Текст книги "История пчел"
![](/books_files/covers/thumbs_240/istoriya-pchel-160729.jpg)
Автор книги: Майя Лунде
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Я помотал головой, отгоняя это воспоминание.
Автобус наконец скрылся за поворотом. Мы одновременно опустили руки, не сводя глаз с того места, где его не стало видно, будто по глупости ожидая, что он вдруг появится вновь.
– Да, – проговорила Эмма, – ну вот и все.
– Все? Это ты о чем?
– Жизнь дает нам их взаймы. – Она вытерла слезу, которую ветер смахнул с ее левого глаза на щеку.
Меня так и подмывало сказать что-нибудь едкое, но я смолчал, проникшись к той слезе нешуточным уважением. Я просто развернулся и зашагал к машине. Эмма заспешила следом, тоже слегка понурившись.
Я уселся за руль, но больше ничего сделать не смог. Я так долго махал рукой, что теперь она совсем ослабела.
Эмма пристегнулась – с этим у нее было строго – и повернулась ко мне:
– А чего мы не едем?
Я попытался поднять руку, но не вышло.
– Он с тобой об этом говорил? – спросил я, глядя на руль.
– О чем?
– О том, чего ему хочется. О будущем.
Она немного помолчала. А потом тихо сказала:
– Он обожает писать – ты же знаешь. И всегда так было.
– А я обожаю “Звездные войны”. Но джедаем-то я от этого не стал.
– У него, наверное, какой-то особый талант.
– Так ты его поддерживаешь? По-твоему, он все отлично придумал, да? И так разумно? Прекрасный жизненный выбор? – Я повернулся к ней, выпрямился, стараясь выглядеть суровым.
– Мне просто хочется, чтобы он был счастлив, – ответила она.
– Хочется, значит.
– Да.
– Ведь ему надо на что-то жить. Зарабатывать. С этим что будет?
– Но учитель же сказал, что что-нибудь придумает. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза, и говорила совершенно искренне, ничуть не сердилась, потому что ни на секунду не сомневалась в собственной правоте.
Я сидел, стиснув в руке ключи от машины, и только сейчас вдруг почувствовал боль, однако ослабить хватку не получалось.
– А с фермой что станется? Об этом ты подумала? Она молчала. Долго. Отвела взгляд, погладила пальцами обручальное кольцо, сдвинула его чуть вверх, обнажив белую полоску, появившуюся там за двадцать пять лет.
– Нелли на прошлой неделе звонила, – сказала наконец она, но смотрела при этом не на меня, а вперед. – В Галф Харборс сейчас уже тепло, как летом. И вода в море – двадцать градусов.
Вот оно! Опять! Галф-Харборс. Название этого поселка обухом било меня по голове каждый раз, когда она упоминала его.
С Нелли и Робом мы дружили с самого детства. К нашему несчастью, они переехали во Флориду, и с тех пор уговорам конца не было: они не только ждут нас в гости в этом райском уголке неподалеку от Тампы, нет! Мы теперь просто обязаны туда насовсем переехать! Эмма то и дело подсовывала мне рекламу жилья в Галф-Харборс. Очень дешевого. Которое уже давно продавалось. Настоящий подарок! Дома с собственным причалом, бассейном, только что отремонтированные, выход на общий пляж и теннисный корт. Да сдался он нам, корт этот… Да, там и дельфины водятся, и дюгони – голову из окна высунешь, а они тебе уже ластами машут! Да кому они вообще нужны, дюгони эти? Как по мне, так уродливее зверя не сыскать!
Нелли и Роб ужасно хвастались. У них, мол, появилась целая толпа новых друзей. И сыпали именами: Лори, Марк, Ранди, Стивен. Я в них совсем запутался. Каждую неделю они все вместе отправлялись в местный дом культуры на завтрак – дескать, платишь пять долларов и получаешь кучу еды, тут тебе и блины, и бекон, и яйца, и жареная картошка. И нас они тоже уговаривали перебраться к ним поближе, впрочем, не только нас – они, видать, решили весь Отим перетащить во Флориду. Но я-то понимал, в чем суть. Там, на берегу глубоководного канала, Робу с Нелли было ужасно одиноко. Жить вдали от семьи и друзей непросто, и еще сложнее взять и уехать от всего, к чему за целую жизнь привык. К тому же лето во Флориде – самый настоящий ад. Духота, жарища и жуткие грозы по нескольку раз за день. Зимой-то там наверняка вполне терпимо, но после такого лета каждому захочется нормальной зимы, со снегом и морозцем. Эмме я об этом сто раз уже говорил, но она не сдавалась. Твердила, что пора нам сесть и решить, как мы будем жить в старости. Она все никак не могла понять, что я-то уже решил. Мне хотелось оставить после себя что-нибудь путное, наследство, а когда у тебя на старости лет только и есть, что древняя развалюха, которую и продать-то сложно, – это последнее дело. Да-да, я тоже почитал кое-что про рынок недвижимости во Флориде. Изучил вопрос, так сказать. И понял, что вовсе не случайно эти распрекрасные дома не разлетелись как горячие пирожки в первые же дни после того, как их выставили на продажу.
Нет, у меня был совсем другой план. Надо будет вложиться в ульи. Много ульев, намного больше, чем сейчас. Купить грузовик и несколько прицепов. Нанять постоянных работников. Заключить договоры с фермами в Калифорнии, Джорджии и, может, даже во Флориде.
И Тома привлечь.
Хороший у меня был план. Здравый и разумный. Том и оглянуться не успеет, как обзаведется женой и ребенком. И тогда мой план сработает: пчелы будут приносить доход, а Том к тому времени обучится вести дела. Возможно, нам даже удастся скопить немного деньжат. Времена сейчас ненадежные, а мне нужна уверенность. Лишь благодаря мне одному у этой семьи есть будущее. Но похоже, что никто, кроме меня, этого не понимает.
Сейчас, обдумывая этот план, я чувствовал усталость. Прежде он придавал мне сил и заставлял работать еще больше, но сейчас путь, который нам предстояло пройти, казался долгим и неудобным, похожим на дорожную колею, размытую осенним дождем.
Эмме я ничего не ответил – сил не было. Но я наконец-то вставил мокрый от пота ключ в зажигание. От ключа на ладони у меня осталась отметина. Пора ехать, иначе я просто засну. Эмма не смотрела на меня, она сняла обручальное кольцо и потирала белую полоску на пальце. Эмме никогда не удавалось меня обхитрить, но сейчас она готова была поставить на кон всю нашу жизнь.
Тао
– Может, выключишь свет? – Куань повернулся ко мне, бледный от усталости.
– Сейчас, только дочитаю. – Я вновь уткнулась в старую книгу о воспитании маленьких детей. Глаза резало, но спать мне пока не хотелось. Не хотелось засыпать, просыпаться и начинать новый день.
Он вздохнул и с головой накрылся одеялом. Прошла еще минута. Две.
– Тао… Я тебя очень прошу. Нам через шесть часов вставать.
Я не ответила, но просьбу его выполнила.
– Спокойной ночи, – тихо сказал он.
– Спокойной ночи. – Я отвернулась к стене.
Я почти провалилась в сон, когда почувствовала под ночной рубашкой его руки. Я инстинктивно оттолкнула их, хотя его прикосновения мне нравились. Разве он не устал? Зачем он просил меня выключить свет, если ему хотелось этого? Он убрал руки, но дышал по-прежнему быстро и прерывисто. Потом он кашлянул, словно подавив в себе что-то.
– У тебя… у тебя сегодня все в порядке было?
– В смысле?
– Ты забыла, какой сегодня день.
– Нет, не забыла.
Об этом я молчала весь вечер, надеясь, что он сам забудет и мне не придется это обсуждать. Он погладил меня по голове – на этот раз просто ласково, без вожделения.
– Ты как?
– С каждым годом немного легче, – ответила я, зная, что он, скорее всего, хочет услышать именно это.
– Очень хорошо.
Он еще раз провел рукой по моим волосам, а потом рука исчезла под его одеялом. Матрас чуть приподнялся – видимо, Куань, по своему обыкновению, перевернулся на живот. Затем он вновь пробормотал: “Спокойной ночи”. Судя по голосу, он отвернулся в другую сторону, а вскоре уже крепко спал.
А я нет.
Пять лет.
Пять лет назад моя мама уехала.
Нет. Не уехала. Ее выслали.
Мой отец умер, когда мне было девятнадцать. Самому ему было тогда чуть за пятьдесят, но чувствовал он себя не по возрасту плохо. Плечи, спина, связки – годы на деревьях ничего не пощадили. С каждым днем двигаться ему становилось все труднее. Наверное, кровообращение тоже нарушилось, потому что когда однажды отец загнал в руку занозу, вылечить рану уже не смогли.
Он долго отказывался идти к врачу. Спустя еще какое-то время врач добился разрешения выписать антибиотики, хотя старикам таких дорогостоящих препаратов обычно не выписывали. Но было уже поздно.
После его смерти мама на удивление быстро оправилась от потрясения. Она разумно рассуждала и с надеждой смотрела в будущее. Она еще не старая, и у нее вся жизнь впереди – мама храбро улыбалась, когда говорила это. Возможно, она даже замуж успеет еще раз выйти.
Но все это было лишь на словах. В жизни же она вяла, как соцветия, когда сезон цветения заканчивается. Взгляд ее напоминал ветер – поймать его было невозможно.
Вскоре она уже не могла ходить на работу и сидела дома. Мама и прежде была худой, а сейчас вообще почти перестала есть. Она начала кашлять, чихать, становилась все слабее и в конце концов заболела воспалением легких.
Однажды, когда я пришла навестить ее, она не открыла. Я долго звонила, но без толку. У меня были запасные ключи, поэтому я отперла дверь и вошла в квартиру.
Внутри все было чисто и прибрано, но из вещей осталась только старая мебель, принадлежавшая владельцам здания. Все мамины вещи исчезли – подушка, которую она подкладывала под спину, когда сидела на диване, деревце бонсай, за которым она так ухаживала, вышитое одеяло, которое складывала пополам, укрывая ноги, будто они у нее особенно мерзли.
В тот же вечер я узнала, что маму отправили на север. Наш региональный врач заверил меня, что маме там хорошо, и сказал, как называется лечебница, куда ее поселили. Мне даже показали снятый там небольшой ролик. Светло и красиво, просторные комнаты, высокие потолки и дружелюбный персонал. Но когда я попросила разрешения навестить ее, мне велели подождать, пока сезон цветения не кончится.
Спустя еще несколько недель мне сообщили, что она нас покинула.
Покинула. Именно так они и сказали. Словно она действительно встала с кровати и ушла. О ее последних днях я старалась не думать. Удушливый кашель, озноб, страх и одиночество. Почему она умерла именно так?
Но изменить что-либо было мне не под силу. Куань тоже так говорил. Я ничего не могла изменить. Он говорил это снова и снова, и я тоже постоянно говорила себе эти слова.
Пока почти не поверила.
Уильям
– Эдмунд?..
– Добрый вечер, отец.
Он стоял возле моей кровати, один. Сколько он находился в комнате, я не знал. Он изменился, стал выше, и в прошлый раз его нос показался мне чересчур крупным. В молодости носы растут в своем собственном темпе, опережая тело, но сейчас лицо тоже выросло и нос перестал так сильно выделяться на нем. Эдмунд стал красивым, эта красота всегда пряталась в нем. И оделся он элегантно, хоть и слегка небрежно: шарф цвета зеленого бутылочного стекла свободно спадал на грудь, челка была чуть длинновата – она хоть и красила его, но скрывала глаза. Ко всему прочему, он был бледен. Он что, не выспался?
Эдмунд, мой единственный сын. Единственный сын Тильды. Я довольно быстро понял, что этот мальчик безоговорочно принадлежит ей. С того самого первого дня, когда мы познакомились, Тильда не скрывала, что сильнее всего мечтает о сыне, так что, родив Эдмунда, она выполнила свое предназначение. Доротея, Шарлотта, а потом и остальные пятеро девочек навсегда остались в его тени. Я по-своему понимал ее. Семеро дочерей стали причиной постоянной головной боли. Их вечный визг, плач, хныканье, беготня, суматоха, кашель, смех, нытье и болтовня (даже такие маленькие девочки умеют изливать слова неразборчивым потоком) – я находился в плену этих звуков с раннего утра до позднего вечера, и даже ночью они не отпускали меня. Кто-нибудь непременно плакал, увидев страшный сон, кто-нибудь из них, одетый лишь в ночную сорочку, непременно приходил к нам в спальню, шлепая босыми ногами по холодному полу, и забирался в кровать, порой жалобно всхлипывая, а порой почти сердито расталкивая нас, чтобы улечься между нами.
Вероятно, они просто не могли не шуметь, и поэтому я лишился возможности работать, возможности писать. Ведь я действительно пытался, я не сразу отчаялся и махнул рукой на науку – здесь Рахм ошибался. Однако все мои попытки оказались тщетными. Я закрывал дверь в кабинет, строго заявляя домашним, что отец должен работать, а они обязаны проявлять уважение к его работе. Я обвязывал голову шарфом, дабы приглушить звуки, или набивал уши ватой, однако звуки не исчезали. Ничего не помогало. Шли годы, и у меня оставалось все меньше времени на собственные исследования, и вскоре я обратился в самого рядового торговца, чья единственная жизненная цель состояла в том, чтобы прокормить прожорливых и, казалось, ненасытных дочерей. Многообещающий биолог отступил, а его место занял изможденный, стареющий торговец семенами с уставшими от долгого стояния за прилавком ногами, голосом, охрипшим от бесконечных разговоров с покупателями, и пальцами, привыкшими пересчитывать деньги, которых вечно не хватало. И виной всему – маленькие девочки и производимый ими шум.
Эдмунд стоял неподвижно, будто парализованный. Прежде его тело напоминало море возле берега – ветер и волны, тревожные и беспорядочные. Это беспокойство было не только внешним – оно сидело в его душе. Никакому порядку он не подчинялся. Он мог показать себя добрым и великодушным мальчиком и принести ведро воды, а в следующую секунду вылить это ведро на пол, чтобы, если верить его собственным словам, получилось озеро. Увещевания не имели над ним власти. Когда мы повышали на него голос, он смеялся и убегал. Вечно в движении – таким он мне запомнился. Его крошечные ножки не знали покоя, он всегда старался сбежать подальше от своей очередной проказы, от перевернутого ведра, от разбитой фарфоровой чашки, распущенного вязанья. Когда подобное случалось – а случалось это нередко, – у меня не оставалось иного выбора, кроме как изловить его. Схватив сына, я вытаскивал ремень. Со временем я проникся ненавистью к шороху, с которым кожа терлась о ткань, к стуку металлической пряжки о пол. Ожидание было даже хуже самого наказания. Я брался за пряжку, вцеплялся в нее, этим концом ремня я никогда не бил, в отличие от моего отца – тот непременно старался впечатать пряжку мне в спину. Сам же я стискивал ее в ладони, так что потом оставались красные отметины. Темный ремень опускался на голую спину, и на белой коже расцветали красные полоски, похожие на стебли лиан. Других детей наказание успокаивало, а воспоминания о нем надолго застревали в их головах, предотвращая подобные ошибки в будущем. Но не Эдмунда. Он словно не понимал, что все его шалости приведут к ремню, и не видел взаимосвязи между озером на полу и поркой. Тем не менее я считал своим долгом наказывать его и надеялся, что сын чувствует и мою любовь, понимая, что у меня не остается иного выхода. Я наказывал – следовательно, был хорошим отцом. Я порол его, давясь рыданиями, обливаясь потом и стараясь унять дрожь в руках. Я хотел выбить из него беспокойство, но тщетно.
– Где все остальные? – спросил я, потому что дом показался мне на удивление тихим.
И тотчас же пожалел о том, что спросил. К чему мне другие – сейчас, когда он наконец зашел ко мне? Сейчас, когда мы с ним наедине?
Эдмунд слегка покачивался, точно не мог решить, на какую ногу перенести тяжесть тела.
– В церкви.
Значит, сегодня воскресенье…
Я попытался привстать, чуть приподнял одеяло, и в нос мне ударило мое собственное зловоние. Когда же я в последний раз мылся?
Впрочем, даже если Эдмунд что-то и заметил, то вида не подал.
– Ну а ты? – спросил я. – Почему ты сам остался дома?
Это прозвучало как обвинение, хотя на самом деле мне следовало поблагодарить его. Он не смотрел на меня – сидел, уставившись в стену над кроватью.
– Я… я надеялся, что смогу поговорить с тобой, – в конце концов проговорил он.
Я медленно кивнул, силясь скрыть бесконечное счастье от того, что вижу его.
– Хорошо, – сказал я, – очень рад, что ты пришел, я долго этого ждал.
Я попытался выпрямиться, но мои кости будто бы разучились поддерживать тело, и мне пришлось облокотиться на подушку. И даже для этого мне пришлось приложить усилия. Я подавил желание натянуть одеяло до самой шеи, чтобы приглушить запах. Зловоние, источаемое моим телом, было невыносимо. Почему я прежде не замечал, что мне необходимо принять ванну? Я провел рукой по лицу. Щетина, как всегда, густая, отросла на несколько сантиметров и превратилась в клокастую бороду. Я наверняка походил на пещерного человека.
Эдмунд посмотрел на мои ноги, торчащие из-под одеяла. Ногти были длинными и грязными. Я быстро втянул ноги под одеяло и сел.
– Так о чем, Эдмунд, ты хотел со мной поговорить?
Он старался не встречаться со мной глазами, однако вопрос задал без малейшего смущения:
– Скоро ли отец оправится от недуга?
Краска стыда бросилась мне в лицо. Тильда просила. Девочки просили. Доктор просил. Но Эдмунд – впервые…
– Я бесконечно благодарен тебе за то, что ты пришел, – сказал я, готовый вот-вот разрыдаться. – Я так хотел бы все объяснить!
– Объяснить? – Он провел рукой по волосам. – Мне не нужны объяснения. Я лишь хотел попросить тебя встать с постели.
Как я мог ему ответить? Чего он ожидал от меня? Я похлопал ладонью по матрасу, приглашая его присесть.
– Садись, Эдмунд. Давай поболтаем. Чем ты в последнее время занимался? (Он не сдвинулся с места.) Расскажи мне про учебу. Голова у тебя светлая, поэтому, надеюсь, в школе ты делаешь успехи?
Он ждал осени, готовился к ней, ведь именно осенью начиналась его учеба в столице. На учебу ему мы долго откладывали, но сейчас она, наверное, уже шла полным ходом. У меня вдруг кольнуло в груди. Деньги на учебу, наши накопления – а вдруг, пока я лежал тут, Тильда их потратила?
– Надеюсь, все идет своим чередом? Учеба тебе легко дается? – быстро спросил я.
Он кивнул – впрочем, без особой радости.
– Да, когда есть вдохновение.
– Хорошо! От вдохновения многое зависит. – Я протянул ему руку: – Садись же. Давай побеседуем по душам. Я так по тебе соскучился.
Но он не сдвинулся с места.
– Мне… мне надо идти.
– Всего несколько минут? – Я старался, чтобы голос мой звучал легко и непринужденно.
Он мотнул головой, отбросив челку, но на меня так и не посмотрел.
– Я должен заниматься.
Мне было приятно слышать, что он готовится к занятиям, и тем не менее – раз уж он пришел навестить меня – почему бы не уделить мне чуть больше времени?
– Мне просто хочется побыть рядом с тобой, – умолял я. – Всего минутку!
Он едва слышно вздохнул, но подошел ближе, присел на краешек кровати и протянул мне руку.
– Спасибо, – тихо сказал я.
Его рука была теплой и гладкой. От нее словно струился волшебный свет, она была мостиком, по которому до моего тела добралась здоровая кровь сына. Мне хотелось сидеть так вечно, но я уже видел в Эдмунде признаки его вечного беспокойства. Рука подергивалась, он заерзал и шаркнул ногами.
– Прости, отец. – Эдмунд резко поднялся.
– Ничего, – ответил я, – тебе не стоит извиняться. Я все понимаю. Тебе нужно заниматься – это ясно.
Он кивнул, не отрывая взгляда от двери. Ему хотелось поскорее покинуть меня, опять обречь на одиночество.
Он сделал несколько шагов, но потом вдруг остановился, будто вспомнив о чем-то, и повернулся ко мне:
– Послушай, отец… Когда у тебя вновь появится желание подняться с кровати?
Я сглотнул слюну. Эдмунд достоин честного ответа.
– Не в желании дело… Страсть, Эдмунд. Ее я утратил.
– Страсть? – Он поднял голову. Вероятно, это слово навело его на определенные мысли. – Значит, нужно вновь обрести ее, – поспешно проговорил он, – и позволить ей вести тебя дальше.
Я был не в силах сдержать улыбку. Такие высокие слова в устах беспокойного мальчика.
– Без страсти мы ничто, – сказал он с грустью, которой я никогда прежде не замечал в нем.
Не проронив больше ни слова, он вышел из комнаты. Я вслушивался в поскрипыванье досок под его ногами, а потом затихло и оно. Но, несмотря ни на что, мне казалось, что еще никогда раньше мы с ним не были так близки.
Рахм оказался прав: я пожертвовал страстью ради мирской суеты. И Рахма я потерял, потому что не проявлял страсти к своему занятию. Однако Эдмунд остался со мной, я по-прежнему мог доказать ему что-то, заставить его гордиться. Таким образом мы станем ближе друг другу. Я спасу честь семьи, и наша близость принесет плоды. Возможно, я даже вновь завоюю расположение профессора Рахма и нас станет трое: отец, сын и наставник.
Я перевернулся набок, сбросил одеяло с моего зловонного тела и встал. На этот раз окончательно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?