрели, выпить им было негде. Устроились на чьей-то могиле – там удобно им все показалось, столик, лавочки. Выпили, поели, сидели смеялись. Намусорили, а потом еще и вздумали покойника, у которого в гостях трапезничали, обсуждать. Лицо им на памятнике не понравилось – глядите, мол, напыщенный какой, поди на партбилет дядька фотографировался, а оказался на плите гранитной. Получается, что в гости пришли, да еще и в душу плюнули. Не понравилось это Хозяюшке. Что там произошло, никто сейчас и не скажет, только вот утром всю компанию нашли там же, за оградкой, мертвыми. Лежали на спине да в небо смотрели невидяще. Потом говорили, что водкой они паленой отравились, да разве бывает такое – чтобы вся компания в один час померла? Хозяюшка их к себе прибрала, за неуважение.

Такие истории рассказывал мне Деда.

– Деда, а почему ты так много о кладбище нашем знаешь? – однажды спросила я, а Деда глухо рассмеялся и сказал что-то обыденное, что-то вроде «Поживи с мое, девочка, и не такое знать будешь».

Началась осень. Школа далеко, в соседнем селе. Пока до автобусной остановки по размокшей глине дойдешь, уже из сил выбиваешься. Приходила я домой полумертвая от усталости, дремала над тетрадками да и спать шла. Мама была занята нашим выживанием, так что уроки мои не проверяла – иначе бы в ужас пришла, к Новому году я едва научилась кое-как читать по слогам.

В конце зимы мама Деду обидела. Вынесла его любимый старый тулуп, в который он в морозы кутался, на двор да и сожгла там. А вместе с ним и валенки. Я заметила, возмутилась, но мама от меня отмахнулась – тулупу сто лет в обед, он пахнет так ядрено, что в сени не зайдешь. А валенки все равно все дырявые.

– Так надо Деде новое тогда купить!

– Купим, купим, – устало сказала мама, но мы обе знали, что денег на обновки у нее нет.

В ту ночь Деда был молчаливым и выглядел очень расстроенным. Я его гладила по прохладной морщинистой щеке и как-то нехитро утешала. Но Деда сказал, что все равно морозы стоят такие лютые и на улицу он не ходит. А для того, чтобы на печи сидеть, тулуп теплый и не нужен.

Весна в тот год случилась ранняя, вот уже и Пасха на дворе. Мама сказала, что в Пасху обязательно всем вместе на погост идти надо, а то не по-человечески как-то. Сама-то мама всю зиму туда ходила, даром что там сугробы выше ее ростом были. Возвращалась с кладбища вся в снегу, даже на ресницах был снег.

– Папка тебя уже третий год не видит, хоть показалась бы ему, как ты выросла.

– Зачем ты говоришь о нем как о живом, там нет никакого папки, там только крест с табличкой, – надулась я.

Мама поджала губы. И вот в пасхальное утро мы взяли с собою пол-литрушку водки, корзинку яиц, крашенных в луковой шелухе, свечки и вдвоем на кладбище отправились. Я старалась смотреть только себе под ноги, а на чужие могилы не смотреть. Но потом осмелела и стала взглядом старый клен искать, под которым Хозяюшка похоронена. И вполголоса бормотала: «Здравствуй, Хозяюшка, мы не со злом пришли, мы просто к папке».

– Что ты там бормочешь? – Мама нервно поправила бант на моей косе, как будто бы я и правда должна была предстать перед кем-то.

Мы могилу украсили, свечки зажгли, мама помолилась, как умела, – она не то чтобы воцерковленная была, но порой впадала в странный транс и выдавала густой монотонный речитатив, в котором «иже еси на небеси» перемешивались с «на кого ж ты, подлец, меня тут оставил».

Мама посокрушалась, что оградка за зиму покосилась совсем – надо бы подправить и подкрасить.

– И Деде бы крест подновить, только денег нет совсем.

Я встрепенулась:

– Как это, Деде?

– Да вот, сама гляди, не крест, а какие-то гнилушки. Да и чего странного, пятнадцатый год уже стоит.

Я-то на папкиной могиле была впервые, я была смущена и напугана царившей на кладбище особенной торжественностью близости к Бездне, и даже внимание не обратила, что рядом с папкиным простеньким крестом был еще один, старый, от времени потемневший. А на кресте том старом и табличка была прибита с фотографией.

На фотографии был Деда. Чуть моложе, чем тот Деда, к которому я привыкла и под уютные страшные сказки которого так любила засыпать. Деда смотрел серьезно и печально, на нем был костюм и галстук – а дома-то Деда ходил в драном прокуренном свитере и растянутых спортивных штанах.

Я попятилась, споткнулась о корзинку и упала прямо на могильный холмик.

– Да что ты бестолочь-то такая? – беззлобно отругала меня мама.

– А как же… Деда же. Мама, это же Деда!

– Ну Деда, и чего? Дался тебе этот Деда, ты его никогда в жизни и не видела. Еще до твоего рождения отмучился он.

– А как же тулуп? А валенки?

– А что тулуп? Висит в сенях уже двадцатый год, сколько можно. Давно пора было его сжечь.

Когда мы возвращались обратно, мне казалось, что кладбище надо мною смеется. И все покойники на фотографиях тоже смеются мне вслед.

Ближе к ночи Деда, как обычно, пришел в мою комнату и сел на краешек кровати. Я присмотрелась к нему повнимательнее и впервые заметила, что глаза-то его не блестят – тусклые глаза, как стекло пыльное. И дыхание у Деды прохладное, и пахнет от него только земелькой да папиросами. А чем-то простым, человеческим – потом, лекарствами, борщом, который мы ели на обед, – и не пахнет вовсе.

– Деда, а что же ты не сказал мне, что ты мертвый? – осмелилась спросить я.

Но Деда только прижал сухонький указательный палец к своему похожему на расщелину черноватому рту. Долго разговаривать ему было сложно, он очень уставал.

Колдовская тетрадь
Обряды из черной тетради Марьяны Романовой

Обряд освящения рабочего ножа

На алтаре по сторонам света располагаем символы стихий. На юге – свеча, на востоке – пучок дымящихся трав (в традиции используют травы, но можно заменить на ароматическую палочку, потому что суть – необходим дымок как символ стихии воздуха). Север – кусок хлеба (понятно, что желательно испечь ритуальную лепешку самостоятельно). Запад – чаша с родниковой водой. Нож – в центре.

Поджигаем палочку или пучок трав, ждем появления дыма. «Купаем» лезвие ножа в этом дыму. Концентрация внимания – сердце, центр грудной клетки. Словно вы вместе с потоком слов вырываетесь вперед и плывете на этих словах, как ветер. Слова такие: «Шепотом полуночным, ветром полуденным, силу стягиваю, силу передаю». Вы сами словно обращаетесь в дымок и ласкаете лезвие ножа. Чувствуете себя дымом на лезвии ножа. Слова произносятся шепотом.

Зажигаем свечу. Начинаем прокаливать лезвие над огнем. Состояние и концентрация – то же самое, сами обращаемся в огонь, который ласкает лезвие. Слова такие: «Пламенем небесным да пламенем адским силу стягиваю, силу передаю».

Окропляете лезвие водой. Концентрация и состояние – те же. Слова: «Водой живою да водою мертвою силу стягиваю, силу передаю».

Рисуете равносторонний крест на хлебе. Концентрация – в своем теле. Слова: «Землей плодородной, землей погребальной, землей материнской силу стягиваю, силу передаю».

Нож затем кладете в центр алтаря – и пусть так лежит, пока не догорит свеча. Воду можно вылить под дерево, хлеб отнести в лес на съедение птицам, остатки свечи и пепел трав – можно тоже оставить под деревом.

Мне встречалась еще пост-обрядная часть – «колыбель для ножа». Берете клубок шерстяных ниток, располагаете его на уровне сердца и начинаете обматывать нож, как мумию. Визуализация – поток отдавания из сердечного центра. Словно эти нити вы достаете из своего сердца. При этом принято петь колыбельные песни.

Вспомните фольклорные мотивы – ведьма укачивает и по-матерински обращается с чем-то жутким. Жаба. Вспомните фильм «Территория» и беса Икотку. Вот и с ножом та же история – визуально пугающе человек укачивает нож, но смысл – запечатать энергию и дать ей вылежаться.

После убаюкивания нож остается лежать на 9 дней, потом нитки снимаются и хранятся – они могут вам понадобиться для каких-то обрядов.

Обряд проводится в новолуние или в полнолуние.

Практика «Черноту из себя выкричать»

Приходите в место, где вам никто не помешает. Дома ни в коем случае не проводите такое на регулярной основе. Практика такая поможет вам лучше познакомиться с энергетическими процессами вашего тела – если вы ее будете проводить регулярно, то начнете лучше чувствовать себя.

Сперва центрируетесь, размазываете внимание по всему телу. Ищете полюсы тепла. Потом – полюсы холода. Можно зацепиться за дискомфортное болезненное ощущение, если есть у вас какая-то боль. Можно просканировать себя на наличие блоков. После этого поднимаете все эти точки в грудной центр, прессуете и выдаете вперед в виде крика. Главное, чтобы крик был не сдавленный. Можно представить, как вы выпускаете вперед шар, состоящий из вашего голоса.