Читать книгу "Ибо кровь есть жизнь"

Устав от страны, где на долю его выпали злоключения столь ужасные и где все словно бы сговорились усилить суеверную меланхолию, воцарившуюся в его мыслях, юноша решился покинуть Грецию и вскоре прибыл в Смирну. Дожидаясь судна, что переправило бы его в Отранто или в Неаполь, он принялся приводить в порядок вещи, оставшиеся после лорда Ратвена.

Среди всего прочего обнаружился футляр с оружием для нападения, в большей или меньшей степени предназначенным для того, чтобы обеспечить смерть жертвы. Внимание юноши привлекли кинжалы и ятаганы. Обри вертел их в руках, разглядывая причудливую форму, но каково же было изумление юноши, когда он обнаружил ножны, отделанные в том же стиле, что и кинжал, найденный в роковой лачуге. Обри содрогнулся; торопясь проверить догадку, он отыскал клинок – и вообразите себе его ужас при виде того, что лезвие, невзирая на странную форму, и впрямь подошло к ножнам, что он держал в руке! Других доказательств взору не требовалось; Обри не отрывал глаз от кинжала; он все еще надеялся, что зрение его обманывает, однако необычность формы и переливы одних и тех же оттенков на рукояти и ножнах, не уступающих друг другу в великолепии, не оставляли места сомнениям; и на ножнах и на рукояти обнаружились капли крови.

Юноша покинул Смирну и уже на пути домой, оказавшись в Риме, первым делом распросил о юной леди, которую попытался некогда вырвать из порочных объятий лорда Ратвена. Родители пребывали в отчаянии: семья разорилась и впала в нищету, а о девушке не слышали со времен отъезда его светлости. Под влиянием стольких несчастий Обри едва не лишился рассудка; он опасался, что и эта дама стала жертвой погубителя Ианты.

Юноша сделался молчалив и угрюм; теперь единственное его занятие состояло в том, чтобы подгонять форейторов, словно от скорости его передвижения зависела жизнь близкого человека. Он прибыл в Кале; ветер, словно подчиняясь его воле, вскорости пригнал путешественника к английскому брегу; Обри поспешил в родовое гнездо и там нежные объятия и поцелуи сестры на мгновение словно бы изгладили из его памяти все мысли о прошлом. Если и прежде, трогательными детскими ласками, она завоевала его любовь, то теперь, когда в ней пробудилась женщина, она стала наперсницей еще более отрадной.

Мисс Обри не обладала неотразимой прелестью, что приковывает взгляды и вызывает восхищенные отзывы на великосветских приемах. В ней не было того мишурного блеска, что жив только в душной атмосфере запруженного зала. В синих ее глазах не вспыхивали лукавые искорки – признак врожденного легкомыслия. Было в этом взоре меланхоличное очарование, что проистекает не от пережитых несчастий, но от некоего внутреннего ощущения, присущего душе, что прозревает иной мир. Шаг ее не отличался той порывистой легкостью, с какой бездумные девы устремляются навстречу цветному мотыльку или оттенку, – ступала девушка степенно и неспешно. Наедине с собой, она хранила задумчивую серьезность, и улыбка суетного восторга никогда не озаряла ее лица; но когда брат ласково заговаривал с нею и в присутствии сестры тщился позабыть горести, что, как ей было известно, терзали его днем и ночью, кто променял бы ее улыбку на улыбку сластолюбивой Цирцеи? Казалось, что эти очи – это лицо – озаряются светом тех вышних сфер, к коим по праву принадлежат. Ей только что исполнилось восемнадцать, и ее еще не вывозили в свет; опекуны считали, что представление мисс Обри ко двору следует отсрочить до возвращения ее брата с континента, дабы брат по праву выступил защитником и покровителем девушки. Теперь же было решено, что следующий же великосветский прием в королевском дворце, до коего оставалось уже недолго, ознаменует вступление мисс Обри на «суетную сцену». Сам Обри предпочел бы затвориться в фамильном особняке и жить снедающей его меланхолией. Легкомысленные выходки незнакомых светских щеголей не пробуждали ни малейшего интереса в том, чей рассудок подвергся потрясению столь сильному в результате пережитых трагедий; но юноша решился пожертвовать собственным удобством ради блага сестры. Вскоре молодые люди прибыли в город и стали готовиться к приему, назначенному на следующий день.

Толпа собралась преогромная – приемов давно уже не устраивали, и все, кто мечтал согреться в лучах улыбки венценосных особ, поспешили туда. Обри приехал с сестрой. Юноша одиноко стоял в углу, не замечая никого вокруг, вспоминая, что именно в этом месте он впервые увидел лорда Ратвена, – как вдруг он почувствовал, что его схватили за плечо, и слишком хорошо знакомый голос прошептал ему на ухо: «Помни о клятве». Юноша едва набрался храбрости обернуться, опасаясь узреть призрак, готовый поразить его насмерть, и в некотором отдалении увидел ту же самую фигуру, что привлекла его внимание на этом самом месте в день первого появления Обри при дворе. Юноша глядел и глядел, не в силах отвести глаз, пока ноги его не подкосились; он был вынужден уцепиться за руку друга, и, пробившись сквозь толпу, вскочил в карету и поехал домой.

Обри нервно расхаживал по комнате, схватившись руками за голову, словно боясь, что мозг его не выдержит столь напряженных раздумий. Лорд Ратвен снова перед ним – обстоятельства выстраивались в жуткую последовательность – кинжал – клятва! Несчастный попытался взять себя в руки, он не верил, не мог поверить – мертвецы не оживают! Надо полагать, воображение вызвало из небытия тот самый образ, на котором сосредоточены все его помыслы. Не может того быть, чтобы перед ним и впрямь оказалось существо из плоти и крови! Засим юноша решил вернуться в общество; ибо хотя он и пытался распросить о лорде Ратвене, имя замирало у него на устах и ему так и не удалось получить новых сведений.

Спустя несколько дней Обри отправился вместе с сестрой на ассамблею к близкому родственнику. Оставив девушку под опекой почтенной замужней дамы, он укрылся в нише и предался мучительным раздумьям. Заметив, наконец, что гости уже разъезжаются, юноша очнулся и, выйдя в соседнюю комнату, нашел сестру в окружении кавалеров и дам, увлеченных беседой; Обри попытался пробиться к ней поближе, как вдруг некто, кого он попросил подвинуться, обернулся, и глазам юноши снова предстали ненавистные черты. Молодой человек рванулся вперед, схватил сестру за руку и торопливо увлек ее на улицу; у дверей путь им преградило скопище слуг, дожидающихся своих господ; и, проталкиваясь сквозь толпу, он снова услышал знакомый голос, прошептавший ему на ухо: «Помни о клятве!» Юноша не посмел обернуться, но, торопя сестру, вскорости возвратился домой.

Обри едва не обезумел. Ежели прежде мысли его поглощал один-единственный предмет, насколько же сильнее навязчивая идея владела юношей теперь, когда уверенность в том, что демон ожил, истерзала его ум. Знаки внимания сестры оставались без ответа, и напрасно умоляла она объяснить, чем вызвана столь резкая перемена. Обри произнес в ответ только несколько слов, ужаснувших девушку. Чем дольше он размышлял, тем хуже понимал, что следует делать. Клятва приводила его в замешательство: должен ли он оставить на свободе, среди дорогих ему людей, чудовище, – чудовище, тлетворное дыхание которого несет в себе гибель, – и не остановить его? В числе жертв может оказаться и сестра! Но если он нарушит клятву и объявит о своих подозрениях, кто ему поверит? Обри подумывал и о том, чтобы освободить мир от злодея собственной рукой; но ведь один раз демон уже насмеялся над смертью! На протяжении многих дней пребывал несчастный в таком состоянии: он запирался в комнате, ни с кем не виделся и ел только тогда, когда приходила сестра и с полными слез глазами заклинала Обри поддержать угасающие силы – ради нее! Наконец, не в состоянии долее выносить бездействие и одиночество, Обри вышел из дома и долго бродил по улицам, тщась бежать от преследующего его призрака. Со временем платье странника истрепалось, как вследствие лучей полуденного солнца, так и полуночной сырости. Теперь его никто не узнавал; поначалу с наступлением вечера он возвращался в дом, но позже взял за привычку укладываться там, где его настигала усталость.

Сестра, тревожась о его безопасности, наняла людей следовать за ним; но они вскоре отстали от бедняги, убегающего от преследователя самого быстрого – от мысли. Но вот поведение его снова резко изменилось. Потрясенный осознанием того, что он покинул всех своих друзей на милость дьявола, о присутствии которого они даже не догадываются, Обри вознамерился вернуться в общество, не спускать с Вампира глаз, и, невзирая на клятву, предупредить любого, с кем лорд Ратвен попытается сойтись поближе. Но стоило юноше появиться на пороге, его изможденный и в высшей степени подозрительный вид настолько бросался в глаза, а внутренняя дрожь казалась до того приметной, что сестра вынуждена была умолять его закрыть глаза на ее удобство и не появляться более в обществе, что оказывало на него воздействие столь пагубное. Когда же уговоры не помогли, опекуны сочли необходимым вмешаться и, опасаясь, что ум юноши повредился, решили, что пора снова взять в свои руки управление имуществом, доверенное им родителями Обри. Стремясь оградить своего подопечного от обид и страданий, коим он ежедневно подвергался в своих скитаниях, и желая помешать ему выставлять на всеобщее обозрение те приметы, что казались им свидетельством помешательства, опекуны наняли доктора: он поселился в доме и неусыпно заботился о пациенте. Обри едва замечал его: настолько одна-единственная кошмарная мысль поглощала его ум. Наконец душевное расстройство юноши сделалось столь заметным, что он уже не переступал порога спальни. Целыми днями он не вставал с постели, и, казалось, ничто не могло пробудить его от апатии. Он исхудал, глаза подернулись тусклой пеленой; узнавал он только сестру, и только в отношении к ней проявлял сердечную привязанность: при появлении мисс Обри больной порою вздрагивал и, схватив ее за руки и остановив на ней взгляд, приводивший девушку в отчаяние, принимался заклинать: «О, не касайся его – если ты хоть сколько-нибудь меня любишь – не приближайся к нему!» Когда же, однако, сестра спрашивала, о ком идет речь, в ответ звучало только: «Верно! Верно!» – и недужный опять погружался в апатию, пробудить от которой не могла даже мисс Обри. Так продолжалось много месяцев; наконец, по мере того, как год близился к концу, приступы бессвязного бреда случались все реже и реже, угрюмая задумчивость отчасти рассеялась, и опекуны отметили, что несколько раз на дню больной принимался подсчитывать что-то на пальцах и улыбался при этом.

Срок уже почти истек, когда, в последний день года, один из опекунов, войдя в комнату, заговорил с врачом о том, сколь прискорбно нынешнее плачевное состояние Обри, в то время как сестре его на следующий день предстоит сочетаться браком. Это привлекло внимание больного; он с тревогой спросил, с кем. Радуясь столь явному свидетельству просветления рассудка, коего, как все опасались, юноша лишился, опекун и врач упомянули имя графа Марсдена.

Полагая, что речь идет о юном графе, коего он прежде встречал в обществе, Обри остался доволен и еще больше удивил собеседников, выразив намерение присутствовать на свадьбе и изъявив пожелание увидеть сестру. Больному не ответили, но спустя несколько минут девушка присоединилась к нему. Казалось, что к юноше снова вернулась способность поддаваться влиянию ее обворожительной улыбки; он прижал сестру к груди и расцеловал ее щеки, влажные от слез, заструившихся при мысли о том, что брат снова ожил для изъявлений сердечной привязанности. Обри обратился к ней с прежней теплотой, принес поздравления по поводу брака с молодым человеком столь высокого происхождения и стольких достоинств; как вдруг увидел на груди собеседницы медальон; открыв крышку, к вящему своему изумлению, Обри узнал черты чудовища, так долго игравшего его жизнью. В приступе безудержной ярости недужный выхватил украшение и растоптал его ногой. Когда же дева спросила, зачем он столь безжалостно уничтожил портрет ее будущего супруга, Обри воззрился на сестру так, словно не понял ее слов – затем, сжимая ее руки и исступленно глядя на нее, заставил девушку поклясться, что она никогда не выйдет замуж за этого дьявола, ибо он… Но продолжения не последовало. Казалось, невидимый голос снова напомнил юноше о клятве. Обри резко обернулся, ожидая увидеть лорда Ратвена, но в комнате никого не было. Тем временем врач и опекуны, слышавшие весь разговор и возомнившие, что стали свидетелями нового приступа помешательства, вошли, отстранили недужного от мисс Обри и велели ей уйти. Юноша бросился на колени: он умолял, он заклинал отсрочить свадьбу всего на один день. Отнеся все происходящее на счет якобы владеющего им безумия, опекуны по возможности успокоили юношу и удалились.

Лорд Ратвен нанес визит на следующее же утро после великосветского приема, и, как и всех прочих, его не пустили. Прослышав о недуге Обри, он тут же понял, что сам является его причиной, но узнав, что молодого человека почитают сумасшедшим, с трудом скрыл ликование и восторг пред лицом тех, от кого получил эти сведения. Он снова поспешил в особняк своего бывшего спутника и, постоянно появляясь в доме и притворяясь, что нежно привязан к юноше и искренне заинтересован в его судьбе, мало-помалу склонил к себе слух мисс Обри. И кто бы сумел долго противиться его чарам? Он разглагольствовал о бессчетных опасностях и тяготах, выпавших на его долю, – умел сказать о себе, как о несчастном, ни в ком на земле не встретившем сочувствия, кроме как в той, к кому он обращался – уверял, что с тех пор, как узнал мисс Обри, снова стал ценить собственную жизнь, хотя бы только затем, чтобы внимать ее утешительным речам; словом, его светлость так хорошо овладел искусством змия, или, может статься, такова была воля судьбы, но только он завоевал расположение девушки. Со временем графский титул по старшинству перешел к нему, и его светлости предстояло войти в состав важного посольства, что послужило поводом ускорить брак (невзирая на плачевное состояние брата). Свадьба должна была состояться непосредственно перед его отъездом на континент.

Едва доктор и опекуны удалились, Обри попытался подкупить слуг, но безуспешно. Он попросил перо и бумагу; ему дали требуемое; он написал письмо сестре, заклиная ее, если она дорожит собственным счастьем, собственной честью и честью тех, что ныне покоятся в могиле, а некогда качали ее на руках и видели в ней свою надежду и надежду семьи, отложить лишь на несколько часов брак, на который он обрушивал страшнейшие проклятия. Слуги пообещали доставить письмо, но вручили его доктору, а тот счел разумным не тревожить более мисс Обри тем, что он почитал маниакальным бредом. Для прилежных домочадцев ночь прошла в хлопотах; с ужасом, который легче представить, нежели описать, Обри внимал шуму, свидетельствующему о ведущихся приготовлениях. Настало утро; до слуха больного донесся грохот экипажей. Обри едва не обезумел. Но любопытство слуг наконец одержало верх над бдительностью, и один за другим они выскользнули и комнаты, оставив больного под присмотром беспомощной старухи. Воспользовавшись возможностью, Обри одним прыжком метнулся к порогу и спустя мгновение оказался в зале, где собрались уже почти все приглашенные. Лорд Ратвен заметил его первым: он тут же приблизился к незваному гостю, силой взял его за руку и увлек из комнаты; от гнева юноша утратил дар речи. Уже на лестнице лорд Ратвен прошептал ему на ухо: «Помни о клятве, и знай: если сегодня твоя сестра не станет моей женой, она обесчещена. Женщины слабы!» С этими словами он толкнул молодого человека к слугам, что, упрежденные старухой, явились его искать. Но Обри уже не стоял на ногах; от ярости, что не находила выхода, лопнул кровеносный сосуд, и больного перенесли на кровать. Сестре об этом не сказали, боясь ее встревожить; появление брата в зале она не застала. Союз был заключен, и новобрачные покинули Лондон.

Слабость Обри усилилась, за кровоизлиянием последовали симптомы надвигающейся смерти. Юноша велел позвать опекунов своей сестры, и едва пробило полночь, он спокойно и сдержанно рассказал все то, о чем читатель уже прочел – в следующее мгновение Обри не стало.

Опекуны поспешили на помощь новобрачной; но прибыли они слишком поздно. Лорд Ратвен исчез, а сестра Обри утолила жажду ВАМПИРА!

1819

Эрнст Беньямин Соломон Раупах
(1784–1852)
Не будите мертвецов
Сказка

 
Мертвецов не пробуждайте к жизни,
С ними воцарятся зло и тьма.
Их дыханье жутко, как чума,
Прежней, солнечной, земной отчизне.
Да пребудет их уделом прах,
Хлад могильный, склепа сон бессрочный.
Мертвецы жа не отверзнут очи,
Не внушат живым смертельный страх.
Пусть покоятся во мраке ночи,
Позабыв о синих небесах.
Тщатся уничтожить все живое
Мертвецы, грозят увлечь с собою
Всякого, кто их нарушит сон:
Будет он на гибель обречен.
 

– Ты хочешь упокоиться навеки, возлюбленная моя? Никогда не пробуждаться более? Вкушать вечный покой после краткого паломничества на землю? О, возвратись! Верни в жизнь мою рассвет, сменившийся после ухода твоего хладными предутренними сумерками. Ты безмолвствуешь? Ты хочешь безмолвствовать вечно? Друг твой изнывает от тоски, а ты хранишь молчание? Друг твой проливает горючие слезы, а ты остаешься безучастной? Друг твой пребывает в отчаянии, а ты не заключишь его в объятия? Ах! Неужели саван к лицу тебе более, нежели расшитая золотом вуаль, что окутывала тебя при жизни? Неужели в могиле теплее, чем на ложе страсти? Неужели ласки смерти горячее и пламеннее, чем те, коими осыпал тебя друг твой? О, вернись, возлюбленная! Вернись, позволь прижать тебя к моей исстрадавшейся груди!

Так оплакивал Вальтер Брунгильду, возлюбленную и супругу своих юных дней, так сетовал он у ее могилы, в полночь, когда дух, возглавляющий дикую охоту, что бурей пролетает по небу, обрушил стремительный сонм чудовищ на облачные просторы, в свете полной луны, отчего тени этих зловещих созданий омрачили спящую землю, словно горестные мысли душу грешника; так оплакивал он свою возлюбленную возле ее склепа, под кронами высоких лип, прижавшись челом к хладному камню, на котором слегка покачивались тени листвы, точно образы изменчивых снов, что появляются и тотчас исчезают.

Вальтер был владетельным бургундским сеньором. Во дни своей пылкой юности полюбил он Брунгильду, которая затмевала красотой всех своих соотечественниц и которая была истинной дочерью породившей ее земли, во всем подобной своей матери, ведь на стройный стан ее ниспадали волнами черные как ночь кудри, оттеняя белизну кожи и румянец щек, что мог поспорить с закатом; очи ее напоминали не звезды, что взирают с ночного небосклона из бесконечной дали и отвращают дух от помышлений о земном, заставляя задуматься о вечности; нет, сияние ее очей было подобно блеску нашего привычного солнца, пробуждающего своим благодетельным теплом любовь между мужчиной и женщиной. Брунгильда стала супругой Вальтера, и оба они, преисполненные сил и страсти, вечно жаждущие все новых и новых наслаждений, всецело предались опьянению чувств, низринувшись в него, словно в бурный поток, и позволив увлечь себя; страсть настолько затмила их взоры, что жизнь они стали наблюдать словно обманчивый сон, точно сквозь кристальное стекло. Но лишь этот сон, один лишь этот сон именовали они жизнью, и одно лишь желание видеть этот сон вечно и тень этого желания, страх, что сладостный сон когда-нибудь завершится, по временам омрачали их чувственное исступление. Однако всесильные созвездия, которые ведают течением судеб и до которых, подобно обычному туману, не вознестись земным желаниям, равнодушно восходят и нисходят в вышине и неизменно подчиняют весь ход событий неумолимому времени. Так миновала и страсть Вальтера и Брунгильды – миновала тем быстрее, что хотя любовь Вальтера и пылала, подобно пламени, однако была столь же легкой и непостоянной, и, когда смерть отняла у него Брунгильду, душа его пусть и исполнилась скорби, но словно предчувствовала, что охватившая ее печаль не продлится долго. Воистину, так и случилось: вскоре место покойной рядом с Вальтером заняла другая супруга, Свангильда.

Свангильда тоже была хороша собой, однако природа, казалось, создавала ее по совсем иным образцам, заимствованным из других сфер. Золотистые ее кудри напоминали лучи неяркого утреннего солнца, белоснежные лилии на ее щеках окрашивались нежным румянцем, лишь когда ее волновало особенно глубокое чувство; стан ее был строен, все члены соразмерны, однако лишены пышности и нарочитой земной прелести; очи ее сияли, но струили свет звезд, в блеске которого хочется лишь тихо пожать руку возлюбленной или, самое большее, нежно обнять ее, а потом, не выпуская ее из объятий, вместе с нею возвести взор к небесам. Свангильда не могла погрузить своего супруга в сладострастный сон, но зато способна была наполнить счастьем каждый миг его дневного, сознательного существования. Неизменно ровная, серьезная, но всегда дружелюбная и любезная, неустанно радевшая о благе ближних, облагораживавшая все вокруг заботой о супруге, управляла она с утра до вечера домом, превратив его в подобие малой вселенной благодаря безупречно поддерживаемому порядку. В чертах всех ее подопечных запечатлелось глубокое довольство своей участью, ибо всякий знал, чего потребует от него и что принесет ему наступающий день. Ее мягкость сдерживала пламенную, безудержную натуру супруга, обозначив оной благодетельные рамки, а ее незамутненный дух вывел его из лабиринта темных, неутолимых желаний, смутных надежд и неясных чаяний назад, к свету и жизни. Свангильда родила Вальтеру двоих детей, сына и дочь. Девочка, подобно матери, была тихой и приветливой, она любила играть в одиночестве, но уже в самых играх своих обнаруживала ту возвышенную серьезность и ту глубину устремлений и помыслов, что будут отличать ее в зрелом возрасте; мальчику же были свойственны страстность и пылкость, он неустанно искал себе все новые и новые увлекательные занятия, чаял увидеть чужеземные страны, и лишь по той исключительности, с какой выбирал он благие намерения и достойные начинания, можно было узнать в нем мать; судя по его юным годам, он обещал сделаться истинным героем. Любовь к детям еще теснее сблизила Вальтера с супругой, и он счастливо прожил с нею несколько лет, а если иногда и вспоминал Брунгильду, то лишь с совершенным спокойствием, как думаем мы о друге юности, заброшенном судьбою далеко-далеко в иные края, но, насколько нам известно, довольном своей участью.

Однако облака рассеиваются, цветы вянут, песок утекает, и столь же непостоянны и переменчивы человеческие чувства, а значит, и само счастие. Мятежное сердце Вальтера снова принялось тосковать по ушедшей юности, исполненной мечтаний; страстная Брунгильда со всеми ее чувственными чарами вновь представилась его воображению и завладела всеми его помыслами; он принялся сравнивать прошлое и настоящее; и, подобно тому как фантазия неизменно чернит настоящее и превозносит лишь прошлое и будущее, прошлое рисовалось ему неизмеримо более привлекательным, а настоящее – неизмеримо более жалким и убогим, чем было в действительности. От Свангильды не ускользнула перемена в характере ее супруга, и потому она удвоила усилия, окружая его нежной заботой, управляя его домом, пестуя детей; так думала она вновь упрочить узы, что начали слабеть, но чем более стремилась она удержать его, тем более отвратительными находил он ее ласки и тем более оживал в его сознании образ Брунгильды, преисполняясь жаркой страсти. Только дети, которых любил он больше жизни, еще объединяли все более отдалявшихся друг от друга родителей, подобно гениям-хранителям, и составляли то слабое звено, что не давало окончательно разрушиться их непрочному союзу. Однако подобно тому как всякое зло в человеческой природе можно пресечь лишь в зародыше, пока оно еще не успело взойти, расцвести пышным цветом и стать уже неистребимым, так и безумная тоска вскоре овладела Вальтером настолько, что всецело его поработила; вскоре она уже без остатка подчинила себе его душу. Часто по вечерам, вместо того чтобы разделить ложе со своею супругой, отправлялся он к гробнице Брунгильды, оглашал безответными жалобами безмолвные могилы и обращал к глухой земле страдальческий вопрос: «Ты хочешь упокоиться навеки?»

Так лежал он однажды в полночь, распростертый на ее могиле, предаваясь тоскливым сетованиям, как вдруг на кладбище с близлежащих гор спустился волшебник, дабы отыскать там для своих таинственных снадобий колдовские травы, растущие только на могилах – последнем пристанище человека – и потому, как все последние вещи, обладающие магической силой и исполненные ужаса. Волшебник заметил оплакивавшего Брунгильду Вальтера и подошел к нему.

– Почто горюешь ты, безумец, – спросил он, – о распавшемся клочке нервов, жил и сосудов? Целые народы исчезли с лица земли неоплаканными, целые миры, сиявшие на небосклоне еще до сотворения нашей планеты, обратились в пепел и погибли, и никто не пролил по ним ни единой слезы; почто рыдаешь ты о смертном, упокоившемся под землей, вся жизнь коего – один миг, песчинка среди других песчинок, что пропадает без следа?

Вальтер поднялся на ноги со словами:

– Пусть миры оплакивают их собратья, я же, пылинка в солнечных лучах, буду проливать слезы по другой пылинке, ведь любовь – не вода и не огонь, не воздух и не земля, и потому весь мир не может вместить любви больше, чем ничтожная пылинка; а любил я ту, что упокоилась здесь.

– Неужели твои слезы пробудят ее к жизни? И есть ли на свете человек, который, воскресив дорогого умершего, вскоре не заставил бы его произнести: «Зачем оплакивал ты меня?»

– Ступай прочь! Кто бы ты ни был, любовь тебе неведома. О, если бы слезы мои растопили ее тяжкий земляной покров, если бы стоны и сетованья мои вновь пробудили ее к жизни! Она не пожелала бы вернуться в безмолвие могилы.

– О безумец! Неужели не содрогнешься ты при виде восставшей из гроба? Неужели ты все тот же, коего оставила она? Неужели время не запечатлело на лице твоем следов, не осыпало кудри твои сединой и ты избег его власти, подобно покойной? Неужели твоя любовь к ней не обратится в ненависть, если восстанет она из гроба?

– Этого не может быть! Скорее звезды низвергнутся с небосклона, а луна затмит солнце, чем моя любовь к ней обратится в ненависть! Если бы она восстала из могилы! Если бы я вновь смог прижать ее к груди своей! Мы бы тотчас забыли, что смерть и время разлучали нас!

– Безумие! Все это безумие, порожденное волнением крови и подобное тому, что вызывается винными парами! Я не хочу ввести тебя во искушение и вернуть тебе ее; ведь ты вскоре почувствуешь всю правоту моих слов.

– Вернуть мне ее? – вскричал Вальтер и бросился к ногам волшебника. – О, если ты в силах сделать это, если в груди твоей бьется сердце, внемли моим мольбам, растрогайся моими горючими слезами; возврати мне мою единственную земную любовь, свет очей моих: ты благословишь дело рук своих и признаешь, что совершил добро!

– Добро? – переспросил волшебник почти насмешливо. – Для меня нет разницы между добром и злом, ведь я признаю один закон – собственную волю; зло известно только нам, ибо вы вечно стремитесь к тому, что вам вовсе не надобно. Я могу вновь подарить ее тебе; но вопроси собственную душу: не раскаешься ли ты в этом, – и подумай, сколь неизмерима та пропасть, что отделяет жизнь от смерти, а ведь мое могущество хотя и способно перекинуть мост через эту бездну, но отнюдь не в силах устранить.

Вальтер хотел было заговорить и приступить к волшебнику с новыми мольбами, но тот прервал его:

– Довольно! Одумайся! Приходи завтра в полночь, но предупреждаю тебя: лучше не буди мертвецов.

С этими словами он исчез во мраке ночи. Опьяненный новой надеждой, Вальтер не мог уснуть на своем ложе; неистощимая фантазия рисовала перед его мысленным взором один прелестный образ за другим, одну картину упоительного будущего за другой, и увлажнившимися от счастливых слез глазами он следил за вереницей чудесных видений, быстро сменявшихся еще более чудесными. Весь день рыскал он по лесам, дабы ни одно воспоминание о недавнем прошлом не омрачило блаженную надежду вскоре увидеть ее, заключить ее в свои объятия, белым днем ловить ее взгляд, а во мраке ночи приникать к ее груди, и, так как эта мысль овладела всем его существом, мог ли он хоть на секунду усомниться в правильности своего выбора и прислушаться к предостережению вещего старца?

Едва только воссиявший на востоке Скорпион возвестил ему приближение полночи, он бросился на кладбище. Волшебник уже ждал его возле могилы Брунгильды.

– Ты все обдумал? – вопросил он Вальтера.

– О, верни мне прекрасную! – воскликнул Вальтер в пылу страсти. – Не медли, соверши благодеяние! Что, если я умру сей ночью, не увидев ее снова?!

– Что ж, – молвил старец, – подумай и возвращайся завтра в полночь; но предупреждаю тебя: не буди мертвецов.

В отчаянном нетерпении хотел было Вальтер броситься к ногам волшебника и умолить исполнить заветное желание, совершенно его измучившее, но тот уже скрылся из виду. До самого утра пролежал он, распростертый на могиле своей желанной, оглашая кладбище жалобами, еще более неистовыми и безудержными, чем обычно; днем, который показался ему бесконечным, он не находил себе места, бесцельно блуждал, погруженный в себя, словно преступник, только что совершивший свое первое кровавое деяние и терзаемый тяжкими сомнениями; а вечером звезды вновь застали его возле склепа. В полночь явился волшебник.

– Ты все обдумал? – вопросил он, как и за день до того.

– Что мне обдумывать? – бросился Вальтер ему навстречу. – Я ничего не хочу обдумывать, верни мне мою возлюбленную, я требую! Если же ты надо мной насмехаешься, то ступай прочь, пока я не покусился на жизнь твою!

– Еще раз предупреждаю тебя, – невозмутимо откликнулся старец, – не буди мертвецов.

– Не в холодной могиле должна она лежать, а на моей пылающей груди, в моих страстных объятиях!

– Одумайся! Ты не сможешь расстаться с нею до самой смерти, хотя бы душою твоею и овладели ненависть и отвращение! Есть лишь одно – ужасное – средство…

– Глупец, глупец, – перебил его Вальтер. – Неужели я возненавижу то, что люблю всем сердцем? Как преисполнюсь я отвращения к тому, к чему стремлюсь всеми фибрами души?

– Что ж, быть по сему, – ответствовал старец. – Теперь отступи в сторону.

Шепча заклинания, старик очертил вокруг могилы магический круг, и тотчас же на кладбище обрушилась буря, зашумели кроны лип, зловеще заухали неведомо откуда взявшиеся совы, чистые звезды целомудренно сокрыли лик свой, дабы не сделаться свидетельницами отвратительного зрелища, со вздохом отвалился от могилы камень и освободил проход к последнему пристанищу мертвых. Колдовскими, распространявшими опьяняющий аромат травами и кореньями, растертыми и смешанными со светлячками, осыпал волшебник могильный холм: немедля поднялся смерч, вошел в землю, а источавшие сияние светлячки, кружившие в нем, образовали над могилой огненный столп; вихрь же этот проникал все глубже и глубже в толщу холма, изымая оттуда землю, пока наконец полускрытая облаками луна не осветила гроб и крышка его не отверзлась с грохотом. Тогда старец излил в гроб кровь из человеческого черепа и промолвил: «Испей же, покойница, испей теплой крови, дабы в груди твоей вновь забилось сердце», – а потом окропил ее иным колдовским эликсиром и громовым голосом возопил, обращаясь к мертвой: «Сердце твое снова забилось, очи твои снова узрели свет, покинь же склеп свой!» И подобно острову, исторгнутому подземным пламенем из темных волн морских, точно под действием невидимых сил, из мрака могилы восстала Брунгильда. Старец взял ее за руку и подвел к Вальтеру, который потрясенно взирал на все происходящее, стоя поодаль.