Текст книги "Где-то в мире есть солнце. Свидетельство о Холокосте"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gde-to-v-mire-est-solnce-svidetelstvo-o-holokoste-185206.jpg)
Автор книги: Майкл Грюнбаум
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
8 сентября 1941 года
Не так уж они хорошо играют. Если бы меня пускали в парк, я бы им показал. Тот парень в жилетке – он вообще не умеет вести мяч. Но все равно смотреть интересно. Потому что после, в постели, можно лежать и представлять, как играю я сам. В таких играх я всегда звезда.
Всегда звезда… Вот именно.
Звезду я ношу на груди. Без нее нельзя выходить. Очередное правило. Неделю назад мама принесла домой стопочку звезд. Желтых, шестиконечных. Это еврейская звезда, звезда Давида, так папа говорит. А посередине жирным черным немецким шрифтом – «Jude».
Еврей.
Пора убираться отсюда. Если заметят, как я заглядываю в ворота, сразу поймут. Теперь, когда я ношу звезду, все всё сразу понимают. Поймут, что я еврей, и, возможно, накинутся на меня, как уже бывало.
Но какой отличный гол, лопоухий парень обмишулил того коротышку, словно младенца.
Целый вечер мы провозились, пришивая звезды на всю верхнюю и теплую одежду. Прямо над сердцем. Так мама сказала, вручая мне иголку с ниткой. Чтобы я сам попробовал. Но портняжка из меня никакой.
Так что теперь, куда бы я ни пошел, всем всё про меня сразу ясно.
Снова рука сама собой взметнулась к звезде. Вечно я ее трогаю, не знаю зачем. Может, пытаюсь прикрыть, чтобы еще минутку притворяться, будто я – не я. Или же проверяю, на месте ли она. Потому что, если выйдешь без желтой звезды и тебя поймают, – это как и со всеми прочими правилами, которые они сочиняют. Как и с тем новым, позавчерашним, – чтобы мы не пользовались библиотеками, даже порога их не переступали: если нарушишь и попадешься, горько об этом пожалеешь. А может, я трогаю звезду просто потому, что еще не привык к ней. Как к такому привыкнешь?
Один из мальчиков перехватил мяч. Самый рослый. Мне точно пора уходить, за мной уже не раз такие парни гнались – когда догадывались, что я еврей. Тогда звезды у меня еще не было, но это не имело значения: и так ясно, почему человек стоит у входа в парк, а внутрь не заходит.
Но тот рослый парень – он улыбается. Может, ему все равно. Может, ему нравится, что на него смотрят, когда он играет. Может, он рад был бы пригласить меня в игру. Может, он тоже ненавидит нацистов. Он хлопает по плечу того, в жилетке. Указывает на меня.
– Эй, парень! – кричит он мне.
– Что?
И вдруг в меня летит камень. Кто-то из мальчишек бросил. Как в прошлый раз, и в позапрошлый. Камень падает в шаге от меня и скользит по мостовой.
Скорее прочь отсюда. Развернувшись, я быстро иду, почти бегу от парка. Зигзагами, с одной стороны улицы на другую, оглядываясь через плечо. Сердце под желтой звездой так и стучит.
Я сворачиваю в проулок и снова оглядываюсь. Отлично, за спиной никого. Сердце, правда, не успокаивается, ну да ладно. Раньше мне ведь удавалось уйти от таких же гадов – может, получится и сейчас.
Наверное, попробую дойти до площади. Понятно, что многие люди теперь и близко ко мне не подходят, заметив звезду, но некоторые, наоборот, сочувствуют и специально платят больше. Во вторник какая-то женщина отвела меня за угол и дала сто крон за две сигареты. Вот было здорово! Я сразу побежал домой…
– Что у нас тут?
Черт, это они.
– Говорил я тебе, Оскар, – начинает тот, ушастый, и, не присматриваясь к его гадской ухмылке, я снова даю деру. Несусь по переулку. Камень отскакивает от земли рядом со мной. А потом – ай, что-то бьет меня в спину, прямо под лопатку. Тоже камень, наверное. Как больно! Я чуть не остановился, потому что каждый шаг правой ногой отдается болью в спине, – но останавливаться ни в коем случае нельзя. Шаги преследователей эхом отражаются от стен домов. Или это мои шаги? Или так грохочет мое сердце?
Еще один проулок. Живей налево! Я хотел оглянуться, проверить, ушел ли я от них, но еще не время. За церковь и снова свернуть – направо. Если выскочу к бакалейной лавке, значит, уже почти дома. Я пытаюсь вслушиваться, нет ли сзади шагов, но слышу только свои.
Стоп, а где бакалея? Неужели я дважды свернул направо? Или один раз направо, другой налево? И куда теперь? Почему ноги так устали? Раньше я мог бегать часами и не запыхаться.
Хорошо, налево. Или нет, направо. Забежать в какой-нибудь подъезд и затаиться. О нет. Тупик. Черт! Но, может, я уже ушел от них? Хоть я не могу бегать так быстро, как раньше, все же я намного проворнее почти всех сверстников. Наверное, эти парни плюнули и больше не гонятся за мной.
Просто посижу на корточках в этой подворотне и досчитаю до ста. К тому времени они точно уйдут.
Один, два, три, четыре, пять, шесть… Под лопаткой, куда стукнул камень, должно быть, наливается синяк: если мама увидит, вообще запретит мне выходить… семь, восемь, девять, десять, одиннадцать… честное слово, я бы сейчас предпочел жить где угодно, только не в Праге… двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… лучшее место на свете было, а теперь – теперь только бы отсюда вырваться… шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…
Ох, не может быть. Как они меня…
– Вон он! – орет самый мелкий. – Попался!
– Ага! – откликается тот, ушастый. Снова мерзко ухмыляется.
И каждый из этих четверых будто вырос, стал больше и страшнее, чем две минуты назад.
– Пожалуйста!.. – Я пытаюсь что-то сказать, сам не знаю что. Сердце опять заколотилось – теперь уже не так быстро, зато гораздо резче, словно хочет выскочить между ребрами и найти себе другого мальчика, в котором ему было бы спокойнее.
– Что «пожалуйста»? – спрашивает самый крупный и встает прямо передо мной, скрестив руки и загородив единственный проход. – А, жид?
Я снова досчитал до трех, вскочил и ломанулся мимо него, толкнув его при этом плечом. Кажется, я застиг его врасплох, может, даже ошеломил. Но те трое наготове.
И вот уже они хватают меня, все вчетвером.
– Отстаньте! – кричу я. – Пустите меня!
Я дергаюсь, извиваюсь, пытаюсь кого-нибудь лягнуть – бесполезно. Они гораздо сильнее и понимают это: ишь как гогочут. Высокий, который держит меня за левую ногу, лезет мне в карман. Вытаскивает три веревочных ремня.
– Отдай! Это мое!
– Заткнись, жид, – спокойно отмахивается от меня высокий, как будто я ему уже надоел. – Вон, Томаш, – говорит он и указывает на что-то рукой, в которой зажаты мои ремни. – Годится.
Я влетаю спиной в ствол дерева. Кора сквозь куртку впивается прямо в тело. Зато ноги свободны, поэтому я вскакиваю и бросаюсь между коротышкой и парнем в жилетке. Эти двое послабее – вдруг сумею проскочить и удрать.
Но высокий хватает меня сзади и снова швыряет о дерево – вдвое сильнее. Я врезался головой в ствол.
– Жид, – говорит он, – я пока еще тебя не бил?
– Нет.
– Именно. Еще раз попробуешь финтить – врежу. Тогда поймешь, что жиду не стоит умничать.
Я молча оглядел их всех. Может, тому, в жилетке, – это вроде он Томаш? – чуточку меня жалко.
– Давай, Оскар, – говорит он. – Кидай мне плетенки. Сейчас покажу тебе тот узел.
Все четверо стоят в трех шагах от меня, любуются своей работой. Я уже даже не пытаюсь дергаться. Такими узлами, какие Томаш вяжет, хоть скотину стреноживай.
Я смотрю себе под ноги и велю слезам оставаться там, где положено, – внутри.
Вроде они уже собрались уходить, но вдруг лопоухий снова подступился ко мне. Он опять гадко, одной половиной лица, ухмыльнулся, слегка наклонил голову и, откачнувшись назад, ухватил меня за брюки и дернул.
– Эй! – завопил я. – Что ты…
Брюки остались на месте – их держит ремень. Но лопоухий вытащил из кармана крохотный перочинный ножик – лезвие в пару сантиметров длиной. Как я ни бился, лопоухий легко разрезал мой жалкий ремешок и снова взялся за штаны. На этот раз он рванул со всей силы. Пуговица отлетела, и штаны упали на землю.
Вместе с трусами.
– Если кому-то его звезды покажется мало, то вот это, – Оскар ткнул пальцем и заржал, – их точно убедит.
И они наконец убежали.
Слезы больше не хотели оставаться, где им положено.
Прошло много времени, прежде чем какой-то прохожий меня отвязал. Он не спрашивал, что со мной случилось, а я не рассказывал. Поблагодарил, не глядя ему в лицо.
Я пошел прямиком домой, левой рукой придерживая штаны и пытаясь придумать, как объяснить маме, куда делась пуговица. Я ее так и не нашел. Правда, искал я недолго.
14 октября 1941 года
– Почему он не может пойти вперед на три клетки, а потом на одну вбок? – спросил я.
– Потому что такие правила, Миша, – ответил папа. – Конь может передвигаться на две клетки вперед и на одну вбок или на одну вперед и на две вбок.
– В шахматах слишком много правил, мне правила и в жизни надоели. Давай просто в шашки поиграем?
Папа оглянулся на маму – она сидела в кресле и штопала дыры в наших носках. Раньше мы покупали новые. Раньше мы много чего делали – например, гуляли по набережной, а теперь это запрещено. Лучшее место в Праге, и его у нас отняли.
Мама как-то почувствовала, что папа смотрит на нее, и подняла глаза от синего носка, с которым возилась. Пожала плечами.
– Миша! – Папа снова повернулся к кухонному столу, за которым мы оба сидели. – Предлагаю так: еще десять минут шахматы, а потом поиграем в любую игру по твоему выбору. Годится?
– Слишком сложно, – ответил я, пытаясь поставить одну свою пешку на голову другой. Разумеется, она упала и сшибла еще несколько шахматных фигур.
– Верно, – сказал папа, устанавливая фигуры на место. – Это очень сложная игра, очень. Но и очень красивая. И она тебя научит думать, а это…
Я пытаюсь вслушаться в его слова, правда пытаюсь, но почему-то не получается. А с утра, когда мы сговаривались с папой, что к четырем часам он будет дома и мы поиграем, я так радовался. Единственное хорошее во всех этих переменах – папа больше времени проводит с нами. Я-то рассчитывал поиграть в карты, во что-то, что у меня получается. Но последнее время папа хочет играть только в шахматы. А они слишком сложные.
– И почему, – перебиваю я папу на полуслове, – если король – самая главная фигура, он ходит только на одну клеточку? Что это за король, если он ходит почти как пешка?
Папа взял в руки ферзя.
– Хочешь, дам тебе фору? – Он отставил ферзя в сторону. – Буду играть без ферзя.
Была бы Мариэтта дома, вдвоем мы бы уговорили папу поиграть в карты, в марьяж – лучшую на свете игру.
Я тоже обернулся к маме, надеясь на ее поддержку, но мама сказала:
– Миша, знаешь ли ты, как играл футболист Ондржей Пуч…
– Антонин, – поправил я, тряся головой и закатывая глаза.
Папа встал и отошел к раковине. Наверное, попытается еще раз заварить чай тем пакетиком, который использует уже второй день.
– Знаешь ли ты, как играл футболист Антонин Пуч, когда только начинал?
– Как?
– Из рук вон скверно.
Папа засмеялся.
– Очень смешно, – проворчал я. – И что?
Вечно они вот так, вдвоем, берут меня в клещи.
– Миша, – сказал папа, возвращаясь к столу. – Когда я начинал изучать право, мне казалось, я тону. Не мог ни в чем разобраться. Готов был сдаться, и тут…
В дверь дважды резко постучали. Папа умолк.
Мама замерла с иголкой в руках. Я переводил взгляд с нее на папу и обратно и ничего не мог понять по их лицам.
– Открыть дверь? – предложил я.
Снова постучали дважды, громче.
Папа поставил кружку на стол. Подошел к двери и открыл. Два немецких офицера, не спрашивая разрешения, вошли в комнату.
– Карл Грюнбаум? – спросил старший.
Оба огромные. Папа им едва до подбородка. В одинаковых темно-серых мундирах, начищенные черные сапоги чуть не до колен. У каждого на груди черный железный крест и на кончиках воротника – по две разные нашивки. И на одной из нашивок у каждого – то ли две буквы S, но острые, как зигзаги, то ли две молнии.
Значит, эсэсовцы. Что они тут делают? И как их прогнать? На миг горло сжимается, я даже перестаю дышать. Стараюсь сглотнуть, осторожно, чтобы они не заметили.
– Да, это я, – отвечает папа, слегка наклонив голову.
Я чувствую, как тоже пытаюсь кивнуть, но голова не двигается. Сглотнуть тоже не получается, надо сначала откашляться. Но я решил лучше перетерпеть, задержать дыхание.
У задавшего вопрос на воротнике нашивка с тремя квадратиками по диагонали, почти как на игральной кости. У другого, молодого и еще более рослого, только один квадрат посередине. На фуражках у них, кажется, орел, а под ним – это я хорошо разглядел – череп.
Не поворачивая головы, младший офицер внимательно осматривает всю комнату. На мне его взгляд не останавливается. Будто я мебель, а не человек.
Я решил расставить аккуратно мои пешки, хотя они и так стояли в ряд. Попытался выдохнуть через нос, и на этот раз получилось. Заодно расхотелось кашлять.
– Пойдете с нами, – сказал первый офицер.
Я думал, папа что-то скажет, задаст вопрос, как-то отговорится. Он же самый умный на свете, а эти нацисты, хоть и здоровенные, с виду довольно-таки тупые. Почему он не предложит им сесть? Мы с мамой можем пойти прогуляться, а он пусть хорошенько с ними поговорит.
Но папа ничего не сказал, молча подошел к шкафу, снял с вешалки свой пиджак. Надел, поправил простой белый воротничок и завязал галстук. Все это время он смотрел на маму, но оба они молчали. Завязав галстук, папа несколько секунд постоял. Он просто стоял посреди комнаты, и больше ничего. Чуть ли не улыбался. Эсэсовцы с каждой секундой как будто росли во все стороны. И да, точно, это черепа у них на фуражках.
Я обернулся к маме. Иголка и нитка застыли в воздухе, мамины руки не двигались. Я хотел было сказать, что согласен играть с папой в шахматы не десять минут, а сколько он захочет, но тут папа сам сказал:
– Я готов.
Все трое развернулись и вышли. Папа – самым последним, он закрыл за собой дверь. Я слушал, как они спускаются по ступенькам. Почему я не слышал их раньше, когда они поднимались?
Шаги стихли.
– Что ж, – после долгого молчания заговорила мама. – С носками я разберусь потом. Хочешь… хочешь, сыграем в шашки?
– Куда пошел папа? – спросил я.
– Точно не знаю, – ответила мама. – Но, конечно… – Она отошла к раковине и налила себе воды. Попила и еще постояла там, спиной ко мне. – Конечно… – повторила она, возвращаясь ко мне, – он расскажет нам, когда вернется.
– Он попал в беду?
Мама провела пальцами по моим волосам, перебирая их, словно расчесывая. Она знает, что я этого не люблю.
– Что с ним будет?
– С чего ты взял, что он попал в беду? – спросила мама и отошла к шкафу, дверцу которого папа так и оставил открытой. Мама что-то задержалась там – странно, ведь она прекрасно знает, где лежат шашки, да и вещей у нас теперь немного. Наконец она вернулась с коробкой в руке.
– Ну? – улыбнулась она. – Какие ты выбираешь?
Я хотел черные, но тут заметил папиного ферзя, брошенного на краю стола. Королева, самая сильная фигура в шахматах, оказалась вдруг такой беспомощной. И рядом с ней – никого, только кружка прозрачного чая.
27 ноября 1941 года
Я постучал в третий раз. Ничего удивительного, что никто не ответил. Даже на лестнице вопли и плач оглушали. Тогда я попробовал нажать ручку двери – и она поддалась. Я толкнул дверь, и шум обрушился на меня. Сунул голову внутрь – мама сидит и держит на коленях двух младенцев в подгузниках. Один ревет, другой, похоже, вот-вот к нему присоединится.
– Привет, – сказал я.
– Миша? – Мама растерялась. – Разве дверь не заперта? Входи же скорей.
– Я не опоздал к обеду?
– Нет-нет, – сказала она, посадила одного из малышей на пол. Встала и быстро меня обняла, потом заперла дверь. – Нам понадобится твоя помощь.
Платье у мамы все измазано… я даже не знаю чем. Белые кляксы, иногда желтые или оранжевые. И волосы торчат во все стороны. Раньше она в любой момент выглядела так, словно собралась в оперу. А теперь работает в яслях и носит изо дня в день одно и то же старое платье. Но нам нужны деньги, нам их не хватало еще до того, как папа исчез.
Папа. О нем ничего не слышно третью неделю. Я уже и спрашивать перестал, разве что иногда не могу удержаться. Пару раз в день, не чаще. Известно лишь одно: папу арестовали. Те нацисты не поговорить пришли. Они забрали его и еще тринадцать человек, с которыми папа работал до прихода немцев. Всех отвезли в тюрьму Панкрац, это здесь же, в Праге. А теперь каждый вечер перед комендантским часом к нам заходит кто-нибудь из жен арестованных, они пьют с мамой чай и шепчутся, и круги у них под глазами с каждым днем становятся все больше и темнее.
Три мальчика, им года по два, ухватили меня за ноги и хихикают.
– Миша! – вопят они.
– Займи их, пока я приготовлю обед, – попросила мама.
Я загнал их и еще парочку таких же малявок в соседнюю комнату – на самом деле это спальня супругов Кинских, но в это трудно поверить, когда повсюду разбросано столько игрушек: днем вся квартира превращается в ясли. Почти двадцать малышей, и всего две женщины, мама и госпожа Кинская, должны за ними присматривать. Иногда им помогает Мариэтта. Я-то по-настоящему не помогаю, прихожу ненадолго из «школы» к обеду: мне достается все, с чем не справится малышня.
Я уговариваю их построить из кубиков башню, однако они, кажется, думают, что кубики – тоже часть обеда. В комнату вползает маленькая девочка, вонь от переполненного подгузника вползает впереди нее. Подхватив девочку под мышки, я тащу ее на кухню. Поиграть с детишками я согласен, но даже за царский обед не стану менять такие гадостные подгузники. Или нет, за царский, пожалуй, смог бы, но меня-то ждет всего-навсего морковка с картофельным пюре.
Дверь кухни полуприкрыта, я собираюсь толкнуть ее локтем, но слышу голос госпожи Кинской:
– Транспорт. Вся семья. Завтра должны явиться.
«Транспорт» – новое слово, которое мы последнее время слышим то и дело. Немцам мало, что они каждый день сочиняют новые правила. Теперь они собираются таскать нас с места на место, как дрова. Началось в прошлом месяце, примерно тогда, когда забрали папу. Приходит розовая повестка, и нужно явиться в Выставочный зал в центре города. И раз – тебя отправляют в Польшу. С какой стати в Польшу – понятия не имею. С одной стороны, вроде бы в любом месте должно быть лучше, чем тут, в Праге, где одна мерзость. А с другой стороны, поди знай.
– В Лодзь? – спрашивает мама.
– Нет, в Терезин, – отвечает госпожа Кинская.
– Терезин?
Я заглядываю в дверную щелку. Обе они перестали готовить обед. Госпожа Кинская вытирает толстые пальцы о маленькое полотенце, свисающее с ее плеча. Хотя с едой в гетто сейчас плохо, госпожа Кинская все еще выглядит так, словно она слишком много ест.
– Это здесь же, в Чехословакии. Не так далеко от Праги. Старая военная крепость. Ада говорила мне, ее кузена Германа – он, кажется, повар – отправили туда несколько дней назад. Помочь подготовиться.
– Подготовиться? – переспрашивает мама. – К чему?
– Откуда я знаю? Может…
Но тут рот на другом конце от грязного подгузника испустил вопль, и дверь кухни распахнулась полностью. На том и разговору конец.
– Мама! – заговорил я полчаса спустя, когда мы вернулись на кухню, где я помогал мыть посуду, то есть пальцем дочиста выскребал каждую тарелку.
– Да? – откликнулась от раковины мама.
– Зачем придумали транспорт? Чем мы им в Праге помешали?
Мама не ответила.
– Ма-ам?
– Не знаю, Миша, – сказала она и быстрее прежнего заработала тряпкой.
– Думаешь, нас тоже скоро посадят в транспорт?
Нет ответа.
– А что теперь они отправляют людей не так далеко, не в Польшу, это лучше? Или хуже?
Нет ответа.
– Может, папа уже там. – Я проглотил последний кусок моркови с последней тарелки. – Им, наверное, юристы тоже нужны, чтобы подготовиться, а не только повара. Может, потому они и забрали всех, с кем папа раньше работал, да? Чтобы помогли им считать деньги или еще что.
Мама выключила воду. Провела запястьем по лбу.
– А если нам придется уехать, мы же сможем вернуться, когда все кончится, правда? То есть когда война кончится. В смысле, если немцы проиграют. Лучше бы они проиграли. Они же проиграют, да, мам?
Мама подошла ко мне, поправила волосы у меня за ухом.
– Миша! – наконец сказала она. – Тебе пора на урок. Увидимся вечером.
И на том все: поцеловала меня в щеку, развернулась и пошла в комнату помогать госпоже Кинской, ведь, хотя малышей после обеда укладывают спать, добрая половина их вместо сна что-нибудь затевает.
18 декабря 1941 года
Мариэтта и я сидим каждый на своей кровати. Она рисует, я читаю спортивный раздел в недельной давности газете, которую нашел в мусорном баке. Сосредоточиться не могу, потому что эта история с Терезином подступает все ближе. Несколько дней назад отправили тетю Луизу и дядю Оту. Не то чтобы мы часто с ними виделись, но жутковато думать, что они куда-то уехали, в город, о котором я вообще ничего не знаю. И еще хуже от того, что их тут нет, а папа все не возвращается.
Дверь в квартиру открылась. Я хотел что-то сказать маме – думал, это она вошла, – но тут у Мариэтты лицо стало какое-то странное. Я обернулся, смотрю, а там, где полагается быть маме, – госпожа Кинская. В руке у нее мамины ключи.
– Привет, детишки, – сказала госпожа Кинская. Широкое серое платье так и колыхалось на ней.
– Привет, – растерянно ответили мы.
В другой руке она держала маленькую коробочку.
– Я подумала… – начала было госпожа Кинская и смолкла.
– Где мама? – спросила Мариэтта.
– Скоро придет, – сказала госпожа Кинская. Поулыбалась непонятно чему, села за стол и стала медленно открывать свою коробочку. – Я тут испекла…
Мариэтта перестала рисовать и скорчила рожу, она всегда так гримасничала, если что-то казалось ей глупым, или сбивало с толку, или то и другое вместе.
– Хотите печенья, дети?
В ту же секунду я очутился у стола и уже заглядывал в коробку. Когда я в последний раз ел печенье? Да не одно, а сразу много. С виду ничего особенного – ни шоколада, ни сахарной пудры, но главное – это печенье! Уже радость.
– Спасибо! – пробормотал я, запихивая одно в рот, а второе сжимая в кулаке.
Мариэтта тоже подошла, заглянула в коробку, но почему-то не взяла угощение. Подняла голову и второй раз задала госпоже Кинской тот же вопрос:
– Где мама?
И в третий раз:
– Где мама?
– Печенье бери, – с полным ртом (там уже второе печенье) напомнил я.
– Ей пришлось… – начала госпожа Кинская. – Кое-что… случилось в яслях, и ей пришлось остаться. Возьми печенье, Мариэтта, оно вкусное.
– Да, очень, – подтвердил я, грызя третье.
Мариэтта решительно вскинула голову:
– Что случилось? Что такое случилось?
Госпожа Кинская растянула рот в улыбке и сказала:
– Ох, Мариэтта, не надо…
Но улыбка мгновенно слетела, глаза нашей гостьи широко раскрылись и как будто остекленели.
– Простите! – И она ринулась в ванную.
Она еще не успела скрыться в ванной, а Мариэтта уже вылетела из квартиры, хлопнув дверью. Спустя несколько минут и несколько печений госпожа Кинская вернулась. Лицо ее, вместе с двойным подбородком, было забрызгано водой.
– Где Мариэтта? – спросила она.
– Не знаю. – У меня что-то странное случилось с животом. Почему-то стало немножко больно. – Ушла.
Госпожа Кинская закрыла на миг глаза и громко выдохнула.
– Ладно, Миша, пойдем.
Она взяла меня за руку и непонятно зачем поцеловала в макушку.
От госпожи Кинской пахло мылом.
Я услышал их еще до того, как вошел в ясельную кухню. Обе плакали. Когда я вошел, мама подняла голову. Лицо у нее было одновременно очень бледное и очень красное. В первый миг у меня желудок словно перевернулся, и я разозлился на госпожу Кинскую из-за печенья. Но потом я понял что-то, от чего у меня кожа по всему телу натянулась до боли, я на ногах не мог стоять. Хотел задать вопрос, но только и сумел показать маме глазами, о чем я хочу спросить, а она глазами ответила мне, что поняла.
Мариэтта всхлипывает, уткнувшись маме в колени. Я стараюсь вытолкнуть из горла слова. Мама даже пытается мне улыбнуться, подбодрить, но ничего у нее не получается.
– Он? Он? – Больше я ничего из себя не выжал.
Мама кивнула, и вдруг – я уже не стою на ногах.
Не знаю, сколько прошло времени и почему я лежу скорчившись, лицом вниз, на кафельном полу у окна. Мама рядом, гладит меня по спине. Это длилось какое-то время, пока ноги не устали бить об пол и пока та часть меня, которая пыталась заставить остального меня умереть, наконец не сдалась.
– Как? – спросил я маму, не поднимая лица. – Как это случилось? Как он…
Я плачу, но и слезы как будто не мои, и лицо, и голова, и тело – все перестало быть моим. Мама не отвечает, и я снова колочу ногами пол.
Прошло еще сколько-то времени. Мама сидит на хлипком деревянном стуле посреди кухни. Ноздри ее раздуваются. А губы она изо всех сил сжимает.
– В справке сказано: уремия.
– Уремия? – переспрашивает Мариэтта. Она сидит на полу, недалеко от меня, прислонившись спиной к буфету и зажав голову между колен. Все лицо у нее мокрое и блестит.
– Это когда почки отказывают, – тихо говорит госпожа Кинская.
– У папы болели почки? – спрашиваю я и пытаюсь сесть.
– Нет, – отвечает мама. – Не болели.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?