Текст книги "Темная сторона демократии"

В XIX в. межнациональные конфликты обострились из-за борьбы за политическую демократию. Турецкие правители прибегли к политике «разделяй и властвуй», сталкивая религиозно-этнические группы в попытке сохранить единодержавие. Бывали случаи, когда они просили христианские общины оплатить издержки по подавлению восстаний турецких крестьян, а взамен подтверждали христианам их привилегии. В 1839 г. либерально настроенный великий визирь подготовил манифест, где провозглашалась идея гражданского равенства и прав человека. В 1856 г. было официально заявлено о равенстве мусульман и немусульман. Это нанесло удар по исламским законам и традициям и озлобило многих турок, поставив под сомнение их привилегии. Любая политика предпочтений могла вызвать раздражение той или иной этнической группы. Что касается христиан, то, по общему мнению, они не заслуживали никаких дополнительных прав, ибо и так имели явные экономические привилегии. В дальнейшем султаны умело манипулировали этими настроениями, чтобы выпустить пар из социального общественного котла и переложить вину за социально-экономические трудности на ненавистных христиан. Ту же политику проводили и русские цари, правда, козлом отпущения у них были евреи.

Турецкие султаны подняли градус национальной напряженности до погромов. Жертвами первого крупного погрома стала небольшая община христиан-маронитов. Это случилось в 1856–1860 гг. в Ливии и Сирии. Было убито 40 тысяч человек, и лишь военное вмешательство Франции остановило эту мясорубку. Абдул-Хамид II, «красный» (то есть «кровавый») султан, правивший с 1876 по 1909 г., стремился к модернизации, опираясь на идеологию панисламизма. Он расширил сеть школ, где преподавание велось на стандартизированном оттоманском турецком языке (со значительными вкраплениями арабских и персидских элементов), укрепил армию. Он упразднил конституцию и гражданские права, создал карательные военные отряды, укомплектованные курдами и занимавшиеся подавлением внутренних мятежей. Все это позволило туркам и курдам присвоить себе чужую землю. В 70-е гг. XIX в. армянские националисты начали отвечать насилием на насилие. В 1894 г. некоторые армянские общины отказались платить налоги как османскому правительству, так и местным курдским вождям. Народные волнения были жестоко подавлены. Огромное число армян (от 60 до 150 тысяч) было убито. Показательным репрессиям подверглись города в Киликии и на Востоке, где армянская националистическая агитация проявила себя с особой силой. Причиной конфликта был земельный вопрос. Классовая ненависть к богатым армянам проявилась в невиданных грабежах, которыми сопровождался погром. Султан послал в зону конфликта карательные войска, якобы для того, чтобы развести враждующие стороны, но на самом деле курдские полки сами ввязались в драку. Как и евреи в императорской России, турецкие армяне служили предохранительным клапаном режима. Пролив достаточно крови, чтобы утолить народную ярость, султан снова перекрыл вентиль, запретив дальнейшие убийства. Впоследствии либеральные турки и армяне вспоминали о том погроме как об окончательном отчуждении армянской диаспоры от турецкой родины. Пути назад уже не было (Izzet Pasa, 1992; Miller & Miller, 1993: 61). Эти печальные события произошли задолго до того, как турецкие националисты вошли во власть. Тогда они были противниками таких методов. Как мы убедимся, армянские и турецкие националисты были союзниками. До поры до времени…

Подъем турецкого национализма

Когда империя находится в процессе распада, ее подтачивают изнутри народное недовольство и требования реформ. Турция прошла сквозь череду бунтов против налогов, голодных мятежей в больших городах, волнений в армии, когда солдаты сидели на голодном пайке. Люди, которые возглавили это движение, получили имя «младотурки». Этот термин используется и по сей день. Мы называем так молодых, решительных, искренних радикальных реформаторов. На ранней стадии реформаторского движения это обозначение было достаточно условно, потому что молодые адепты реформ считали себя османами, а не турками. «Османский либерализм» – вот что владело их умами. Они жаждали модернизации по-европейски, распространения просвещения и других гражданских институций, частичного признания культурной автономии и (хотя это и сомнительно) политического равноправия этнических меньшинств.

Но либерализм страдает от трех недостатков. Во-первых, в нем заложен конфликт между индивидуальными и коллективными правами. Это противоречие либералы никак не могли разрешить, что ослабляло их сплоченность. Во-вторых, права этнических меньшинств и других групп они склонны были рассматривать на конфедеративном, а не на консоциативном уровне, иными словами, права меньшинств должны были быть реализованы внутри их автономий, а не всего государства. Это кредо всех либералов. Модернизирующиеся государства XIX – начала XX столетия косо смотрели на конфедерацию. Считалось, что сильные централизованные страны лучше смогут защитить свои геополитические интересы. В-третьих, либералы тяготели к реформам, которые им подсказывали западные державы, и многим казалось, что реформаторы играют на руку иностранным интервентам и выступают против султана как приспешники чужеземных врагов. В это охотно верилось еще и потому, что либерализм был светской, западной, антиисламской доктриной. На него тут же ополчились различные группировки: исламисты, придворные лоялисты, те же младотурки, но не либералы, а этатисты, выступавшие за централизованную национальную власть, враждебную западным влияниям. Раскол между фракциями обозначился, но четко не определился – и либералы, и радикалы продолжали совместно выступать против консервативного двора. Разношерстные группировки во многом перекрещивались и вербовали адептов из одной социальной среды – высокообразованных мусульман из государственной бюрократии, системы образования и армии. На съезде младотурков в 1902 г. (он прошел за рубежом) разграничительные линии обозначились четче, но тем не менее либералы и радикалы продолжали совместную борьбу против придворных консерваторов. Обе фракции глубоко прониклись европейскими политическими идеями. В Европе либерализм и национализм были главенствующими течениями наряду с такими этатистскими доктринами, как французский социальный позитивизм и листианская экономика в Германии. Турецкие деятели переосмыслили эти достижения европейской политической философии применительно к опыту Османской империи, изведавшей на себе все прелести империализма либерального Запада. В результате национализм и этатизм в турецком варианте начали вытеснять либерализм. К этому движению примкнули государственные служащие, учителя, офицеры, но не торговцы и промышленники. События 1905 г. придали этому тренду более азиатский колорит. Азиатская страна, Япония, впервые нанесла сокрушительный удар по европейской державе, давнему врагу Турции – России. В Японии процветали идеи национализма и этатизма, а не либерализма. Восхитившись унижением, которое Европа претерпела от Азии, многие младотурки решили пойти тем же путем.

Поскольку интеллигенция находилась под сильным влиянием глобальной националистической идеологии, первые теоретики турецкого национализма были по существу космополитами. Среди них выделялись те, кто получил образование за рубежом, особенно во Франции, мусульманские выходцы из России и Балкан; все они сначала даже не считали себя турками. Такими же были и евреи, в особенности из космополитичных Салоник. Социализм и франкмасонство тоже содействовали зарождению турецкого национализма. Некоторые ведущие деятели националистического движения несли в себе смешанную кровь (турок-курд, турок-татарин, болгарин-турок и т. д.). Не исключено, что они сделали свой выбор, изведав на личном опыте напряженность межэтнических отношений в империи, как предполагает Цюрхер (Zürcher, 1998: 136–137). Дальних провинций, по сути, уже не было. Курды узнали о гибели русского флота под Цусимой на следующий день по телеграфу.

Наиболее влиятельным теоретиком был Зия Гёкалп (Astourian, 1995: 28–29; Landau, 1995: 37; Melson, 1992: 166167). Наполовину курд, он родился в 1876 г. в Диярбакыре в восточной Анатолии. Окончил ветеринарный колледж, был поэтом, профессором социологии, испытал влияние Дюркгейма и Тённиса. Доказывал, что общество проходит в своем развитии через три исторических стадии. Первая – родоплеменная община, объединенная языком и этничностью, механическая солидарность ее членов (по Дюркгейму) является стержнем любого общества. Племенная общность сменяется более широкой религиозной солидарностью, в Турции это ислам. И наконец, третья современная стадия, где уже органическая солидарность зиждется на национальной культуре и национально-государственных институтах. Только национальная культура и государственный корпоративизм могут разрешить классовые конфликты и обоюдный паразитизм, привнесенный в полиэтническое общество постоянно растущим разделением труда. Греко-армянская буржуазия и турецкая бюрократия паразитируют друг на друге, вдвоем высасывая соки из нищего анатолийского крестьянина. Только нация, заключал он, способна создать то, что Дюркгейм называл коллективным сознанием, моральный императив, цементирующий общество, разобщенное разделением труда[34]34
  Сам Дюркгейм предположил, что нация может вытеснить бога как воплощение общественной морали и порядка. Он также пространно писал о преодолении с помощью синдикалистских корпораций разрушительных тенденций, связанных с разделением труда. По его признанию, он так и не нашел ответа на свой вопрос: «Как удержать от распада современное общество?» Как либерала его вряд ли порадовал бы националистический догмат Гёкалпа и еще менее – фашистская интерпретация корпоративизма. – Примеч. авт.


[Закрыть]. Гёкалп вслед за Тённисом проводит различие между культурой (нормы, ценности, поведение в сообществе людей) и цивилизацией (рациональная, глобальная система научно-технологического знания). Турецкая культура все еще находилась в тенетах средневекового ислама и византийских традиций. Ее было необходимо заменить европейской научно-технической цивилизацией. Но национальная идентичность не должна стать жертвой модернизации. Турки будут проводить модернизацию, бережно сохраняя культурные традиции. Свою социологическую теорию Гёкалп изложил в стихах, сильно воздействовавших на сознание образованных турок[35]35
  Дадрян (Dadrian 1997b: 239–240) характеризует младотурков как «болванов, лишенных какой-либо идеологической платформы», как «банду кровожадных авантюристов». Такие эпитеты годны для обвинения младотурков в преднамеренном геноциде, но они не помогут понять их идеалы и устремления. – Примеч. авт.


[Закрыть].

Его концепция нации стала в большей мере турецкой, чем османской. Учитывая традиции народа и угрожающий геополитический контекст, Гёкалп выдвинул идею милитаризованного автократического государства, делая ставку на молодое чиновничество и офицерство. Полиэтничность он считал удавкой на шее турецкого национального духа.

Турки выигрывают войны, но проигрывают мир, когда наследуют культуру побежденных, – обычный рефрен всех имперских реваншистов (примеры – немцы и сербы, о которых речь пойдет ниже). Физически мы завоевали многих, но духовно они завоевали нас. От ассимиляции надо отказаться. Христианские меньшинства можно наделить турецкой гражданственностью, но не этничностью, «они всегда будут оставаться инородным телом внутри турецкого государства». Турецкая нация-государство нуждается в военной дисциплине:

Что есть долг? Это Глас Господень,

Живущий в сердце моего народа.

Я – воин, лишь Бог мне господин,

Я повинуюсь всем его приказам,

Без колебаний выполняя его волю.

Это было органическое понимание государства, в котором не остается места этническим меньшинствам как полноправным гражданам. Накал милитаризма тоже понятен, учитывая геополитическое положение страны в ту эпоху.

Еще одним влиятельным теоретиком был Ага-оглы Агаев, родившийся в 1869 в состоятельной мусульманской семье в российском Азербайджане. В молодые годы он считал себя не турком, а персом, как это делали многие мусульмане, гордившиеся древней славой персидской культуры. Он знал, что Россия эксплуатирует тюркские народы, угнетенные и политически, и экономически. В ранних статьях он требовал политических прав для тюркского населения России, еще воздерживаясь от националистической терминологии. Образование он получил в Париже, был увлечен религиозно-националистическими идеями Ренана и арийской теорией. Впоследствии это привело Ага-оглы к восприятию шиизма и персидской идентичности как краеугольного камня национальной модернизации (персы были арийцами, а турки – нет). Во время Русской революции 1905 г. он стал свидетелем тех зверств, которые творили в Азербайджане русские и армяне против местных турок. Он был убежден, что армяне не хотят равноправных отношений с турками. В 1908 г. после военного переворота в Турции (см. ниже) он объявил себя младотурком. Стал инспектором народных училищ, отказался от персидской и исламской идентичности в пользу тюркской. Изменение фамилии на Ага-оглы знаменовало принятие идей пантюркизма. Его национализм был окрашен в иные тона, чем у Гёкалпа. Он знал, как Россия умеет угнетать, разделять и властвовать, стравливать между собой христиан и мусульман. Этот опыт привел его и многих других эмигрантов к идеям тюркского национализма. Таких, как он, было немного, но именно они активно публиковались в появившейся тогда националистической прессе (Arai, 1992: 55; Landau, 1995: 35–36; Poulton, 1997: 68–75; Shissler, 2003).

Заслуга этих интеллектуалов состояла в том, что они смогли воплотить и теоретически оформить то революционное брожение умов, которое испытывало молодое поколение образованных турок, стремящихся к модернизации. Именно они представляли среднее управленческое звено в гражданских и военных учреждениях. Они закончили одни и те же учебные заведения: Академию гражданской службы, Военную академию, Военно-медицинский колледж, все они жили в Константинополе. Выпускники, овладевшие теорией национализма, быстро смогли применить ее на практике – в армии, управлении провинциями, в особенности в европейской, но все еще турецкой Македонии и Фракии. Гёкалп и Ага-оглы были удостоены избрания в Центральный комитет партии «Единение и прогресс», полуподпольной организации, которая со временем оформилась как левое, радикальное крыло движения младотурок, еще их называли иттихадистами (унионистами).

Иттихадисты проделали эволюцию в трех направлениях. Вначале они создали теорию идеологической власти. Реформаторы утверждали, что современному государству нужен культурный и образовательный фундамент. Они были истовыми приверженцами идеи меритократии, основанной на приобретении технических и научных знаний. Они были вполне светскими людьми. Им не хватало дерзости открыто выступать против ислама, более того, они сознавали, что именно эта могущественная религия служит объединяющим началом столь же могучей империи. В вопросах образования и языка младотурки сполна проявили себя как убежденные националисты. Они требовали упростить турецкий язык и письменность, очистить их от арабских и персидских заимствований, создать поэтический размер, исходя из законов турецкого языка, чтобы поэзия стала ближе и понятнее народу. Стихи самого Гёкалпа служили образцом новой народной поэзии. Вопросы языка стали чуть ли не главными темами в националистических журналах (Arai, 1992). Младотурки мечтали о бесплатном обязательном образовании на модернизированном турецком языке. Турецкий был провозглашен языком государственного просвещения, то есть инструментом принудительной ассимиляции, что характерно для всех органических националистов. Движение в основе своей было меритократическим. Вот кто впоследствии вошел в «триумвират». Талаат-паша родился в Болгарии, в семье новообращенных мусульман. Его мать омывала покойников, что считалось презренным занятием. Был учителем турецкого языка в еврейской школе, потом стал почтальоном и телеграфистом. Имел карьерный рост – стал старшим телеграфистом. Энвер-паша родился в бедном квартале Стамбула в семье мелкого железнодорожного чиновника. Поступил в военный лицей и учился блестяще. Образование завершил в Военной академии Генерального штаба. Джемаль-паша тоже вышел из низов. Его дед был палачом, отец – солдатом. Он тоже хорошо учился в военном колледже и сделал стремительную карьеру. В Османской империи родовая аристократия слабела, новая элита восприняла модернизацию через европейскую культуру, французский язык и дипломатию. Это вызвало конфликт поколений между старой элитой и младотурками. Вот как писал об этом Штюрмер: «Эти парвеню презирают турок благородного происхождения» (Stuermer, 1917: 255; Barton, 1998: 190–191; Derogy, 1986: 34–39; Mardin, 1971: 201; Shaw, 1977: гл. 4).

Меритократические идеалы младотурок находили поддержку, но их политика и идеология отчуждали даже близких им по духу албанцев, арабов и христиан. После их выхода из движения младотурки начали проводить политику отуречивания. К 1910 г. оформилась так называемая теория экономической силы. Иттихадисты отвергли экономический либерализм в пользу национальной экономики, возглавляемой органической национальной буржуазией, сцементированной государством во имя процветания государства. Заимствовав теорию немецких экономистов в традициях Фридриха Листа, они выступали за государственный протекционизм, отказ от свободной торговли и за вытеснение «иностранного» капитала, то есть христиан. Эта идеология была популярна среди многих мусульман, она изолировала армян и греков, она же вызывала противодействие со стороны либералов. Особый успех эта политика приобрела в 1912–1913 гг. после массовых бойкотов греческих и армянских торговцев (Adanir, 1998: 59–60; Kaiser, 1997; Keyder, 1987: 53–54; Zürcher,1998: 127–131). Ситуацию усугублял и земельный вопрос. Именно таким образом классовые противоречия сублимировались как этнонациональные.

Третьим направлением стала теория военного и политического господства на основе технократизма и централизации, следовавшая все той же немецкой модели. Технократами были все реформаторы, за централизацию выступала в основном титульная нация, но не национальные меньшинства. Младотурки формально поддерживали представительную демократию и сходились с либералами в том, что империя далека от совершенства. Появились голоса, утверждавшие, что только турки и мусульмане способны защитить мусульманское государство от внешнего врага. Это вело их в сторону органического национализма, признававшего полноправными гражданами лишь турок. Но в практической плоскости еще тревожнее был тот факт, что младотурки все более отходили от демократии. По сути, они становились милитаристами, исламистами и пантюркистами. Военные кампании на Балканах и в Северной Африке превратили часть младотурков в ястребов всенародной войны – фидаинов[36]36
  Фидаин в буквальном переводе с арабского – «человек, жертвующий собой во имя веры, идеи». – Примеч. ред.


[Закрыть]. Партизанские отряды Энвера-паши беспощадно уничтожали население Балкан. Империя содрогалась под ударами извне, и не удивительно, что радикалы настаивали на депортации сомнительных этнических меньшинств из наиболее уязвимых районов страны, а освободившиеся земли предполагали заселить коренными турками. Тем не менее и такая политика считалась вполне реформаторской, поскольку была направлена против стамбульского двора. Армяне, греки, арабы и турецкие либералы были не согласны с новыми веяниями, поскольку те ставили под угрозу исконные привилегии, предоставленные христианским общинам старым режимом (Astourian, 1995: 27–31; Shaw, 1977: 301–304). Турецкие националисты были удивлены резкостью их реакции. Сами себя они считали вполне свободными от национальных предрассудков. В их журналах появлялись пространные статьи об этническом многообразии, но мало что сообщалось об этнических конфликтах (Arai, 1992). В некоторых публикациях указывалось на необходимость создания новой тюркско-османской этничности, что предполагало принудительное изучение турецкого языка и не более. В тот момент еще не прослеживалось явного противостояния между различными этнонационалистическими группировками, претендующими на одну и ту же территорию (как указано в тезисе 3).

Радикализация младотурок, 1908–1913 годы

К 1906 г. режим султана утратил народное доверие, казна оскудела, вспыхивали мятежи против налогов, голодные бунты, солдаты требовали уплаты жалования. У двора уже не оставалось надежных войск для подавления массовых беспорядков. Реформаторы требовали конституционного правления, ссылаясь на пример революций в России (1905–1906 гг.) и Иране. Радикальные националисты (в том числе партия «Единение и прогресс» и националистические ассоциации турецкой культуры в Анатолии) активно участвовали в народных волнениях. Эти организации были солидарны с греками, армянами и либеральными фракциями парламента, поскольку разделяли их радикальные представления о фискальном и конституционном вопросах (Ahmad, 1982; Kansu, 1997: 29–72, 78–79). Фидаины партии «Единение и прогресс» и армянские националисты сражались бок о бок в анатолийском городе Ван против султанской армии. Арабские шейхи были более консервативны, поскольку исламский (племенной) статус калифа (шейха) был необходим для поддержания власти. В тот период мусульмане и христиане не стояли по разную сторону баррикад. «Единение и прогресс» и армянские националисты были хотя и с оговорками, но союзниками.

Иттихадисты нашли опору в младшем и среднем офицерском корпусе армии, расквартированном в Европе, в основном в Салониках, Эдирне (бывшем Адрианополе), Монастыре (ныне Битола в Македонии). 63 % ячейки партии «Единение и прогресс» в Салониках были офицерами. Почти все они были исламистами и турками. Нелегальная организация работала в подполье, накапливала оружие и вербовала бойцов. В 1908 г. они двинулись на Константинополь. Поддержанные уличными демонстрантами путчисты произвели полупереворот, направленный против султана Абдул-Хамида. Султан остался на троне, но власть его была ограничена (Kansu, 1997: 87–113, 221). Назвать это событие революцией можно лишь в узкоидеологическом смысле. Массового народного движения не было, крови пролилось немного, младотурки добились ряда уступок. Это было столкновение военной и политической элиты, без активного участия масс. Младотурки стремились восстановить конституцию, водворить мир и покой, но не хотели допускать к власти «темный и неразвитый» народ. Они делали ставку на меритократические реформы и секуляризацию, которые должны были цивилизовать страну и привести ее к демократии (Mardin, 1971). Энвер-паша живописал новый режим в довольно демократических и мультикультурных терминах:

Сегодня незаконное правительство свергнуто. Теперь мы братья. Отныне в Турции больше нет болгар, греков, сербов, румын, мусульман, евреев. Под одним голубым небом теперь живут гордые османы (Morgenthau, 1918: 18).

Некоторые греческие, албанские и болгарские повстанческие отряды добровольно сложили оружие в первые месяцы после переворота (Kansu, 1997: 100–101). «Единение и прогресс» и прогрессивные христиане объединились, поддержав конституцию. Была проведена чистка среди коррумпированных чиновников, восстановлена конституция, вышли из подполья политические партии. Состоялись полудемократические выборы. Мужчины-налогоплательщики старше 25 лет проголосовали за коллегию выборщиков, куда вошла местная знать. Выборщики избирали депутатов. В непрямых выборах участвовали и широкие массы, но их результат в значительной мере определила национальная элита. Избранный парламент делил власть с исполнительными органами. Эта полудемократическая система оставалась в основе своей неизменной до 1915 г. В таблице 5.1 дана подробная информация о представленных в парламенте партиях.

Следует отметить, что названия партий не всегда отражали их суть. Кандидатами от младотурок были все те же имперские сановники, успевшие вскочить на подножку уходящего поезда.

Таблица 5.1. Депутаты, избранные в Османский парламент в 1908 г. Указаны национальность и численность

Источник: Kansu, 1997: appendix 1.

Мои подсчеты несколько расходятся с выкладками Кансу в отношении численности партий, которую он приводит на страницах 238–239. Этническая и партийная принадлежность трех депутатов не определены (общее число депутатов парламента определить с точностью тоже невозможно). Турки, арабы, курды и албанцы были мусульманами. Болгары, сербы, греки и армяне – христианами. Греческие депутаты обычно голосовали списком. По социальным и экономическим вопросам они выступали как центристы и как консерваторы в поддержку монархии и сохранения системы миллета.

Некоторые депутаты переметнулись в другую партию, едва оказавшись в парламенте. Набрав голоса на популистских лозунгах, они присоединялись к правым. Таблица 5.1 указывает на преобладание независимых центристов, которые не являлись сплоченной фракцией. Большинство депутатов от «Единения и прогресса» (младотурки) были турками по национальности, при этом за них голосовало много евреев, армян, албанцев. Младотурки также пользовались поддержкой болгарских и армянских социалистов. Греки не примыкали к младотуркам, потому что желали оставить при себе традиционные привилегии миллета, арабы и курды, лояльные султану, тоже оставались в стороне. Партия «Единение и прогресс» имела сильное влияние в европейской части страны и в западной Анатолии. В восточной Анатолии армянские кандидаты, которые могли бы поддержать младотурков, уступили своим соперникам – турецким и курдским консерваторам (Ahmad, 1982: 405–421). «Единение и прогресс» апеллировала к более либеральным, менее религиозным слоям общества и находила поддержку среди нетурецких этнических групп. Фракция младотурков почти на две трети состояла из офицеров и учителей, в других фракциях их число не превышало и трети[37]37
  Кадровым армейским офицерам было запрещено выставлять свои кандидатуры на выборные должности, но это не распространялось на преподавателей военных колледжей. – Примеч. авт.


[Закрыть].

Члены других фракций чаще были юристами или крупными землевладельцами (включая арабских шейхов). Исламских муфтиев и улемов можно было отыскать во всех партиях, включая «Единение и прогресс», хотя высшие церковные иерархи поддерживали трон. Среди младотурок преобладало государственное чиновничество и деятели образования.

Парламенту не хватало консенсуса. «Единение и прогресс», как самая сплоченная фракция, могла провести тот или иной закон, лишь опираясь на независимых депутатов. Это требовало определенной изворотливости, не исключались и коррупционные сделки. Младотурки сохраняли поддержку разных этнических групп, а влияние двора падало. Но когда дело дошло до созидательных реформ, возникли трудности. «Единение и прогресс» поддерживала государственную централизацию и образование на турецком языке, христиане и некоторые мусульмане были против. Христиане, албанцы, арабы выступили в полной боевой националистической раскраске после того, как старый режим был побежден. И все же до 1913 г. не раз делались попытки примирения, ведь младотурки нуждались в любой поддержке. Они были немногочисленны и не очень влиятельны на общенациональном уровне. В большинстве городов реформаторы старались опереться на местную знать и церковь. Бывало и так, что рядовые руководители на местах не выказывали должной преданности идеям движения. Хотя проведенные чистки нанесли ощутимый удар по политической и военной бюрократии, влияние младотурок в армии оставалось шатким. Многие молодые высокообразованные офицеры никогда не были в бою и не имели должного авторитета среди солдат. В этнической сфере их План А (см. таблицу 1.1) из последних сил цеплялся за мультикультурализм: союз со всеми врагами султана, включая армян.

Дремлющий вулкан проснулся в следующем году. Вслед за армейскими мятежами в апреле 1909 г. последовали кровавые чистки в Киликии рядом с городом Адана. Толпа растерзала более 20 тысяч армян (и около тысячи мусульман). Не нашлось доказательств, что погромы были инспирированы двором или иными властными кругами в Константинополе. Некоторые свидетели считали, что за этой резней стояли радикальные младотурки из Салоник и лично д-р Назим (о нем мы расскажем позже) (Dadrian, 1997b: 246–247). Дадрян (Dadrian, 1992: 274–275) уверяет, что это кровопролитие стало генеральной репетицией тотального геноцида, к которому готовилась партия «Единение и прогресс», но не предъявляет никаких доказательств. Кеворкян (Kˆevorkian, 1999), в свою очередь, приводит доказательства, что местные младотурки (среди них журналисты иттихадистской газеты в Адане и партийные лидеры в Адане и Тарсусе) выступили подстрекателями погрома вместе с консервативными политиками, офицерами и духовенством. У некоторых были подозрения, что армяне готовят вооруженное восстание, многие в это верили, но вряд ли это было так. В любом случае вся информация контролировалась младотурками и, скорее всего, им удалось убедить константинопольские власти в своей правоте.

На подавление беспорядков были посланы войска, бунт был почти усмирен, но кто-то начал стрелять в солдат, и те присоединились к погромщикам. Положение было очень напряженным. Адана тогда был промышленно развитым и этнически разобщенным городом. Греки были крупными магнатами, армяне представляли собой среднюю буржуазию, специалистов, квалифицированных рабочих. Мусульман раздражало богатство их христианских соседей. Армяне, уехавшие за границу еще до начала событий, массово возвращались после подавления беспорядков и требовали возврата собственности, захваченной турками и курдами. В 1908–1909 гг. много мусульманских беженцев из Европы и с Кавказа начали заселять этот регион. Таким образом, этнорелигиозный конфликт имел серьезные экономические предпосылки. События в Адане очень напоминают кровавые мятежи, которые не так давно прокатились по Индии (см.: Brass, 1997; Tambiah, 1996). Эту тему подробнее мы обсудим в главе 16. Как и в Индии, в Адане ситуация была крайне напряженной, слепые фанатики сработали как провокаторы, произошли кровавые инциденты, спровоцировавшие насилие (молодой армянин застрелил двух турецких головорезов, которые на него напали), множились слухи, один зловещее другого, резня развернулась при попустительстве или подстрекательстве местных политиков, военных и полиции.

События в Адане выделяет то, что (в отличие от Индии) верховная власть не приняла сразу суровых мер для пресечения кровопролития и не наказала потом виновных. Кеворкян полагает (но не может доказать), что младотурки и были истинными вдохновителями этой бойни. Я же более склонен верить, что мятеж произошел из-за слабости и внутренних противоречий правящего режима. Младотурки еще не накопили сил и были вынуждены лавировать между либералами, исламистами и придворной бюрократией. И хотя младотурки были формальными союзниками армян, они считали, что, в отличие от турецких фракций, армянам больше некуда податься. Видимо, поэтому они не поспешили к ним на помощь. Три инстанции, расследовавшие обстоятельства, разошлись во мнениях, что еще раз подчеркивает раскол в правящих кругах. Военный трибунал обелил власти и во всем обвинил армян, две парламентские комиссии умудрились составить три разных доклада. Кабинет снял вину с армян, которых он признал «жертвами беспочвенных подозрений и провокаций».